Текст книги "Быт русской армии XVIII - начала XX века"

Автор книги: Сергей Карпущенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 33 страниц)

Походный провиант – сухари и некоторые другие продукты – мог переноситься солдатами и на себе, за спиной, – в 1711 году Б. П. Шереметев приказал: «Провиант поделить поровну по полкам, а как провиант, так и мясо, нести на себе». Для этой цели служили воинам мешки-котомки, но уже в период Северной войны солдат обогатился и ранцем.

Понятно, что тащить за спиной можно было запас продовольствия на несколько дней, но месячный провиант перевозился. В рапорте командира Смоленского полка говорится о конском парке этой части в 49 лошадей, их-то и впрягали в телеги, перевозившие продукты. Для возки подвижного магазина в середине века пользовались фурами, сделанными по «малороссийскому обыкновению», в которые впрягались 4 лошади или 2 вола. Волы, между прочим, сами являлись «запасным провиантом», потому что в случае необходимости волы закалывались и шли солдатам в пищу.

Особое внимание придавалось таре, в которой перевозили провизию. Теперь хлеб, соль и другие продукты не защищали надежные крыши магазинов, и дождь в ненастную погоду мог разделаться с подвижным магазином столь же быстро, как и огонь с постоянным. Вот поэтому и клались на телеги-фуры только надежные, без заплат, кули, часто двойные, чтобы не протерлись в тесном и часто долгом соседстве друг с другом. Дно провиантских фур предварительно выстилалось рогожами, укрывавшими потом и кули с хлебом от непогоды. А соль – компонент солдатского меню огромной важности – перевозилась в плотно закупоренных бочках. Чтобы больше не возвращаться к сухарям, сообщим, что долгое их употребление оказывало крайне вредное действие на здоровье воинов. Тот самый австриец Парадеу, что оставил нам красочное описание русского обоза, сообщает: «…их желудок не переваривает сухарей с водой (об извозчиках. – С. К.); то же можно сказать и обо всех солдатах, страдающих постоянным расстройством желудка; при моем отъезде было более 10 000 больных, их клали по 4 и 5 человек на одну небольшую телегу, на которой едва 2 человека улечься могут, разумеется, их клали друг на друга; телегою управлял человек, едва освободившийся от болезни, похожий более на мертвого, чем на живого».

Далее, изучая рапорт подполковника Смоленского полка, узнаем, что захваченного из Вильны провианта хватило до Ковны, а за это время полк успел пройти более 200 километров. В Ковне снова запаслись провизией и двинулись в сторону Польши, попутно занимаясь во встречавшихся по дороге местечках сбором продуктов. На каком основании? Надо думать, что недостаток в хлебе восполнялся с помощью так называемых реквизиций, когда провиант «сбирался» или просто безвозмездно с выдачей справок – квитанций, или за него давали очень мало денег. Военный историк А. З. Мышлаевский пишет, что реквизиции были мерами вынужденными, и к ним прибегали редко, преимущественно в Ливонии, Финляндии и отчасти в Литве, по которой и шагал тогда Смоленский полк. Именно недостаток в хорошо снабженных магазинах на этой «чужой» территории и вынуждал прибегать к реквизициям, которые вообще коренятся в практике ведения войн той поры в Европе. Но еще Петр I предостерегал своих полководцев не злоупотреблять этим варварским методом кормления. «Идучи сквозь Курляндию, – писал царь Борису Петровичу Шереметеву, – под смертью всем, а паче начальным, чтоб никакого разорения и озлобления курляндчикам не делали, и не озлобляли, и ничего б не брали, разве по нужде крайней провианту» (1705 год).

Зато уж неприятельский провиант безо всякого сомнения зачислялся в разряд военной добычи и поступал в полное распоряжение победителей. Немало продуктов питания находили русские солдаты в обозах, лагерях врага, в магазинах покоренных крепостей. Старались удержать солдат от разграбления «трофеев», тут же приставляли караул к найденным запасам, чтобы перечесть потом и включить «в приход». Но перво-наперво старались определить, не отравлен ли провиант злокозненной неприятельской рукой, и для этой цели обычно пользовались домашними животными. Кстати, захваченная у неприятеля скотина тоже поступала в распоряжение победителей, но мясом накормить спешили больных и раненых. Не пропадали и кожи съеденных «трофейных» животных – полковое командование пускало их в продажу, а вырученные деньги шли на нужды нижних чинов. Из отбитого у врагов провианта выделялась часть для прокорма пленных, и уж коль заговорили о них, скажем два слова о пище тех русских, кто освободился из вражеского плена. Несколько подробнее об этом расскажем в следующем очерке, а покуда ограничимся красноречивой выдержкой из Провиантских регул 1758 года: «Оным в рассуждении их полонного терпения и что из них многие, содержась долговременно, нестерпимые мучении в заключении имели, штаб– и обер-офицерам на денщиков, а прочим подлежащий им провиант, когда они возвратятся и просить станут, за все то время, сколько они в полону пробудут, подлежащий им провиант в натуре или за оный деньгами, смотря по обстоятельствам и состоянию времени, выдавать…»

