Текст книги "Быт русской армии XVIII - начала XX века"

Автор книги: Сергей Карпущенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 33 страниц)

Поднялся еще один подпоручик, юный, безусый, с светлым жизнерадостным лицом. Он почтительно смотрел на командира и ждал его знака. Командир мило улыбнулся и по-военному как-то особенно грациозно кивнул ему головой. Эта улыбка командира, помню, произвела на меня впечатление; трудно описать ее; можно только сказать, что она была замечательно красноречива и ясно показывала, насколько этот человек любит свою полковую молодежь. Подпоручик предложил тост за своих сверстников и товарищей по оружию – за молодежь нашего полка, и, несмотря на выпитое вино, тост был совершенно приличный, остроумный, ни одного вульгарного слова или жеста…

Вскоре после обеда командир ушел, ему надо было куда-то ехать по делу, и надо было видеть, как внимательно проводили его офицеры. Мы снова уселись, но уже не за стол, а в разных углах гостиной, где подали нам ликеры и кофе. Для меня выбрали самое уютное место и не переставали ухаживать за мной. Место командира занял старшин полковник, и я сразу заметил, что все внимание, оказываемое офицерами командиру, сейчас же перешло к его заместителю… И думалось мне в эту минуту, откуда этот богатейший источник приличия и порядочности? Кто его насадил в этом блестящем полку? Какими традициями он развивался и укреплялся?

Сознаюсь, что я выпил, можно сказать, даже лишнее, выпил и ослабел; но я не опасался последствий: мне казалось, что я дома и окружен близкими людьми; я наверно знал, что они не оставят меня. Р. находился около меня и в своих заботах обо мне был до того прекрасен, что я не удержался и расцеловал его… Откуда явился экипаж? Меня бережно усадили и отвезли домой, в номер.

Долго в тот вечер я не мог заснуть. У меня слезы подступали от избытка чувств, и я все рисовал в своем воображении эти славные лица, этот привет и радушие, выказанные мне, темному человеку, но высокостоящему в их глазах товарищу по оружию.

Потом я был в опере, слушал Патти и Кальцоляри; видел Росси в «Гамлете», но, верите ли, господа, ничто, ничто не оставило во мне такого сильного впечатления, как этот чудный полк.

На другой день, часов в двенадцать, я еще был не одет и не мог никого принять. Лакей-татарин положил на моем столе три карточки моих вчерашних радушных хозяев: командира полка, председателя офицерского собрания и полкового адъютанта.

На этом месте полковник остановился и сделал глубокий вздох. Его рассказ тронул нас своей неподдельной искренностью.

– Да, – заметил генерал Б., – сколько есть прекрасных вещей в военном мире. Возьмите хоть этот полк и представьте себе участие его в деле с неприятелем… Я говорю о единстве и гармонии порыва, о красоте духа, сложившегося под влиянием таких богатых традиций. К сожалению, у нас нет гениальных баталистов, которые могли бы заставить трепетать сердца. Наша батальная живопись слишком шаблонна, академична и даже в более сильных реалистических образцах представляет что-то щемящее, тенденциозное… Сколько можно было бы изобразить высоких и сладких чувств, волнующих сердце воина, идущего в бой с товарищами, которых любишь, с полком, который обожаешь. Когда-нибудь народится художник, который набросает нам штрихами Рембрандта эти святые минуты, исполненные поэзии и счастья.

– Между прочим, господа, – сказал Б. после некоторой паузы, – как это важно, что между всеми полками и родами оружия укрепляется военное братство. В армии не должно быть розни или стремления к аристократизму: всякий офицер, раз он состоит на службе и имеет честь носить военный мундир, непременно должен чувствовать, что он дорогой товарищ каждому офицеру своей армии, независимо от родов оружия и петлиц. Это чувство чрезвычайно дорого каждому офицеру и имеет большое воспитательное значение. Отрадно видеть, что этот прекрасный принцип особенно поддерживается старыми, родовитыми полками. Пригласить к себе офицеров чужого полка, проходящего через город или прибывающего из другого лагеря на маневры, оказать изысканное радушие и гостеприимство заезжим офицерам – все это считается уже элементарным долгом военного товарищества и распространяется не только в офицерской среде, но и в солдатской. Можно сказать, что уже повсеместно замечается братское сближение кавалерии с пехотой и артиллерией, гвардии с армией. Если и найдутся офицеры, рисующиеся своим аристократизмом, считающие себя выше других, то, верьте мне, что это явление не имеет ничего общего с истинной чистокровной дворянской жилкой и может только свидетельствовать о недостатке воспитания, не только военного, но и домашнего. Мода на таких аристократов уже прошла; над ними смеются в военном обществе, и положение человека, который стремится изобразить из себя что-то особенное, весьма незавидно в смысле офицерского самолюбия.

