Текст книги "Обратная сторона добра (сборник)"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)
МОНАХ НА КРАЮ ЗЕМЛИ
«Ждем света, и вот тьма – озарения, и ходим во мраке»
Исаия, 59-9
Москва, май 1937 года
Все осталось позади – и мучительные долгие допросы, и наигранный гнев следователя Федюкова, и тоска полутемной мрачной камеры, где в дневное время по дурацкой тюремной инструкции нельзя было лежать и ходить из угла в угол, как этого требовали взвинченные неопределенностью нервы. Напоследок энкавэдэшник долго и мрачно размышлял, то глядя в потолок, то рисуя на чистом листе бумаге концентрические круги и непонятные зигзаги, потом вздохнул и хмуро спросил:
– Как собрался вести себя на суде? Честно скажи, Аркаша, как на духу выкладывай!
– Без утайки, гражданин следователь!
Следователь посопел.
– Так кто ты? – снова спросил он.
– Кадет, гражданин следователь! – без запинки отозвался Штерн.
Следователь махнул рукой.
– Ладно, – проворчал он. – Ты без официальностей. Я же сказал – по совести. Так кто ты?
– Кадет, – снова сказал Штерн.
– Это для меня ты – кадет, – хмуро сказал следователь. – А для суда?
– Кадет, конечно, – удивился Аркадий Наумович Штерн, бывший аэронавт ОСОАВИАХИМа, а ныне подследственный из Лефортовской спецтюрьмы. – Что же я – враг самому себе?
– Молодец. – Федюков поиграл карандашом, подвигал бровями, скучающе полистал пухлое дело. – А за что арестован?
– За распространение клеветнических измышлений, льющих воду на мельницу попов и религиозных фанатиков, – без запинки доложил Аркадий Наумович Штерн.
– Точно?
– Как в аптеке!
Следователь сжал мохнатую лапу, и карандаш с треском переломился на две неровные половинки. Штерн завороженно смотрел на обломки карандаша. Следователь усмехнулся.
– Вот так, Аркаша, – удовлетворенно сказал он. – И не дай Бог, если мне твое дело вернут на доследование.
– Вы же в Бога не верите! – не удержался подследственный. – Тоже, значит, льете воду на ту же самую мельницу религиозного фанатизма?
Федюков ухмыльнулся.
– Гад ты, Аркаша! – убежденно сказал он. – Классовый враг, пригревшийся на груди нашей молодой советской науки!
Следователь был в прекрасном настроении. Как говорится, кончил дело и гуляет, соответственным образом, смело.
– Чай пить будешь? – спросил он.
– Буду, – дерзко согласился Штерн. – С лимоном и бутербродами.
– Вот сволота! – грустно констатировал следователь. – Ты читал, что Ленин о таких, как ты, мракобесах писал?
– Никак нет! – отрапортовал Штерн, уже понявший за месяцы своего заключения, что со следователями не спорят и ничего им не доказывают. Следователи просто выполняют указания свыше, и любое противоречие задевает их нежную душу настолько, что они тут же пускают в ход свои пудовые кулаки. Штерн уже прошел через все испытания. Для следователя главное, чтобы все шло как по писаному. Разумеется, писанному ими самими.
Посидев в камере и пообщавшись с такими же бедолагами, ощутив мощь следственной машины на своих боках, Штерн понял, что правило не плевать против ветра было придумано умными людьми. Находились, правда, ретивые, которые пытались найти закон и справедливость. Однако уже через неделю и они покорно подписывали в кабинете следователя протоколы с самыми бредовыми показаниями, а в камере смущенно оправдывались стечением обстоятельств, застенчиво пряча в тень синяки и кровоподтеки на скулах. Штерн быстро усвоил правила игры, в которую оказался втянут против своей воли и в которой он был бессилен изменить установленные кем-то правила; осознав это, он протоколы следователя подписывал сразу, следя, однако, за тем, чтобы написанное Федюковым не могло повредить его товарищам.
Поведение подследственного пришлось Федюкову по душе. Не выделывается, гаденыш, адвоката не требует, в протоколах расписывается без нажима. Правильный подследственный. Экономит дорогое время работника госбезопасности. И на товарищей зря не клепает. Сам виноват, мол, сам и отвечу. Такому в мелочах и навстречу пойти не грех. Он пододвинул Аркадию Наумовичу обвинительное заключение, и Штерн, не читая и не выпендриваясь по поводу орфографических ошибок, без раздумий написал, что ознакомился с этим заключением и целиком с ним согласен. Следователь шумно вздохнул, спрятал дело в сейф и широким шестом пригласил Аркадия Наумовича к столу.
