Текст книги "Быт русской армии XVIII - начала XX века"

Автор книги: Сергей Карпущенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 33 страниц)

Любил тоже, чтобы, когда уходит из казармы, всякий ему услуживал: кто нес бы галоши, кто – шинель, кто – шляпу. Очень это любил, особенно когда чужие господа видят. Всегда, бывало, скажет; «Видите, как они меня любят? Спасибо, друзья мои». Как узнали про это, так и начали все бросаться услуживать, на каждую галошу приходилось по пять человек, один у другого так и тащит из рук. Шубу чуть в клочки не порвали, так что уж после того фельдфебель с вечера наряд делал, кому что нести. Начальство его как любило, и сказать нельзя. Генерал всегда за руку брал, ей-богу! Значит, умел себя так поставить. Оно, разумеется, каждый старается, чтоб ему было получше. Как подумаешь, так и его в этом винить не станешь. Если бы с него не спрашивали, и он бы нас так не допекал. Служба что – казенное дело, а вот нрав-то у него был нехороший. Он и окромя нашего брата многих на своем веку загубил… – Сказав это, Маковнюк тяжело вздохнул и задумался.

Вечер быстро сменился малороссийской ночью, воздух был полон нежным запахом ночных фиалок. Природа, казалось, отдыхала после дневного зноя, впивая полной грудью прохладу вечера. Фруктовые деревья, все в цвету, белели на темной зелени каштанов и тополей. Луна в одном месте пробивалась сквозь чащу дерев, выводила на дорожках чудесные узоры, в другом огненным дрожащим столбом перерезывала пруд на две ровные части. Соловей затянул свою вечную песню любви.

– Что с тобой сделалось, Ефим Трофимыч? Что ты так призадумался? – спросил я его. – Или вспомнил про старое, про молодость?

– Ну, уж начал говорить, так все скажу. Сегодня уж день такой выдался. Скажу вам, чего я никому не говорил, хотя и теперь иной час не имею оттого покою. Скажу потому, что вижу, у вас душа есть, не будете смеяться надо мной. Вот оно какое дело было. Капитан наш был женат уже несколько лет. Женился он, говорят, из-за капитала на купеческой дочке, да обманули – деньгами-то его и надули, так что он с тех пор стал еще хуже, так все и рвет и мечет. Барыню все корил и родней и бедностью, в гроб ее чуть не вогнал, так что она, несчастная, только и утешалась ребенком, что им Бог дал.

Вот как мальчик стал подрастать, чтобы ходить за ним, и взяли они из своей вотчины няню, Аннушкой звали. Как вспомню про нее, так и теперь душа становится не на месте. Сколько ни живу на свете, не привелось встретить другой такой девушки: высокая, белолицая, черноволосая, глаза так вот сами в душу и заглядывают, добрые такие да жалостливые, как будто хотят тебя утешить. Держала себя, не то что другие верхоглядки, степенная была девушка. Что и говорить, другой такой не было.

Как теперь помню, перед выходом в лагеря капитан оставил меня в городе присматривать за квартирой, а барыня еще с весны жила на даче. Пробыл я это с неделю, только передумала ли барыня или мальчик захворал, – не знаю, – перебралась в город и меня оставила при квартире для посылок. Вот тут-то я и сошелся с Аннушкой. Началось с того, что мне самому ее жалко стало: все ходит такая скучная, будто в воду опущенная. При барыне еще ничего, а придет это из лагерей капитан, так она, бедная, не знает, куда ей и деваться. Он при всех с ней ничего, обращался как следует, а уж потом я узнал, что ей приходилось терпеть без людей. И мальчишка-то был окаянный, не приведи Господи, просто из рук вон: злючий такой да капризный, даром что маленький, весь в отца. Капитан об нем и не думал, а барыня, известно, женское дело, души в нем не слышала, ну и испортила мальчишку. Хуже всего доставалось от него бедной Аннушке, замучил ее, сердешную. Ночью это встанет, кричит, давай ему есть или по комнатам води его гулять. Как что не по нем, так и норовит тебя царапнуть или укусить. Бывало, начнет кричать – кричит, кричит, аж надсадится, потом замолчит. Вот ему и говорят, чтобы утешить: «Умница, Васенька, перестал плакать, хорошие дети не плачут». «Нет, – говорит, – я опять буду». И точно – отдохнет маленько да как хватит, так просто беда.