Но вернемся к анализируемому рапорту. Видим, что посылались дорогой солдаты с офицером «для молотья ржи и печения хлебов». На самом деле не только в походе, да еще за пределами России, но и дома, на квартирах, полкам приходилось получать из магазинов не муку, а зерно. Случалось же, что солдаты в военной обстановке просто скашивали спелую рожь, обмолачивали, мололи и пекли из нее хлеб. Хорошо еще, если средств для помола имелось достаточно, рядом находилась крестьянская мельница. Но в некоторых районах их было недостаточно, и, чтобы выйти из затруднительного положения, фельдмаршал Шереметев издал по армии инструкцию, приказывающую заводить в полках ручные жернова и «имать те жернова в селах и деревнях, где сыскать возможно».

Но, как видно, требование это не исполнялось безоговорочно, потому что о необходимости заводить жернова Шереметев повторял еще раз, а потом и сам Петр обратил внимание Александра Меншикова на плохое обеспечение войск средствами для помола зерна. В чем крылась причина, сказать сегодня трудно: или негде было раздобыть на все войско огромное количество ручных, малопродуктивных мельниц, или сами солдаты не хотели связываться в походе с тяжелыми камнями жерновов, – не знаем. Однако результаты отсутствия мельниц не заставили себя ждать. В 1712 году в русских войсках, воевавших в Померании, вдруг резко возросла заболеваемость солдат. «Ныне, – сообщали Меншикову, – 419 человек больных, между которыми кровавым поносом многие болезнуют». Врачебное расследование показало, что причиной массового заболевания оказалось употребление солдатами в пищу пареной ржи из-за отсутствия мельниц, на которые они, как видно, надеялись и не позаботились о ручных жерновах. Пришлось есть немолотую рожь.

А воз нерешенной проблемы еще долго оставался на прежнем месте. В 1733 году во все полки был разослан указ президента Военной коллегии генерал-фельдмаршала Миниха, который, проявляя заботу о здоровье воинов, строго приказывал обзавестись необходимыми для самостоятельного помола средствами. Но Ми-них пошел дальше своего знаменитого предшественника Шереметева. Теперь полкам предлагалось строить в местах расположения частей ветряные или водяные мельницы, «где для молотья ржи публичных мельниц не имеется». Но могло случиться так, что поблизости не было пригодного для постройки леса, но фельдмаршала это обстоятельство не смущало – рекомендовалось покупать его на «остаточные» провиантские суммы. Эти мельницы должны были находиться в ведомстве командира части, а на содержание и починку их следовало брать с каждой четверти перемолотого зерна по 2 копейки из солдатского жалованья. Но и этим не ограничивались «предложения» указа. «А ежели во время осады, – говорилось в нем, – на вышепомянутых мельницах ржи молоть будет невозможно, а иные могут быть повреждены, и для того иметь в каждом гарнизоне в запасе ручных жерновов на каждое капральство (взвод. – С. К.) по двое или построить на те остаточные деньги мельницы такие, чтоб лошадьми молоть было можно».

Но всякий приказ хорош только тогда, когда он исполняется. Было, есть и будет много приказов, требования которых строятся на плохой осведомленности о реальном положении вещей. И вот, уже в том же году, Военная коллегия стала получать рапорты с мест о том, как продвигается строительство полковых мельниц. В Санкт-Петербурге с удивлением и неудовольствием узнали, что ни в одном из полков к их сооружению и не приступили. Объяснения были самыми разными, но преобладал следующий аргумент: в местности, где расположилась на «вечных» квартирах войсковая часть, имеются в достаточном количестве обывательские мельницы, на которых «могут солдаты молоть без нужды». Некоторые командиры полков ссылались на отсутствие пригодных для строительства мест, другие объясняли свой отказ тем, что провиант на полк обычно получается из магазина в муке. Были и такие, кто не мог приступить к строительству за неимением свободных денежных сумм, из-за нежелания отвлекать солдат на стройку от их обычных воинских обязанностей или удерживать их личные деньги для будущих ремонтов мельниц, на помол зерна.