Еще Б. не кончил своей речи, как нам сообщили, что к ужину ожидают известного генерала М. и что общество увеличится несколькими интересными лицами: приехали два молодых профессора академии, а затем явились еще друг хозяина, писатель Ф., и доктор Е., известный восточный путешественник. Известие о приезде генерала М. произвело некоторую сенсацию. Мы были его поклонниками с юных лет.

Как теперь помню, именно здесь, у генерала Г., будучи еще молодыми офицерами, мы впервые встретились с М., мысли и взгляды которого на военное дело наложили отпечаток на целое поколение офицерского корпуса, а меткие, остроумные слова, рассыпаемые им с кафедры и в обществе, цитировались в офицерских собраниях. Помню, мы вошли не без некоторого трепета, в наивном ожидании схватить и запомнить каждое его слово, но вышло совсем не то: мы увидели человека внушительного вида, крайне усталого, с оттенком какой-то особенной меланхолии в глазах, замечаемой на портретах классических писателей. Вместо живых слов и афоризмов мы услышали банальный разговор его с хозяином и то больше междометиями: «Ага!», «Так-так!», «Ишь ты!», «То-то оно и есть».

В описываемый нами вечер М. был несколько веселее, но тоже казался усталым и вел обыкновенный разговор. За ужином он несколько развеселился и шутил с хозяином, с которым был дружен.

– Вот это дело! – сказал он, распоряжаясь свежим, поданным в скорлупе омаром. – А вот где ты сардины берешь, чудак? Я уже тебе не раз говорил, что все консервы надо забирать у Дельмаса.

Увидав вошедшего в столовую приезжего полковника, он непременно пожелал сидеть рядом с ним. Он знал его уже давно и с восторгом слушал его рассказы, например о взятии Карса, находя в них художественную красоту.

– Вот настоящее, чистокровное российское воинство, не то что мы, кабинетная порода, – говорил М., указывая на полковника.

Когда стали разносить блюда, М. напустился на хозяина:

– Порядков не соблюдаешь: надо начинать со строевых: им первый почет, а потом уж нам – писарской команде…

После ужина общество разбилось на несколько кружков. В одном, состоявшем преимущественно из молодежи, говорили о последней статье в «Обзоре военной жизни», о фельетонах А-та, и прочее; в другом горячо спорили о конструкции флота (излюбленная тема для многих лиц, не принадлежащих к морскому ведомству); в третьем доктор Е. сообщал интересную этнографию малоизвестных африканских земель. Вдохновенный Ф., перелистывая альбомы, лениво отвечал на вопросы двух молодых офицеров, поклонников его симпатичного таланта. Наибольший кружок собрался около молодого профессора, развивавшего сложный философский вопрос и больше, чем следует, выставлявшего свою эрудицию. Генерал М. незаметно прислушался к этому разговору и вставил всего два слова – метких, остроумных, сразу очертивших предмет. Разговор сейчас же прекратился, и несколько секунд все находились в ожидании, что он еще что-нибудь скажет.

– Замечайте, замечайте, – сказал вполголоса Б. – Это бытовая дисциплина в ученом мире. Если бы М. вздумал говорить, сейчас бы камертон перешел в его руки. Положим, это – М., звезда в ихнем мире, но я вас уверяю, что если бы вместо него был здесь какой-нибудь выдохшийся старичок профессор, цитирующий отживших авторитетов, то и ему бы оказали то же самое уважение. Они гордятся этим. Они почти все, и старые и молодые, между собою на «ты»; но посмотрите, какие правильные отношения, какая сплоченность, как они берегут свое имя и не пускают в его среду людей сомнительного воспитания или тех, которые вздумали бы выезжать на шарлатанизме… Вы посмотрите на этих молодых профессоров: какие они славные, сколько у них этого духа, жажды знаний, и как приятно сознавать, что это наше, русское, родное ученое гнездо, которое, судя по этому духу, никогда не закоснеет. Посмотрите хоть на этого плотного молодого полковника, – от него так и брызжет российским складом… Я сейчас познакомлю вас с ним. Замечайте, с каким уважением они к вам отнесутся, как они интересуются строевым делом; ведь только неудачники из них – люди более или менее ограниченные – держат себя напыщенными олимпийцами и не пользуются популярностью в армии; но их не любят и здесь, – не любят за то, что они не восприняли школы…