Полюбил меня очень мальчишка: я ему раз мельницу сделал, а то на руках все носил, так что все, бывало, в передней со мной сидит, ну и Аннушка тут же. Барыня в это не вмешивалась, лишь бы дитя молчало. Кажется, совсем маленький был, а и мне от него доставалось – как запустит это пальчишки в усы или виски, так и норовит вытащить пучок волос или показывает, как папаша Федора бьет (денщика так прозывали). Ты его держишь на руках, а он тебе в зубы тычет кулачишком. Да что та беда! То ли еще можно было вытерпеть, чтоб только с Аннушкой быть вместе. Она была такая стыдливая, всех чуждалась. Первое время меня даже больше, чем других. Сидит, бывало, в утолку да шьет что-нибудь, как я с мальчиком балую. Встретишься это где-нибудь с ней, скажешь: «Здравствуйте, Анна Михайловна». – «Здравствуйте», – ответит так скоро, будто про себя, а то и ничего не скажет.

Уж под конец лагерей начали мы с нею разговаривать. Что спросишь – отвечает, больше об Васеньке, а раза два сама на меня посмотрела, да так ласково, как на меня еще никто не смотрел. Что со мной сталось с той поры, и сказать вам не могу. От пищи меня отбило, что ни возьму, все из рук валится, на уме только и было что про Аннушку. Вот раз вечером, уже смерилось, барыня уехала куда-то с утра, сижу я это в столовой и балую с Васенькой, – проклятый мальчишка забавлялся тем, что спичкой мне в глаза тыкал. Я и говорю: «Анна Михайловна, что это с вами, что вы завсегда такая скучная?» – «А разве моя жизнь весела? Когда бы вы все узнали, так не спрашивали бы! Мальчишка-то, с ним возиться недолго, подрастет год – на другой учителя наймут. Что мне Васенька? Он ничего, а то постарше его житья не дают…» – сказала и залилась слезами, да такими горькими, что я их будто и по сю пору слышу.

Тут я все понял: и то, что она так робела, когда капитан в город приезжал, и зачем все бегала, чтобы не быть с ним одной, и стало мне самому так горько, стало душно, будто узкий воротник меня давит, будто ранец во сто пудов на мне лежит…

Сидит это бедная Аннушка в углу да все всхлипывает. Мальчишка ничего себе, как будто и не слышит, дошел уж до моего уха, туда чем-то тычет. Вот я и говорю ему: «Васенька, подите, утешьте свою нянюшку, видите, она, бедная, плачет». Взял его на руки, поднес и сел с нею рядом. Мальчишка – прямо за платок, что на ней был, стащил его, слез на пол и стал взнуздывать им деревянного коня, у которого давно уже были глаза повыковыреваны.

Долго сидели мы рядом; уже чего я не передумал в это время, и Боже мой! Чего бы я не дал, чтобы ее жизнь была лучше: службу готов был начать сначала, всякие наказания претерпеть, чтоб только ее избавить от беды. Вот она посидела, потом говорит: «Прощайте, пора Васеньку спать укладывать». «Нет, – я говорю, – еще рано, Анна Михайловна, посидите немножко, мне, – говорю, – очинно приятно с вами беседовать». – «Какое может быть со мной приятство? Вы же сами сказали, что я такая скучная. Другие девушки веселее, идите лучше к ним». – «Что мне другие? До сих пор никого не знал, и нужды мне до них не было. Я, – говорю, – их всех не променяю на вас однех, ей-богу, не променяю», – сказал и не знаю, откуда у меня смелости достало. – «Спасибо вам, Ефим Трофимыч, что вы меня одни жалеете. Я вижу, что вы добрый человек. Я, – говорит, – век вас помнить буду».