Но в отношении приказа обзавестись ручными жерновами в Военную коллегию поступили тоже очень разные суждения. Некоторые на самом деле признавали их полезность в военное время и рапортовали Миниху об их покупке, но другие просто отказывались заводить ручные мельницы, ссылаясь на то, что в округе довольно обывательских ветряных или водяных.

Итак, солдаты Смоленского полка, маршируя по Литве, отыскали где-то поле с неубранной рожью, скосили ее, обмолотили, перемололи имеющимися, пусть в небольшом количестве, ручными жерновами и выпекли хлеб. Но как можно было сделать это в походных условиях? Стоя на квартирах – у обывателей или в слободах – неважно, – для печения хлебов пользовались или хозяйской, или казарменной русской печью. Но в походе, на марше только у местных жителей и можно было разыскать «стационарные приспособления» для печения хлебов, и если съедались сухари, если они просто настолько опротивели, что нужно было срочно печь свежий хлеб, но при этом не имелось вблизи селений с избами, в которых были печи, солдаты все же из положения выходили. На бивуаках, в лагере строились временные печи для печения хлебов. В 1741 году, когда началась война со Швецией, ваши войска, что расположились в Выборгском уезде лагерем, не могли устроить печи из-за песчаной, нетвердой почвы, и приходилось возить муку в Сестрорецк, где хлеб выпекался в печах мастеровых людей оружейного завода.

Какими были эти импровизированные походные печи, мы не знаем. Надо думать, что способов устройства временных печей немало было выдумано в предприимчивой, умелой, способной устроиться в любых условиях среде русского воинства. Вот один из способов, описанный все тем же А. Т. Болотовым, на которого мы и дальше не раз сошлемся: «Как тут был заготовлен провиант, то должны мы были оный принимать и печь себе хлебы. При сем случае случилось еще нам печь хлебы сии в земляных печах и растворять квашни в ямах: зрелище до того невиданное и по новости своей любопытное. Мы, увидев помянутые ямки и в них в рогожах и в мешках растворяемое тесто, а для печения хлебов другие, выкопанные наподобие нор, дивились и не хотели верить, чтоб могло выйти что-то хорошее, но удивление наше увеличилось, когда увидели после хлебы и сухари столь хорошие и вкусные, что таковых мы до того времени не едали».

Читаем дальше рапорт подполковника Смоленского полка и узнаем, что за время марша из 996 нижних чинов части дезертировали 88 человек, и автор отчета простодушно выдал нам причину побегов, недоумевая, отчего бежали люди, если «в иных местах было провианту не нужда». Да, не может быть сомнений в том, что основным поводом к побегу на марше по Литве, являвшейся театром военных действий, а потому и «оскудевшей», были недостатки в обеспечении солдат едой. Солдаты покупали продукты за собственные деньги, а те, кто не имел их, питались овощами – благо еще имелись на огородах обывателей! К тому же, мы помним, военнослужащим пришлось тащить на себе часть обоза и артиллерию и «в грязех и на гору», что при скудном пайке еще более утяжелило их положение. Да, насколько бытовые удобства на постое, как мы говорили уже, зависели часто не от положений военного законодательства, а от привычек, личного «вкуса», от уровня благосостояния хозяина, что, в общем, зависело и от района страны, настолько и уровень провиантского обеспечения находился в тесной связи с богатством края, в котором квартировал полк. В доказательство сошлемся на записки Болотова: «Стояние наше на месте было хорошо и худо (в Лифляндии, 1755 год. – С. К.). В тепле и свете недостатка мы не имели, напротив того, в потребной для нас провизии и съестных припасах претерпевали иногда оскудение, ибо по бедности и суровости тамошних жителей не можно было ничего доставать купить у них ни за какие деньги, а от городов находились мы в далеком расстоянии».