– Садись, – сказал он. – Чай будем пить... с бутербродами. А ты мне расскажешь про эту... про аэронавтику свою.
– А не боитесь, гражданин следователь? – усмехнулся Штерн. Федюков поднял брови, долго и подозрительно взирал на непонятно чему веселящегося подследственного, потом буркнул, тайно ожидая подвоха:
– А чего мне бояться?
– Меня же за занятия этой самой аэронавтикой арестовали, – сказал Штерн. – Выходит, вредная наука. Не боитесь, что и вас за ненужное любопытство привлекут?
Такого оборота Федюков не ожидал – он побагровел, надулся, но тут же багровость лица сменила мертвенная бледность, словно за спиной своего подследственного Федюков увидел саму Смерть или ее заместителя по исполнению приговоров.
– Вот и пои такую сволоту чаем, – буркнул Федюков. – Шуточки у тебя, как у Николая Ивановича Ежова. Садись, подлец, про Усыскина расскажешь! Это правда, что вам с ним сам Блюхер именные часы вручал?
Суда Аркадий Наумович Штерн ждал с особым нетерпением. Ночами он разучивал свою оправдательную речь, которая, как ему казалось, камня на камне не должна была оставить на доводах обвинения. В конце концов, есть неоспоримые научные данные, добытые героями науки! А против доказанных научных фактов, по мнению Аркадия Наумовича, идти было невозможно. Факты, уважаемый гражданин следователь, они и в Африке факты. Придется вам, товарищ Федюков, ответить за провокационное избиение научных кадров молодой Советской республики Да, Аркадий Наумович Штерн не академик Павлов, но и его вклад в науку не менее ценен, чем труды академика! И считаться с этим придется всем, и в первую очередь вашему вонючему ведомству. При социализме никому не позволено человека безвинного в тюрьму сажать, не царское беззаконное время! И славное имя Алексея Усыскина научная общественность вам марать не позволит. Да, не позволит! Пусть он, Штерн, молод, но как член ВЛКСМ он тоже верен заветам вождя мирового пролетариата и будет отстаивать свою научную правоту в самых высоких инстанциях, вплоть до Центрального Комитета партии. Да! Вплоть до Центрального Комитета!
Только напрасно Штерн разучивал эту самую свою речь. Не было никакого суда! Зря он готовился к схватке с государственными обвинителями, которых оставили в заблуждении отдельные нечестные научные руководители типа Мымрина и Авдея Поликарповича Гудименко. Аркадия Штерна долго держали с группой таких же унылых бедолаг в темном облупленном предбаннике. Каждый побывавший в зале, где отправлялось правосудие, выходил оттуда бледный и растерянный, и обозначенный ему срок в десять лет без права переписки или семь лет лагерей усиленного режима с последующим поражением в политических правах на пять лет вгонял оставшихся в предбаннике в животный страх и сомнения в собственной судьбе. Наконец пришло время и Аркадия Штерна.
За столом, канцелярски покрытым зеленым сукном, под большим портретом Сталина, сидели трое. В центре – невысокий лысый судья в полувоенном френче, по бокам его сидели двое военных, судя по звездам в петлицах – в немалых чинах. Судья обладал тихим, тонким и оттого противным голосом. Ворот френча был тесен судье, и он то и дело пытался оттянуть его пальцами, чтобы дышалось легче.
– Фамилия, имя, отчество, год рождения? – с одышкой спросил судья.
– Штерн Аркадий Наумович, восемнадцатого мая одна тысяча девятьсот пятнадцатого года, – сказал Штерн.
– Вы признаете себя виновным? – спросил судья, бегло проглядывая обвинительное заключение.
– Видите ли, гражданин судья... – промямлил Штерн.
– Достаточно, – махнул рукой судья и поочередно наклонился в обе стороны, совещаясь с военными. Совещание было кратким, после обмена мнениями троица пришла к согласию, и судья в гражданском встал, держа обеими руками листок синей бумаги, похожей на оберточную.
– Штерн Аркадий Наумович, – сказал он. – Вы признаны виновным в измышлении и распространении слухов религиозного характера, порочащих социалистический строй и советскую науку. На основании статьи пятьдесят седьмой прим десять трибунал приговаривает вас к пятнадцати годам лишения свободы с последующим поражением в политических правах сроком на три года. Вам ясен приговор?
– Но, гражданин следователь... – Штерн был изумлен и сломлен. Столь скорое судопроизводство так потрясло бывшего аэронавта, что он не находил слов. Впрочем, его оправдания не требовались никому. Военные проглядывали какие-то бумаги и на подсудимого внимания не обращали, в глазах гражданского была скука и пустота.