Тут приехала барыня, и мы разошлись.

Уж как это случилось, не знаю, только полюбили мы один другого, да так полюбили, что и сказать нельзя… Господа все думают, что мы – мужики, что в нас и чувствия никакого нету. Как мы провели неделю, что осталась до конца лагерей, и сказать неможно. Мы и говорить-то не говорили, а только смотрели один на другого, держась за руки, да подчас она плакала… Кончился лагерь, пришел полк в город, отправили меня в роту. Товарищи, это, сперва не узнали меня. «Что с тобой, Маковнюк, – говорят, – какой гордый стал, в денщиках побыл, заважничался». К тому же, как я начал иногда по вечерам, после зори, выходить потихоньку из казармы, чтоб хоть словцом перекинуться с Аннушкой, душу отвести, – так стали меня считать за доносчика, начали бегать все. А уж тут, как душа отводилась, каждый раз только сердце надрывалось.

Один вечер выходит она ко мне бледная, чуть дышит. Житья, говорит, нету, барин прежде все лаской да подарками хотел взять, а теперь начал стращать: «Ты, – говорит, – моя крепостная, я могу с тобой сделать все, что хочу, – продать, в Сибирь на поселение сослать…» Вот думали мы, думали, решился я пойти просить ее замуж. Я бы сам не посмел никогда, да барыня по Аннушкиной просьбе обещала сказать про нас. Добрая была барыня, дай Бог ей здоровья.

Как теперь помню, то было перед воскресеньем. Думаю, может, Бог ему на душу доброе дело положит, покается, он же до обедни ничего не ел. Пошел я это к заутрене, помолился Богу, поставил гривенную свечку угоднику Божию Николаю, на бедных в кружку положил пятак. Потом, часов так в девять, оделся в форму и пришел к капитану. Покуда человек сказывал про меня, вижу, сквозь двери смотрит Аннушка, бледная как смерть, и держит мальчика на руках. Он ее теребит за косу, а она хоть бы моргнула… Вышел капитан. Уж тут что сталось со мной, не знаю, будто снова отдают меня в рекруты и привели в присутствие.

«Что, – говорит, – тебе нужно?» «Ваше высокоблагородие, будьте отцы-командиры…» – сказал, а дальше язык не ворочается. «Что такое? Говори скорее». А сам стал хмуриться. «Ваше высокоблагородие, сделайте Божескую милость… заставьте вечно Богу за вас молить… будьте заместо отца родного…» – «В чем же дело?» – «Вы знаете мою службу, ваше высокоблагородие, рад стараться до последней крайности, душу, – говорю, – рад буду за вас положить…» – А слышу, в глазах слезы так и ходят: «Позвольте вступить в первый законный!» «Что же, – говорит, – очень рад, на ком же?»

Как я выговорил: «На вашей Аннушке» – и не помню, видел только, как он весь позеленел и закусил себе губу. Я так и думал, что бросится меня бить, аж глаза зажмурил… Нет, засмеялся и говорит так ласково: «Разве ты любишь ее?» «Очень, – говорю, – люблю, ваше высокоблагородие!» – «Что ж, если вы любите друг друга, так я ничего против этого не имею. А она тебя любит? Аннушка, – говорит (она за дверьми стояла), – вот мой унтер-офицер хочет на тебе жениться. Желаешь за него идти замуж? Любишь его?» – «Воля ваша, барин, как прикажете». А сама чуть дышит.

«Хорошо, друзья мои. – А у самого глаза так и бегают, губы трясутся, а ноздри раздуваются. – Только она – моя крепостная. Заплати тысячу рублей, а потом и женись, а до тех пор… – Как крикнет: – Пошел вон!»