Мы разошлись около трех часов ночи. Я и полковник проводили генерала Б. Ночь стояла лунная и морозная, напоминающая святочные рассказы Гоголя. Мы шли молча, прислушиваясь к хрусту снега и жалобным звукам гармоники какого-то запоздалого гуляки, и – странная случайность – все трое думали об одном и том же предмете.

Первым заговорил полковник.

– Странно, ваше превосходительство, – сказал он, – кажется, у меня с ним ничего общего нет, а между тем я всегда радуюсь, когда вижу его бодрым и здоровым, – какая-то внутренняя связь есть между этим человеком и армией. Мне кажется, что он еще долго проживет и многое сделает.

– О ком вы это? – спросил удивленный Б.

– Да все о нем же, о генерале М.

– Скажите на милость! Я сейчас сам о нем думал, и знаете, что мне в голову пришло? Мне кажется, что мы вступаем в фазис роковых политических осложнений и находимся накануне великих событий… Что будет? Как будет? Какую войну сулит нам начало двадцатого века? Трудно сказать; но я верю, что в трудную годину для отечества найдется у нашего царя человек, который скажет свое слово и сделает свое дело. Ну вот, ничем не выбьете у меня из головы, что этим человеком будет М.

– Верно, верно, ваше превосходительство, ей-богу, правда! – сказал полковник, сопровождая свое восклицание сильным, энергичным жестом. Мы крепко пожали друг другу руки и расстались до следующего четверга.

П. КОЧЕРГИН

НУЖДЫ РУССКОГО СОЛДАТА^[68]

Горький опыт заставил меня высказаться здесь о нуждах русского солдата. Мне как бывшему жеребьевому рядовому более, чем кому-либо, известны условия военной службы: «Кто в солдатах не бывал, тот и горя не видал». Да и близкое соприкосновение к солдатам дает мне право отметить здесь все то, что я видел и выстрадал. Верьте, что я не злорадствую, а душой и сердцем болею о воинских чинах, которые переносят материальную нужду, придя на службу без образования, без грошей в кармане и без поддержки со стороны родственников. Мне хочется прийти на помощь им, ибо их голос до сих пор остается гласом вопиющего в пустыне. Да не почтут мне во грех лица (скажут, взялся не за свое дело), узкое и близорукое упорство которых стоит за сохранение того, что отжило свой век и потеряло смысл, и извинят недостатки, какие здесь окажутся. Как сумел, так и сказал исключительно ради правды и дела на пользу Родины и армии.

Первый русский император Петр Великий, желая блага и процветания государству Российскому, учредил постоянное войско, обязанное защищать Русь от внешних и внутренних врагов. Содержа армию, наше отечество с тех пор является обеспеченным в самозащите. Но ныне не то, что было во время оно, от воина требуется большое умение и опыт, так как техника по военному искусству ушла слишком далеко. Ныне на войне все таинственно, рассеяно, далеко, невидимо (отвлеченно); борьба жестов воздушной сигнализации, электрических или гелиографических сношений. Теперь мало надежды на одну выправку и воинский вид солдата, нужна техническая опытность обращаться со скорострельными дальнобойными пушками, моментально заряжать ружья, пулеметы, подводить мины, фугасы, заграждения, ориентироваться по картам местности, с биноклем и т. п.

Обращаться с такими техническими усовершенствованиями должны знающие и умелые солдаты. Лихость и удалость кавалерии теперь почти не имеют значения на поле брани, а пословицу «пуля – дура, штык – молодец» нужно отнести в область преданий.

Боевой опыт последней кампании показал, что ныне не только от офицера, но и от солдата требуются самостоятельные и сознательные отношения к своим обязанностям и действиям^[69].

Чтобы не отстать, – урок задан, – нужно подготовлять русского солдата к современному бою, опытности в наблюдениях и находчивости. Кроме труда на это нужно положить кое-какие издержки. Труд и капитал, затраченные на армию, не пропадут даром.

Главная нужда нашего русского солдата – школа и материальные недостатки, препятствующие его развитию. То и другое следует поднять теперь же на необходимую высоту.