А теперь прокомментируем сообщение рапорта, где говорилось о том, что во время марша от Таруни до Познани полк квартировал в деревнях и питался «у господарей», стол которых оказался, надо думать, настолько богатым, что смоленцы больше не испытывали недостатка в провианте. Но почему? Дело в том, что полк шел тогда в Померанию через Польшу, с которой у русских имелся договор. По трактату 1707 года поляки, выполняя союзнический долг, обязались поставлять на российское войско «с 1 мая на шесть месяцев по 2 фунта оржаной решетной муки на день каждому солдату». Трактат, включивший этот пункт, являлся большим успехом русской дипломатии, и Петр I срочно остановил закупки провианта на находившиеся в Польше полки, а предназначавшиеся на приобретение хлеба деньги рекомендовал использовать на покупку у польских обывателей других продуктов питания, рассуждая очень «политично» и тонко: «…тем можно учинить своим людям выгоду, а им (полякам. – С. К.) голос такой, что покупаем».

Однако то ли приказ царя был на местах неверно истолкован и стоящие на польских квартирах русские полки прибегли не к покупкам, а к обыкновенным реквизициям, то ли покупки эти делались лишь с учетом интереса «покупателей», – во всяком случае, жалобы начинают поступать уже в год заключения трактата. Шляхта жаловалась, что солдаты берут «вместо провианту волами и иною скотиною», но реквизицией мяса дело с незаконными сборами не ограничилось. Все в том же 1707 году канцлеру Г. И. Головкину пришлось иметь неприятный разговор с генерал-комиссаром князем В. А. Долгоруковым, которому дали понять, что сахар, изюм и перец, так полюбившиеся квартировавшим в Польше войскам, в оговоренный по трактату провиант не входят.

Но внушение не оказало должного действия, и вскоре польские послы обратились с официальным протестом к русскому правительству. Вот что сказали они в своем гневном заявлении: «Берут по своим прихотям офицеры, кто что захочет, и чего в иных местах, а именно по деревням, купить и промыслить невозможно, то есть корицу, сахар, гвоздику, лук, перец, огурцы большие и малые, а к тому же еще и пиво, мед, вино, и за то, ежели где оного не сыщется, правят многие деньги и берут под этот провиант подводы и лошади, кто до которых мест захочет, чего терпеть им больше невозможно, ибо и самим им, владеющим, от подданных своих насущного хлеба уже мало осталось». Послы говорили, что полякам было куда легче при шведах, и жаловались, что теперь на провиант для русских с каждого «дыма» уходит 50 злотых. В основном их обиды касались офицерского корпуса, и они предлагали вообще лишить права на бесплатный провиант имеющих, как они считали, значительные денежные оклады офицеров, способных приобретать продукты за свой счет. Если заявление, говорили послы, не будет удовлетворено, то Речь Посполитая вовсе откажется от снабжения русской армии провиантом.

Но ультиматум Польши натолкнулся на стену решительного протеста со стороны России. В ответ на заявление послов русское правительство в свою очередь заявило, что войска на территории Польши находятся лишь потому, что этого требуют условия безопасности страны-союзницы, «для сохранения живота и вольности их от неприятеля», что на эти цели русскими уже издержаны «многие миллионы», которые следовало бы потратить полякам. Кроме того, заявление отводило и обвинения в незаконных сборах продуктов, – «излишняго ничего у них не берется, и излишняго имать накрепко закажется». Таким был ответ России польским представителям.

И меры по борьбе со злоупотреблениями в сборе провизии с польских обывателей на самом деле не заставили себя ждать. Оглашаются по армии «жестокие» указы, запрещавшие брать у населения что-либо силой, без оплаты. Но одними репрессиями делу трудно было бы помочь – голодный солдат способен был переступить закон, что бы ему за это ни грозило. А поэтому русская военная администрация спешно рассылала по польским местечкам «универсалы» с призывом к обывателям заранее подготавливать для продажи и хлеб, и всякие другие припасы. И в том случае, если предложения «универсалов» игнорировались, местное население уже как бы на законном основании могло быть подвергнуто принудительной продаже их запасов продовольствия. Меншиков по этому поводу писал в 1712 году: «… принуждены будут силою брать, где какое пропитание сыщут, и тогда удержать будет их невозможно, к тому ж и вину поставить им будет нельзя (русскому войску. – С. К.), понеже никто, видя способ к получению пропитания, з голоду уморить себя не захочет».