Так у меня кровь захолонула. Повернулся я налево кругом и как шальной дошел до казармы. Люди строились в церковь, пошел и я с ними вместе. Молитва на ум не шла, «тысячу рублей» да «пошел вон» так и гудели в голове, особенно как посмотрю на капитана. А он стоит себе впереди всех и так усердно молится на коленях.

С той поры житья мне не стало, руки хотел на себя наложить, ничего делать не мог, службу совсем позабыл, а тут капитан стал привязываться, фельдфебель тоже начал прижимать, должно быть, по приказанию.

Терпел я это, терпел с неделю, больше – невмоготу стало. Раз рота пошла с капитаном в караул, я сменился – был дежурным. Вечерком, после зори, пошел на старое место. Смотрю, через полчаса выбегает Аннушка, выбежала и прямо мне на шею, плачет и целует меня. Это было в первый раз, что мы целовались, первый и последний. Как я обнял ее, так мы и простояли до полуночи. О чем мы говорили, не знаю. Помню только, что ламповщик разогнал нас, как пришел лампы тушить…

На другой день капитан все узнал. Нашлись добрые люди и передали. Представил меня к разжалованию из унтер-офицеров за дурное поведение и отлучки из казармы да велел держать под арестом до приказания. Останься он еще хоть месяц командиром, погубил бы меня вконец, да произвелся в полковники и получил место. Как сдавал роту новому командиру, так сказал обо мне: «На него советую обратить внимание – безнравственный человек. Он имел дерзость у меня в доме разврат заводить». Кабы вы знали, как мне было больно слышать это! Лучше бы он убил меня, чем так говорить. Если б не начальство, кажется, в куски разорвал бы его. Да что делать, пришлось терпеть! Аннушки с тех пор я не видел, что с ней сталось – не знаю. Вот уже сколько лет прошло, голова облезла, как старый полушубок, а и теперь не могу вспомнить о ней, чтоб лихорадка меня не била.

Действительно, нельзя было узнать Маковнюка: лицо его было бледно, глаза сверкали, голос был прерывист…

– Извините, – сказал он, несколько успокоившись, – что наговорил вам всякой всячины. Не прогневайтесь, вы же сами говорили, чтобы все рассказывал.

Рассказ Маковнюка произвел на меня грустное впечатление. Я не мог отказать в глубоком сочувствии этой прекрасной личности. Ни тяжесть двадцатилетней службы, ни полный произвол начальников в продолжение ее, ни самые их слабости не положили клейма на эту прямую и честную натуру. Мы привыкли смотреть на поступки низшего класса людей с точки зрения чисто юридической и никак не хотим рассмотреть каждый факт с точки зрения психологической. Мы думаем, что они не представляют с этой стороны ничего занимательного, или не имеем времени заниматься такими пустяками! Разве под беленой амуницией, лядункой^[29] или перевязью бьется не такое же сердце, как и под батистовой рубашкой? Если б можно было разобрать побудительные причины всех побегов, покраж и дерзостей, то, вероятно, оказалось бы, что половина их происходила не от совершенной испорченности виновных, а от непонимания их человеческих требований. Служить почти всю свою жизнь, быть навеки оторванным от всего близкого, не имея ничего впереди, не давать никакой жизни своему сердцу, это не свойственно натуре человека, – он или впадает в апатию, или бросается в крайности.

Сколько драм, раздирающих душу, безвестно разыгрываются сначала в стенах казарм, потом на госпитальной койке, и никто про них не знает, даже сонный фельдшер, пишущий последнюю волю умирающего об его сундуке и постели. На другой день только отдадут в приказе: «Такой-то, такой-то исключается из списков», да доктор в скорбном листке пропишет по-латыни какую-нибудь хитрую болезнь, которую и не переведешь по-русски. Тем все и кончается.