Общеобразовательных школ в России ныне не так уж мало, как это было 25 лет тому назад, и развитых до некоторой степени людей является на военную службу гораздо более, чем раньше, а специальные войска по-прежнему страдают отсутствием расторопных и сметливых людей. Причина – отсталый способ выбора и распределения новобранцев по частям войск. На старичке, уездном воинском начальнике, во время призыва новобранцев лежат две обязанности: он – член присутствия и блюститель военных интересов (военный приемщик), обязанный тотчас после слов «годен в строевую» предназначить новобранца в тот род оружия, куда он более способен по физическому и умственному развитию. Чтобы не сделать ошибку, воинский начальник должен спрашивать его самого и пользоваться для сего справками от волостных старшин, сельских старост и тому подобных лиц, всегда присутствующих при призыве. Воинские начальники во время призыва в большинстве случаев никаких списков не ведут. И вследствие отсутствия необходимого материала разбивку новобранцев производят на авось. Выстроят людей на дворе или в казармах и сортируют их на глаз, вытаскивая или выкликая по формулярам высоких в гвардию. При таком, можно сказать, огульном (не везде, но в большинстве) распределении люди получают несоответствующие назначения: тот, кому нужно служить в кавалерии, попадает в артиллерию, и наоборот. Покуда воинский начальник во время призыва исполняет две обязанности, распределение новобранцев будет страдать недостатками.

По окончании столь примитивной разбивки, продолжающейся всего день, два самое большое, люди отправляются в полки командами под начальством сверхсрочных кадровых унтер-офицеров, до «тонкости» изучивших правила сопровождения новобранцев в войска. Сверхсрочные кадровые унтер-офицеры не пользуются симпатией в кругу солдат и носят название «шкура». Кадровые унтер-офицеры Управления воинского начальника – бесполезная обуза правительства.

С момента выхода или выезда к месту назначения у людей является сильное желание узнать, что их ожидает на службе. Умеющие читать и писать стремятся во что бы то ни стало запастись подробным уставчиком, из которого можно было бы почерпнуть всю премудрость солдатской службы. Но, к великому сожалению, в продаже их нет да и изданными не значатся. Частные уставчики покупать запрещается, да и их достать негде. Магазин Главного штаба, откуда можно выписать, далеко: «Улита едет, когда-то будет».

Лет восемь тому назад я просил предложить новобранцам на сборном пункте учебник: «Друг молодого солдата».

– Не могу, – сказал воинский начальник, – не рекомендовано.

– Но ведь книжка военной цензурой просмотрена, – повторил я.

– Нужно циркуляром Главного штаба, – добавил полковник.

При отправлении людей я дал 10 экземпляров начальнику команды для добровольной продажи в пути новобранцам.

При возвращении вот что доложил мне унтер-офицер: «Когда мы сели в вагоны и когда мои новобранцы «очухались», стали грустить, я вынул учебники и стал им читать. До Новороссийска всю книжку прошли. В Новороссийске нас задержали на три дня. Нечего делать, скука – смерть. Соберу людей да и опять за уставчик. На пароходе до Батума мы и вовсе стали солдатами. Уставчики на пароходе у меня расхватали в один миг. А когда приехали мы в Мерв, то мои новобранцы знали «словесность» лучше всякого старого солдата, и не в долбеж, а примерами. Здороваясь, командир сразу заметил и меня благодарил.

С прибытием в часть начинается обучение молодых солдат. Для этого их разбивают на группы от 6 до 10 человек. Люди вручаются особым учителям – рядовым, ефрейторам и редко унтер-офицерам. Прежде всего заучиваются цитаты из уставов и титулование начальствующих лиц. Пресловутая словесность не так была бы трудна, если бы ее преподавал офицер. Учителя – нижние чины заваливают своих учеников сведениями, и деревенские парни запутываются окончательно в мудреных словах. Развить нашего парня можно, но нужна постепенность: «Он сер, но ум его не черт съел». Развивать их следует без принуждения, не все о службе – беседовать о деревне, о хозяйстве, о любви к родине и т. п. Кто должен вести такие беседы и увлекать простолюдина и невольно заставлять его мыслить? Специалистов нет. Офицеры деревни и хозяйства не знают. Да они вести беседы «по душам» с солдатами считают, можно сказать, за лишнее. Пренебрежительные отношения к солдату – не редкость. Прямая якобы обязанность офицера лишь наблюдать за обучением, искуривая бездну папирос от делового безделья, и заниматься хозяйственными делами и сопряженным с ним письмоводством. Для последней надобности выбираются лучшие «строевики», конечно, во вред боевым основаниям армии.