По всей видимости, положения трактата 1707 года хоть и не отменялись, но по причине крайнего разорения войной гражданского польского населения снабдить провиантом за его счет русскую армию не представлялось возможным. Но солдаты, зная о своих законных правах, искали способы удовлетворить лишь собственные потребности, а следствием являлись реквизиции. Увы, причиной злоупотреблений хотелось бы назвать здесь в первую очередь следующее обстоятельство – войну, где забывались напрочь правила морали и торжествовали принципы крайнего эгоизма, инстинкт самосохранения и интересы узкокорпоративные. Поляки пытались было отказаться от натуральных поставок провианта русскому войску, предлагая заменить хлебные дачи денежной компенсацией. Узнав об этом, Петр I язвительно заметил: «Зело удивительно пишете, что поляки хотят деньгами платить, – как могут солдаты деньги есть?» Как видим, не без оснований отрапортовал подполковник Смоленского пехотного полка о том, что, живя у польских «господарей», смоленцы в провианте не испытывали никакой нужды.

Не с одними лишь поляками заключили русские «кондиции» о прокорме российских войск. Союзники-датчане тоже обещали в специальном соглашении давать полкам Петра в случае их присутствия по договору в пределах Дании провизию: хлеб, мясо или рыбу (морская держава!), давая по четверти фунта на день того или иного продукта (чуть больше 100 г) и по 3 фунта соли в месяц человеку (в России солдатам давали только два). Им обещали постоялые дворы в качестве квартир, а также «доброе попечение» о раненых; кроме того, русское войско получало бы от датского короля вино и пиво «по нескольку». Но обещания обещаниями, а на деле положение с провиантом у русских войск, находившихся в Дании, напоминало польскую ситуацию. Семеновский полк, к примеру, натолкнулся на категорический отказ датских обывателей выдавать солдатам провиант. Союзники не пускали их и в свои дома. Да, грань между солдатом союзной армии и неприятельским солдатом при решении вопроса о прокорме и постое была очень зыбкой в то время, когда и в своей стране обыватели едва терпели претензии «защитников».

Теперь посмотрим, как много съедали воины, находившиеся в заграничных походах, – здесь норма была несколько иной. Уже с самого начала Северной войны для «заграничного» кормления, когда армия попадала в непривычные, более сложные условия, были введены так называемые порционы, своего рода пайки или комплекты провиантского довольствия. «Старая» Россия не знала порционов – их позаимствовали из устава армии Священной Римской империи. В один порцион, по Воинскому уставу 1716 года, входили продукты, положенные солдату на день его «зарубежной» жизни. Это 2 фунта хлеба, – вспомним сразу, что и в России он получал от казны такое же количество. Мяса в порцион включалось 1 фунт, круп – 1,5 гарнца в месяц, что равнялось российской даче. Соли он съедал 2 фунта – не больше, чем дома, но кроме этого получал он в день 2 чарки водки и гарнец пива – почти два литра! А на квартирах давался солдату еще и уксус.

Мы говорили о порционах как о норме питания нижних чинов, но ими же снабжался и офицерский корпус армии, только в размерах куда более значительных. В начале Северной войны порционные дачи командиров выглядят просто устрашающими – нормы скопированы из «цесарского» устава. По ним генерал-фельдмаршал мог получить 300 порционов в день, а пехотный капитан – 10. Генералу-фельдцейхмейстеру полагалось 100 порционов, которые должны были быть собраны с 33 «дымов» или дворов, отдававшихся на откуп главному артиллерийскому начальнику.

Нетрудно догадаться, что брать такое огромное количество продуктов натурой никто не соглашался, и порционы пересчитывались на деньги, получаемые офицерами в качестве недурного приварка к основному жалованью. С обывателей в Польше собирали как раз порционный провиант, а порой и деньги взамен провизии, которым тоже были рады офицеры. В 1712 году генерал-провиантмейстер В. Долгоруков предлагал Якову Брюсу брать с «отказчиков» за каждый порцион по тинфу (польская монета, равная 4 алтынам 2 деньгам – 13 копейкам). Очень высокая цена за дневную солдатскую норму, включая даже мясо, пиво и вино. В России так называемые кормовые деньги, выдававшиеся, к примеру, командированному (теперешние суточные), не превышали 3 копеек. Как видно, князь Долгоруков, предлагая брать за порцион 13 копеек, прибавил к стоимости продуктов еще и пени за нарушение союзнических обязательств.