Л. КЛУГИН

РУССКАЯ СОЛДАТСКАЯ АРТЕЛЬ^[30]

Война 1853–1856 годов^[31] застала Россию в самом сильном развитии вооруженных сил. В последние годы мирного времени одни регулярные ее войска простирались до 1 140 000 человек. В продолжение войны цифра эта увеличилась, но по заключении мира тотчас же было приступлено к уменьшению состава нашей армии. Сначала уволено из регулярных и иррегулярных войск и из состава государственного ополчения до миллиона чинов, вследствие чего русская армия дошла до миллиона с небольшим. Последующими затем распоряжениями в составе войск произведены были новые ограничения, и регулярная армия наша уменьшилась противу приведенной выше цифры на 290 000.

Таким образом, в настоящее время регулярное наше войско представляет цифру в 850 000 человек, цифру все-таки весьма значительную. Такая масса войска, естественно, должна поглощать огромную часть государственных доходов. И действительно: русская армия со всеми военными учреждениями стоит правительству около 100 000 000 рублей серебром, что составляет едва ли не более третьей части всех доходов России.

Такие два знаменательных факта, как число наших войск и цифра стоимости их содержания, не могут не возбуждать общего внимания. Вникая в них, естественно прийти к желанию ознакомиться поближе с той частью русского народа, которая, будучи сословием непроизводительным и дорого стоящим государству, исполняет благородную и трудную обязанность охранять интересы нашего отечества на пространстве десятков тысяч верст, от берегов Балтийского моря до Великого океана.

Но если громадность числа русских войск и издержек на содержание их достойны основательного исследования, то найдется немало и других причин, которыми объяснится желание ознакомиться с нашим войском вообще и с составными его единицами в особенности. Мы обратим здесь внимание на одно обстоятельство, по которому солдат наш заслуживает подробного ознакомления с ним.

Несмотря на различные национальности, входящие в состав русского войска, оно представляется почти исключительно великорусским народом, носящим в себе много элементов того сословия, которое служит ему главнейшим рассадником, – нашего крестьянства. Во всех государствах постоянно содержимые народные войска, естественно, проявляют свойства и особенности их нации. Хотя при большей или меньшей продолжительности срока службы и при некоторых других ее условиях солдат приобретает особые навыки, особые понятия, отличающие его от собратьев, оставшихся в первобытном состоянии, однако в главных основаниях солдат, какой бы нации он ни был, остается сыном своей страны и того сословия, которому принадлежал до поступления в военную службу. А как главнейшим источником для составления и пополнения нашего войска служат крестьяне, то и в солдате русском проявляется в главных чертах тип многочисленнейшего нашего сословия – земледельческого. Это вполне подтверждается тем, что нижние чины, в особенности армейские, при увольнении на родину отставкой или бессрочным отпуском становятся опять по преимуществу земледельцами.

Такое явление в русском солдате, столь выгодное для него самого и не менее полезное для государства, по нашему мнению, может быть объяснено двумя главнейшими причинами. У нас, в армии собственно, не развита система казарменного размещения войск, которое в России представляется до настоящего времени исключительным способом квартирования солдат. Большую часть своей службы армейский солдат проводит на обывательских квартирах. Из этого истекают, правда, многие неудобства: обучение его не может производиться с таким успехом, за ним нельзя иметь такого неослабного надзора, как при казарменном размещении. Кроме того, натуральный налог квартирной повинности не поддается уравнительной раскладке на все народонаселение государства. Но невыгоды эти отчасти вознаграждаются тем, что и при продолжительном сроке службы, как у нас, живя по преимуществу в деревнях, между крестьянами, кормясь вместе с ними, принимая часто участие в их занятиях, армейский солдат встречает много условий, не допускающих его отвыкнуть от прежнего быта и сопряженных с ним трудов и занятий. Но есть и другая причина, приводящая солдата нашего к подобным же последствиям: собственно солдатский быт заключает в себе в некотором отношении немало общего с бытом русского простого народа.