Срок для изучения солдатской премудрости дается четыре месяца, считая с 1 января следующего за призывом года. Люди же начинают прибывать с 15 ноября. Несмотря на столь продолжительное время и немудреную солдатскую науку, очень редкие достаточно усваивают и понимают требуемое. Объясняется это просто – нет в руках как у учащих, так у учащихся соответствующих программе учебников. Причина: части войск не могут выписывать уставов ввиду их непомерной дороговизны. По закону (циркуляр Главного штаба) войсковые части имеют право выписывать как официальные издания, так и все бланки только из магазина Главного штаба и военных типографий. Не имея конкурента, магазин и типографии назначают цену за «уставчики» такую, какую им заблагорассудится, причем, если уставчик обошелся военной типографии какой-нибудь грош-копейку, то за него назначают 20 копеек, если в 2–3 копейки – назначают 40 копеек и т. д. Частные издатели могли бы выпустить дешевые уставчики, да не могут на том основании, что приобретение уставов «неофициальных», «нерекомендованных» воспрещается.

Но если приобрести все официальные уставы, какие нужно знать солдату (выдержки), то на это требуется потратить минимум 10 рублей. Такую сумму израсходовать не только солдату, но и офицеру не под силу.

Не только за учебники, приказы и бланки, но и за прейскуранты свои военные типографии берут деньги. Однако далеко не все части заказывают бланки в военных типографиях; некоторые выписывают из частных типографий – и дешевле, изящнее, и бумага лучше. Ввиду отсутствия заказов, вследствие непомерно высоких цен, многие военные типографии идут в последнее время на хитрости. Еще в начале декабря требуют выслать в счет будущих заказов столько-то рублей, и тогда волей-неволей получай, что дают. Дороговизна уставов и бланков отражается на солдатском пайке.

Например, в частной типографии бланки исходящих-входящих бумаг, книги дежурного писаря и др. по новому письмоводству стоят за 1000 листов (бумага везде № 6) от 7 до 10 рублей, а в военной – от 20 рублей плюс пересылка багажом, отправка с извозчиком до станции, укупорка и т. п. Причем частная типография всякий заказ набирает вновь, а военная раз навсегда печатает миллион экземпляров, которые обходятся за тысячу от 3 рублей. Многие могут не понять – в чем дело? Всем хорошо известно, что в военных типографиях труд больше даровой, за права не платят, квартира, отопление и освещение от казны и т. п., а берут вдвое-втрое дороже, чем частные типографии и книжные магазины. Причина следующая: при главных и окружных штабах весьма много разных чинов, и нужных и ненужных. Все они пьют и едят по-столичному или расход ведут по большому окружному городу. К праздникам они больше нуждаются в деньгах. На выручку являются остатки оборотов типографии. Я знаю такой факт: полковник Г. лишь только успел принять должность старшего адъютанта, как ему поднесли наградные к Рождеству из учреждения, которого он еще в глаза не видал. Усомнившись в правильности назначения суммы, отправился к начальнику штаба генералу Г.

Будучи принятым на действительную службу в 1885 году, я обратился к воинскому начальнику с просьбой указать, какой выписать учебник. Полковник Плавский указать затруднился, то же он бы сделал и теперь. Во время состояния на сборном пункте я получил от делопроизводителя Бадьина засаленный учебник для унтер-офицера. Дорогой, во время следования в часть войск, этот учебник я выучил. И уже не более как через неделю сам читал лекцию пресловутой словесности новобранцам, которые, смотря на меня, улавливали каждое слово, произносимое мною, и в ту же минуту забывали и восстановить в памяти не могли только потому, что в руках не имели учебников.

Отсутствие в продаже уставов ставило в тупик призванных в последнюю войну не только нижних чинов, но и офицеров запаса. Врачи запаса при отсутствии справочников под руками буквально терялись. Книжные магазины официальных изданий не имеют, а выписывать из магазина Главного штаба нет времени. Таким образом и офицеры (врачи), и нижние чины ехали на войну, не зная новых уставов, на «авось, небось да как-нибудь».