У нас есть предлог коснуться в данном месте проблемы офицерского стола. Есть сведения о том, что в самом начале века командиры российской армии получали из казны хлебное жалованье. Так, офицеры 2-го гренадерского Ростовского полка наряду с денежными окладами обеспечивались еще и казенным хлебом: полковник – по 40–50 четвертей в год, а прапорщики получали 5–7. Давали офицерам еще и соль. Провиантские дачи обеспечивали, правда, далеко не всех офицеров, а только иноземцев и тех русских, кто не имел своих поместий. Мы знаем, что эпоха феодализма характеризуется наделением служилого сословия, дворян, участками земли, являвшимися платой за военную службу. Век XVIII еще не забыл, еще выделяет тех офицеров, кто когда-то, пусть с помощью далеких предков, получил от русского царя земельное пожалование, и помещики расцениваются как офицеры, находящиеся в положении привилегированном в сравнении с иностранцами и добившимися офицерского чина службой. А поэтому хлебные оклады, дававшиеся в начале Северной войны, были призваны в какой-то мере уравновесить, нивелировать разницу в материальном положении помещиков и беспоместных, И ведь наличие поместий для офицера на самом деле имело важное значение. А. Т. Болотов рассказывает в своих записках, как он посылал своего «человека» в поместье «для привозу денег и всякой другой провизии». Заметим, кстати, что известному мемуаристу не только имение служило подспорьем. С милым простодушием он откровенно поведал миру в мемуарах: «…и как приехал тогда прямо из Польши, где находился для заготовления провианта, и имел чрез то случай понажиться и вывезть с собой и денежек, и всего протчаго довольно…» Вот мы и узнали, какими преимуществами обладала должность провиантмейстера.

Хлебное жалованье, однако, уже очень скоро перестает выдаваться как иностранцам на русской службе, так и беспоместным. Эти дачи как бы заменили порционы, которыми снабжались в походах за границей все офицеры без исключения, потому что все они вдали от родины как бы становились беспоместными, не могли рассчитывать на помощь из имений, а значит, – рудимент оплаты труда служивого прежних веков! – лишались большей части государева жалованья, что необходимо было тут же компенсировать порционом. Да и куда удобней было за границей заготавливать провизию централизованно, организованно. Там уже трудно было просто послать денщика на базар за продуктами к столу. Кстати, о провианте денщиков: эти офицерские слуги казенных продуктов на себя не получали. Хоть их порция и не была меньше, чем обычная солдатская, но «хлеб» на денщиков выдавался только на руки офицерам. «Господа» же обычно имели не одного, а несколько денщиков, так что можно предположить с уверенностью: часть денщичьего провианта оказывалась на столе офицера.

Но казна приходила на помощь офицеру и не только выдавая порцион. Экстренные условия вынуждали иногда кормить их хлебом. Так, в 1725 году сообщалось: «…в завоеванных городах деньги российские ходят с умалением цены едва ли не в полы (вполовину. – С. К.), отчего де тамошнему корпусу не без нужды, а офицеры не могут тем жалованьем себя содержать, того ради в правительствующий Сенат подать доношение и требовать указу, дабы онаго корпуса офицерам к их денежному жалованью прибавить хлеба».

Неизвестно, правда, согласился ли Сенат подкормить голодных офицеров казенным хлебом. Но фактом установленным является то, что в середине века и позднее офицеры могли рассчитывать на помощь лишь в самых крайних случаях, за исключением загранпоходов, конечно, где имели порционы. В обычной же, «домашней», обстановке только сильный неурожай или другие «самонужнейшие» обстоятельства давали офицеру право просить о выдаче из магазина провианта. Санкцию на это давал сам генерал-провиантмейстер, и уж, конечно, стоимость выданного офицеру хлеба по магазинной цене высчитывалась потом из его оклада.

Вообще дешевизна продуктов питания в России отмечается некоторыми авторами, и чаще всего офицеры без труда могли снабдить себя в счет оклада необходимой провизией, а порою даже «шикануть» в ресторации, если служить приходилось в столицах или в крупных губернских городах. Еще в начале XIX века офицер в петербургском знаменитом ресторане Френцля мог иметь за 50 копеек медью «гастрономический» обед с вином и десертом. Жареный рябчик стоил 25 копеек медяками, а за бутылку шампанского платили 2 рубля.