В самом деле, одну из характеристических особенностей русского крестьянства составляет общинное владение с мирскою сходкою. Вглядываясь в материальный быт наших солдат, мы замечаем, что и у них встречается отчасти такое явление, узнаем, что и у русского солдата есть и особый вид общинного владения, и подобие мирской сходки. Вероятно, каждому видевшему хозяйство войск случалось слышать такие термины, которые именно выражают сказанное явление. Например, почти всякий у нас знает, что в ротах, этих меньших единицах нашей пехоты, есть артельные лошади, артельные телеги, артельные котлы, но всякий ли обратил внимание, на чей счет они приобретены? Быть может, для многих невоенных будет ново узнать, что столь необходимые для ротного хозяйства предметы покупаются на общинные ротные деньги, и хотя с разрешения начальства, однако по предварительному приговору ротной сходки.

Все сказанное нами приводит к мысли, что ознакомление с бытом русского, и в особенности армейского, солдата может представить много интересного для любознательного читателя. Настоящая статья и имеет целью изобразить некоторые особые черты материального быта нашего армейского солдата, выражающиеся в ротной артели и в ротной сходке^[32].

Артели существуют отчасти и в других войсках, но далеко не в том размере и виде, как у нас. Составление же их на Руси делалось всегда с целью большего успеха действий целого сборища работающего люда или для того единственно, чтобы этому люду во время отлучек с мест жительства для заработков продовольствоваться дешевейшим способом. То же стремление к удешевлению продовольствия было причиною устройства артелей и в войсках наших.

Первоначальное проявление, развитие и настоящее положение солдатских артелей в России достаточно ясно можно видеть из хода русского законодательства по продовольствию войск, поэтому мы и обратимся к нему, принимая за исходный пункт нашего исследования относящийся к этому предмету постановления Петра Великого при первоначальном устройстве им русских регулярных войск, сделав при этом небольшую оговорку. Об одной из главнейших статей продовольствия солдата, хлебе, мы говорить теперь не станем, потому что установленная великим преобразователем России солдатская хлебная дача сохранилась и до настоящего времени в том же размере. Далее исследования наши будут касаться преимущественно положений по мирному времени, относящихся исключительно до пехоты, и притом только последнего звена ее строевой иерархии – рядового.

При исследовании о средствах, которые имел в прежнее время русский солдат для своего продовольствия, нам придется говорить преимущественно о жалованье. Причины этого выяснятся сами собой при дальнейшем изложении.

Штатами 1711 года армейскому солдату, рядовому, отпускалось денежного жалованья в год 10 рублей 80 копеек, табелью же 1720 года оно увеличено до 10 рублей 98 копеек. В этом количестве денег заключался отпуск и на приготовление мундира – до 5 рублей 32 копеек, так что за вычетом и своевременною отсылкою его в военную канцелярию солдат получал собственно с 1720 года 5 рублей 66 копеек в год. К денежному отпуску в 1713 году прибавлены особые дачи. Сначала было повелено: нижним чинам «давать Великого государя жалованья, когда бывают в марше и на винтер-квартирах на весь год, рассчитывая на мясоедные дни, на мясо по алтыну на неделю человеку», что составило в год 72 копейки. Вслед за этим распоряжением, в том же 1713 году, приказано давать солдату соли по два фунта на человека в месяц натурой «из поместного приказа, из которых городов пристойнее».

При императрице Анне Иоанновне постановлено было деньги на мясо 72 копейки, а также определенные вместо прежней дачи соли натурой 15 копеек каждому солдату в год причислить к его окладному жалованью и «давать с тем жалованьем вообще, дабы тому особливых книг впредь не было». Между тем, вероятно по ошибке, в табели 1731 года к жалованью рядового (10 рублей 98 копеек в год) прибавлены только деньги на мясо, а определенные на соль 15 копеек не помещены.