ПРИМЕЧАНИЕ. В французских войсках приняты частные учебники, например, «Руководство пехоты» Анри Шарль-Лавуазеля, 906 страниц убористой печати, со множеством наглядных иллюстраций, стоит всего лишь 2 франка, при этом в шикарном переплете с тиснениями.

После срока, назначенного для обучения новобранцев, делается смотр командиром полка, начальником дивизии, корпусным командиром или командующим войсками округа. Достаточно знать наизусть: «что такое присяга, знамя, глаза на начальника, не частить, приклад выше и т. п.», и смотр сойдет великолепно. Но насколько люди развились умственно и как они понимают свой «маневр», внимания не обращается. Была бы внешность, выправка, а содержимое явится как бы само собой. Весь смотр проходит не более как в 30–40 минут и то в разговорах про награды, обход в назначении и т. п. Начальствующие лица, несмотря на приезд за 200–600, иногда и 1500 верст, всегда куда-то торопятся. Не успев выслушать ответ одного, спрашивают другого, третьего и т. д.

После лагерных сборов, в свободное от службы время, всех неграмотных солдат начинают учить грамоте. Для чего, как известно, в настоящее время в ротах и батареях существуют школы грамоты, но, к сожалению, лишь номинально. Горячо учили грамоте со времени основания ротных школ. Это было в 70-х годах. Потом энергия, охота у учителей стала ослабевать, и вот уже несколько лет как ротные школы запустели и опять требуют толчок. Напрасно некоторые домогаются увеличить срок действительной службы с целью сделать солдат грамотеями, а офицеров – учителями русской грамоты. В войсках, по моему опыту, могут выучить читать, писать и больше ничему; что пользы в том солдату и обществу? Зато начальству хорошо со старыми солдатами: пришел, повернулся и ушел!

Между тем инициатива учреждения ротных школ – гуманна. Не знаю почему, но грамотность до сих пор в полках (у старых начальников, получивших образование лишь в войсках) считается роскошью. Да, ей обучают как бы между прочим: то ли терпеливых офицеров нет, то ли охотников учителей не находится. Здесь нужна трудоспособность, а наши офицеры ее, к сожалению, имеют мало. За недостатком педагогов преподавание в некоторых ротных школах возлагается на «недорослей» или «дядек», зачастую полуграмотных или инородцев. Кроме того, нельзя сказать, чтобы военное ведомство уж очень заботилось о развитии нижних чинов. Это видно из того, что отпускается на обучение грамотности только 10 копеек на человека в год.

Дело, впрочем, еще не в том, что отпуск мал, а в его распределении по назначению. Несмотря на мизерную сумму, начальники частей отпускаемые для обучения гроши тратят на другие надобности, и волей-неволей приходится мириться с тем, что есть. Вот почему большая часть нижних чинов как пошли на службу неграмотными, идиотски тупыми, такими возвращаются и домой. Зато любой солдат обогащается на службе различными анекдотами, рассказами скабрезного содержания. В народе сложилась поговорка: «Солдат – враль».

В учебных командах дело обучения поставлено несколько иначе. Да и люди совсем другие, понимают, что им учиться нужно для получения «унтера»^[70].

Имея кой-какие гроши, они покупают и письменные материалы, и учебники на свой счет. Казенный отпуск в размере 50 копеек на человека разве можно признать достаточным? Но если употреблять и его целиком на дело, то люди имели бы всегда и бумагу для письменных задач, черчения и т. п., и даже учебники и новые уставы, которые теперь в учебных командах имеются в весьма ограниченном количестве.

В писарских классах на счет учебных пособий дело поставлено, должно быть, еще хуже. Получаемые деньги, по 4 рубля на каждого ученика в год, или записываются в хозяйственные суммы, или идут на дело общее и никак не на учебные пособия. Не редкость, что на один класс один устаревший учебник или допотопная арифметика. Присутствуя неоднократно на экзаменах, я убеждался, что людей вовсе не учат писарским обязанностям. И действительно, разве может делопроизводитель учить 10 месяцев за каких-нибудь 30–50 рублей? С учреждением писарских классов управления воинских начальников выиграли втройне: ученики являются помощниками писарям, рабочей силой и экономят на отпуске денег на учебные пособия. Со времени основания писарские классы не имели правильной постановки и не сегодня завтра должны упраздниться.