Но перенесемся из столичного ресторана в походную обстановку и повнимательней присмотримся к порционному меню. О хлебе уже говорилось довольно, – дача походного военного времени равнялась обыкновенной, «квартирной». О крупах скажем только то, что наиболее употребительными для солдатской каши являлись гречневая, овсяная, ячменная и толокнянная крупы.

Что до мясной порции, выдававшейся натурой, потому что самостоятельное приобретение продуктов было исключено, то дневная норма размером в 1 фунт, установленная Воинским уставом в 1716 году, просуществовала весь век, но в начале Северной войны была иной. В 1707 году Петр I даже утвердил мясную порцию в целых 2 фунта! Однако количество мяса скоро снизилось до 4 и даже 3 фунтов в неделю, что оправдывалось, наверно, какими-то местными причинами. Мы помним, что существовали и дополнительные дачи мяса, «на разговенье» к Пасхе, но премировали им солдат и в честь Рождества Христова.

Для походов мясо иди солили, или сушили, причем последний способ считался наиболее удобным. Возили мясо на фурах в бочках или запас дней на десять вместе с хлебом несли в котомках за плечами. В некоторых случаях, когда не успевали заготовить мясо, компенсировали недостачу или свиным салом, или коровьим маслом.

Сорта мяса, поступавшие к солдатскому столу в заграничных маршах, были разнообразны, но разнообразие это не было, понятно, следствием изысканного вкуса воинов, – что сумели достать, то и едят. Мы помним, что смоленцы в Литве ели мясо и быков, и баранов, и гусей, и кур. Артиллеристы Брюса, расположившиеся на польских квартирах в 1707 году, получали с обывателей за деньги свинину, яловиц, баранов, гусей, уток, каплунов (кастрированных петухов, откормленных на мясо), кур «русских». И чем богаче был край, тем богаче становилось солдатское да и офицерское меню. Обратимся снова к запискам Болотова и узнаем, как питалась армия в Пруссии, когда шла Семилетняя война: «…имели во всем изобилие, а особливо в мясе. Скота крупного и мелкого, и всякого рода дворовых птиц и живности, а особливо гусей, было преизрядное множество, и всегда достать их возможно было за весьма дешевую цену. Самих баранов покупали мы иногда только за 10, а гуся не более как по 5 и 4 копейки. Все сие продавали нам наши казаки и калмыки, ибо они, рассеиваясь повсюду, опустошали немилосердным образом все кругом лежащие селения. И как жители спасали только крупный скот свой, а протчее все оставляли, разбегались в леса и там скрывались, то изобильные прусские деревни наполнены были повсюду несметным множеством мелкого скота и всякого рода птиц».

Мы не пишем очерков о нравах той поры – наша цель показать лишь всевозможные средства, которыми удовлетворялись потребности солдат в позапрошлом веке. И все-таки заметим, что Семилетняя война, наполненная кровопролитными сражениями, определила и отношение воюющих сторон к мирным жителям. Во всех войнах гражданскому населению была уготовлена судьба не менее тяжелая, чем борющимся армиям. Как раз в то время, как Болотов ел в Пруссии реквизированных каплунов и уток, издали Провиантские регулы, где ясно говорилось, что порционы, выданные военнослужащим в землях неприятельских, не следует расценивать как жалованье, «ибо оная дача не из казны, но с неприятельских подданных получаема быть имеет». Реквизиции были узаконены.

Включили в порционный ассортимент еще и вино, то есть простую водку (встречается в документах еще одно название «горькой» – «гарелка»). Еще по распоряжению Петра солдатам в походе выдавали в месяц 2 гарнца вина, что в пересчете на нашу меру веса дает 100 г в день. Но Воинский устав дал военнослужащим возможность выпивать уже по две чарки в день. К сожалению, трудно сейчас сказать, какого объема была та самая петровская чарка, но точная мера ей была, конечно. «Прошу, – писал Яков Брюс в 1708 году, – дабы прислали ко мне меру ведрам винному и пивному, что им ширина и глубина, и что в них кружек и чарок».

Вино, как и мясо, могло являться призом за выполнение боевых заданий или к празднику. В 1707 году 120 военнослужащих разных полков, «которые ходили в партию», получили в награду 5 ведер вина «на круг». И казенные выдачи вина вообще можно считать традиционными как раз для военного времени, для сражений, а особенно при блокадах и штурмах неприятельских крепостей «для ободрения армии, а паче в зимнее и в глубоко-осеннее время».