Этой же табелью хотя и не изменен прежний вычет с нижних чинов на мундир, однако на те же 5 рублей 32 копейки солдату увеличены средства обмундирования сокращением сроков мундирной одежды. Весьма характеристично изложена причина этого изменения в мнении Сената: «Понеже во все полки мундир приготовляется из Кригс-комиссариата на вычетные из жалованья деньги, который определено отдавать на указные сроки, но токмо того мундира, кому оный давать надлежало, никогда исправно не доходит и в том мундире против их жалованья вычету имеют обиду».

В следующие за 1731-м годы произошло весьма важное изменение с средствах содержания солдата. Это было уничтожение вычета из его жалованья за ведение мундира. Когда состоялось общее по сему предмету распоряжение, прямых указаний мы не нашли, но еще в 1723 году издан частный указ «о даче обретающимся при Сенате, коллегиях и канцеляриях унтер-офицерам и солдатам денежного жалованья без вычета на мундир и амуницию и о стройке им мундира и амуниции на жалованные деньги». В 1743 году вышел другой указ, по которому гарнизонные и ланд-милицкие полки, находящиеся на войне, начали получать жалованье также без вычета на мундир. Надобно полагать, что общее распоряжение состоялась в означенный промежуток времени, между 1731 и 1743 годами^[33]. Из табелей же 1763 года видно, что в это время вычета уже не делалось: в них с подробностью обозначено, какое именно количество сукна и денег следует отпускать из комиссариата в полки для постройки мундирной одежды нижним чинам.

С уничтожением вычета на мундир получаемое солдатом содержание возросло весьма значительно, так что составленная в царствование Екатерины II по особому распоряжению Воинская комиссия нашла возможным уменьшить жалованье нижним чинам, приводя в утвержденном императрицей мнении следующие объяснения: «Положенное в последнее правление рядовым жалованье, а именно гренадеру – 10, а мушкетеру 9 рублей, оказалось в самом деле излишно, ибо хотя довольное содержание и чтоб солдат ни в чем недостатку не имел необходимо нужно и справедливо, то сие же самое, ежели сверх надлежащего и со излишеством производиться будет, подаст только солдатству повод к разным непорядкам и пьянству… и старинное положение полевым нижним чинам предвиделось недостаточно же, по уважению возвысившихся на потребное к солдатскому содержанию цен; для того воинская комиссия и приняла за нужное во внесенных при сем штатах полагать гренадеру и кирасиру по 8, а мушкетеру и карабинеру по 7 рубля в год». Определенное таким образом солдатское жалованье осталось без изменения и в табели 1795 года.

В царствование императора Павла Петровича содержание армейским войскам опять было увеличено и дошло почти до того размера, как было при его родителе. За вычетами на медикаменты и госпиталь годовое жалованье рядовых пехотных армейских полков было: егеря и мушкетера – 9 рублей 40,5 копейки, а гренадера и фузилера – 9 рублей 90 копеек. Такой размер с небольшими изменениями сохранился и при императоре Александре I: егеря и мушкетеры получали 9 рублей 50 копеек, а гренадеры – 10. Заметим, что в этом окладе следует считать (на основании закона Анны Иоанновны 1731 года) определенные Петром Великим 72 копейки на мясо и отпускаемые на соль по сделанному в то время расчету 24 копейки. В штатах для вновь формируемых тогда войск упомянуто именно, что означенные деньги считаются в общем окладе солдатского жалованья. В декабре 1816 года последовал указ об увеличении жалованья офицеров, но на нижних чинов указ не распространился.