Если не лучше, то наравне с писарскими классами обставлены при некоторых лазаретах фельдшерские школы. Лет десять тому назад фельдшера, кончившего курс этих школ, принимали на службу в земство наравне с фельдшерами, окончившими курс в специальных фельдшерских школах. Но ввиду неудовлетворительной их подготовки прием в гражданские лечебные заведения прекращен. Воочию мне приходилось видеть, как обучаются простолюдины фельдшерскому делу, латыни. И действительно, что может деревенский парень в каких-нибудь 6–8 месяцев постигнуть по медицине?

Пройдя все стадии примитивного образования при строгой экономии от скудных отпусков, люди немного успокаиваются, и с этого времени они становятся несколько свободнее. Считая недостаточным пройденного, люди приобретают книжки, учебники, уставчики на свой счет и читают, когда им есть время, а времени хоть отбавляй: сегодня назначили в караул, послезавтра – на дежурство, а там – вестовым и т. д. Заниматься делом нельзя, читать нечего, поневоле спишь, говорят нижние чины.

Пользуясь свободным временем, люди, имеющие деньгу, идут в театр. Всем известно, что театр – школа для народа. Очень жаль, что солдатские спектакли у нас мало прививаются, и даже за последнее время о них не слыхать. Многие нижние чины любят театральные представления, но не бывают в разумном учреждении по неимении средств или вследствие стесненных местных правил. Жаль, что нет для них льгот и точных повсеместных узаконений. В столицах театры посещаются нижними чинами по правилам, указанным в уставе внутренней службы, тогда как в провинции всякий начальник гарнизона объявляет свои правила, и зачастую нижние чины всех рангов не допускаются даже в местные общественные сады, где нет ни шансонеток, ни буфетов, где просто гуляет публика и играет своего же полка хор музыки.

ПРИМЕЧАНИЕ. Цель учреждения полковых хоров – на войне подбадривать, а в мирное время разгонять тоску у солдат, тогда как наши музыкантские хоры – доходная статья полка. В любом вертепе можете встретить военный хор. Истомленные на вид мальчишки в военном одеянии дудят чуть не до утра, ублажая сытую публику. Невольно задаешь себе вопрос: неужели так надо? Часто эти хоры командируются в уездный город тешить дедушек и там поступают в распоряжение Тит Титычей – «Играй, мы деньги платим!». И бедные музыканты играют, что называется, без передышки. Зачастую в музыкантских хорах, ублажающих в вертепах сытых людей, можно встретить детей, состоящих в обучении «музыкантскому искусству».

Где же быть нашему воину? Можно подумать, до какой низости пал наш солдат, если его даже и в сады без буфетов и открытых сцен, так сказать, в безгрешное отдохновение, не пускают (даже унтер-офицеров); ему невольно подсказывают; место тебе на «дне», иди туда, где получишь и болезнь и омерзение. Против посещения нижними чинами садов не кто иной, как сами офицеры, которым не хочется видеть «серую скотину», гуляющую рядом с собою. Одни высказывают, что солдаты держать себя не умеют, другие – солдат грязно ходит; за одежду, какую он носит, стыдно становится и т. д.

Во избежание, надо полагать, солдатского шляния в некоторых частях устроены унтер-офицерские собрания и чайные с буфетами.

– Помилуйте, чего еще? У нас есть унтер-офицерские собрания. В какой армии вы можете встретить эту роскошь? – сказал мне один пожилой полковник.

Интересуясь подобным учреждением, я в одном из собраний имел счастье быть. Осмотрев помещения и опросив кое о чем, я, не во гнев будет сказано, пожалел помещение, которое занято собранием, ибо оно пропадает даром. Быть может, где-нибудь и существуют солдатские собрания, душу отводящие заведения не без пользы правительству. Здесь я, между прочим, заметил в углу ящик с песком, шкафы с чем-то: читальной комнаты с газетами и журналами не нашел. Зачем кричать и зачем смущать людей полезными учреждениями? Даже не имеется простых, весьма полезных игр, как-то:

1. Кегельбана.

2. Лото, домино.

3. Бильярда.

4. Шахмат.

5. Чайное довольствие даром не отпускается.

6. Велосипедный спорт совершенно отсутствует.

7. Крокет, лаун-теннис (в лагерях).

Игры, какие бы они ни были, развивают солдата и физически и умственно. За неимением безгрешных игр наш солдат свободное время употребляет на разгулы по трактирам, чайным или слушает анекдоты скабрезного содержания. В праздничное время, в особенности в лагерях, солдату и вовсе скучно без развлечения. Одно развлечение – купаться, если есть вода^[71].