В это время произошло весьма ощутимое изменение в ценности отпускаемого войскам нашим жалованья. Причина заключалась в необходимости выдавать его ассигнациями, которые тогда уже сильно упали против серебряной монеты. На такой упадок курса ассигнаций, ходивших в начале их учреждения даже дороже серебра, в 1812 году обращено было особенное внимание правительства. Манифестом 9 апреля того года введено повсеместно единообразное обращение ассигнаций, взнос доходов в казну должен был производиться по три рубля ассигнациями за серебряный рубль. Войскам же определен отпуск жалованья и прочего содержания хоть и ассигнациями, но по существовавшему тогда курсу, что, однако, продолжалось недолго. В 1814 году вследствие представления командовавшего войсками в Грузии генерала от инфантерии Ртищева об отпуске Каспийской эскадре, находившейся у персидских берегов, жалованья серебром или червонцами по тому же курсу, в каком производилось оно прочим войскам, в тамошнем крае расположенным, состоялся именной генералу Ртищеву указ, оканчивавшийся следующими словами: «Соглашаясь на удовлетворение требования сего, я нахожу только нужным заметить, что войска Грузии по сие время получают жалованье звонкой монетой, когда, напротив, и действующие за Рейном армии довольствуются ассигнациями. По несообразности таковой и к сохранению в государстве золота и серебра повелеваю употребить по главному начальству вашему в Грузии меры и особенное попечение, дабы ассигнации наши имели надлежащий ход, после чего и все без изъятия войска довольствовать жалованьем и ремонтом не иначе как ассигнациями».

Уменьшившееся таким образом в своей стоимости, но оставленное в прежней цифре жалованье нижних чинов затем уже не изменялось в размере до настоящего времени. Переложенное на серебро в 1841 году, оно составило в год: гренадеру и стрелку – 2 рубля 85 копеек, а мушкетеру – 2 рубля 70 копеек.

Из приведенного перечня изменений, деланных в различное время в жалованье русского солдата, видно, что обязанный законом на получаемое им денежное жалованье и хлебную дачу «довольствоваться сам» солдат не мог делать этого в одиночку. Как бы ни стояли низко цены на съестные припасы, продовольствоваться на те деньги, которые наш солдат получал от казны, каждому отдельно не представлялось возможности, тем более что, имея надобность на то же жалованье приобретать некоторые необходимые для его обихода мелочные предметы, он не мог все свое жалованье издерживать на одно продовольствие. Естественным следствием такого положения было образование солдатской артели – явление очень обыкновенное у русских в подобных обстоятельствах.

Следовательно, начало существования артели в войсках наших, по всей вероятности, должно быть отнесено к самому началу учреждения в России регулярной армии. Но на каких основаниях были устроены артели, а также до какой степени выполняли они свое назначение – обеспечивать солдата хорошим продовольствием, – указаний на то в давнее время мы не имеем. Обращаясь же ко времени более близкому, к 10—40-м годам текущего столетия, на основании рассказов старослужащих и собственного опыта, мы можем сделать следующий вывод: солдатская артель не одинаково, не везде и не всегда обеспечивала содержание нижних чинов. При одном и том же взносе денег в артель в одних местах она едва покрывала расходы на покупку масла или сала для каши, приготовляемой из отпускаемых солдату из казны круп, в других – доставляла средство к весьма хорошему, вполне питательному продовольствию.

На западе России солдат наш, кроме каши, говорят, не имел почти никакого другого кушанья, и, вероятно, в тех местах и составлена им поговорка: «каша – мать наша». На востоке же России при тех же артельных средствах, но при совершенно других местных условиях квартирования происходило совершенно иное. Сибирские регулярные войска, например, стоя постоянно на одних и тех же местах, пользуясь дешевизною всех продуктов, устроив ротные хутора, имели за незначительный взнос в артель из жалованья всегда отличную пищу, постоянно с мясом в скоромные дни. Пользуясь продолжительностью и суровостью тамошней зимы, закупая рогатый скот в это дешевое время гуртом, роты не только за малую сумму обеспечивали свое продовольствие мясом на большую часть года, заготовляя его впрок, но даже одной продажей сала и кож убитого скота выручали иногда более затраченного на то капитала. Мы знаем, например, что в исходе 1830-х годов нижним чинам линейных батальонов, квартировавших в городе Омске, по возвращении в артель всей суммы, употребленной на гуртовую покупку скота, пришлось получить еще по 15 копеек серебром каждому на руки^[34].