– Вам ясен приговор? – тонко переспросил судья, и голос его отрезвил Аркадия, готового протестовать и оправдываться. Говорить и спорить было бесполезно, механизм правосудия с лязгом провернулся, перемалывая его судьбу; решение, принятое сидящей за столом тройкой, было окончательным и бесповоротным. С большим успехом можно было оспаривать смену времен года. И Штерн смирился.
– Приговор мне ясен, гражданин судья, – потухшим голосом сказал он.
– Распишитесь, – сказал судья. – Здесь и еще вот здесь.
И Аркадий Штерн расписался за путевку в новую жизнь, которой ему предстояло жить пятнадцать лет, кажущихся отныне бесконечными и бессмысленными.
Экибастузский лагерь, декабрь 1946 года
У «кума» было тепло и уютно. Лучше, чем в бараке. Опер Лагутин был опытным сотрудником, прошел не одну зону, заключенных знал, как знает скрипач свой музыкальный инструмент, поэтому на струнах нервов Аркадия Штерна играть не торопился – давал заключенному разомлеть в тепле и отвлечься от бытовых неурядиц. Чаю он не предлагал, да это и к лучшему было, подлянки, значит, за душой не держал и в стукачи вербовать не собирался. Да и зачем ему было нужно вербовать хитрожопого, как он сам говорил, еврея, девять лет отсидевшего по разным зонам и оттого образованного по тюремным меркам не хуже политкаторжанина царских времен. У него и без Штерна было кому стучать. И не простые зека постукивали, работали на него авторитетные в зоне люди, воры и те не гнушались отдать через «кума» свой долг Родине. И не потому, что патриотизм их заедал, как барачная вошь, а потому, что отказ работать на опера был чреват крупными неприятностями, приходящими к отказнику сразу после отказа. И такие это были неприятности, что с ними до конца срока дожить было очень проблематично. Но все-таки вызов к «куму» всегда грозит неприятностями, поэтому, даже разомлев от тепла, заключенный Аркадий Штерн ушки свои отмороженные держал на макушке и бдительности не терял. Оперуполномоченный капитан Лагутин неторопливо листал пухлое дело, и Штерн чутьем понял, что это не просто дело, это его личное дело, за время отсидки обросшее лагерными подробностями и деталями,
– Мне тут, понимаешь, дело твое на глаза попало, – задумчиво сказал «кум». – Признаться, я не понял, за что ж тебя все-таки посадили. Я понимаю, что за дело, у нас невиновных в тюрьму не сажают, но все-таки?
– В обвинительном заключении все сказано, – вздохнул Штерн. «Кум» даже не рассердился на неуставное обращение.
– Нет в твоем деле никакого обвинительного заключения, – сказал он. – Только постановление большой тройки, и все. Но не зря же тебя сам Ульрих судил... Кем ты до ареста был?
Аркадий грустно усмехнулся.
– Да я уж и подзабыл за девять-то лет, гражданин капитан, – сказал он. – Помню, вроде аэронавтикой занимался.
– На самолетах, значит, летал? – уточнил «кум».
– Летал... – Штерн уставился на жаркое алое нутро печки. Рассказывать о себе ему не хотелось. Да и не стоило, пожалуй. Он вспомнил мордастого следователя Федюкова и его слова: «Ты для себя главное запомни! Ты, подлюга, живешь, пока молчишь. А как хавало свое разинешь, так тебе сразу капец и настанет». Мудр был следователь Федюков, а вот не сообразил, что даже причастность к делу о клеветнических измышлениях аэронавта Штерна путем расследования этого дела чревата была бедой. Не сообразил и сгинул в этом же Экибастузском лагере, зарезан был уголовником, якобы за хромовые свои сапоги. Да на хрен урке были нужны его стоптанные хромачи, дали команду завалить, он и завалил без излишних размышлений. – Летал, гражданин капитан. Только не на самолетах, а на воздушных шарах.
– Эге, – сказал «кум». – Это вроде как у Жюль Верна? «Пять недель на воздушном шаре», да?
Оперуполномоченному Лагутину было лет двадцать семь, на четыре года меньше, чем в апреле исполнилось самому Штерну, но рядом с умудренным, обученным зоной Аркадием «кум» смотрелся любознательным и легко загорающимся пацаном, которому не давали покоя чужие тайны. Не знал оперуполномоченный или по молодости помнить не хотел одного из основных зоновских законов: меньше знаешь – дольше живешь. «Пять недель на воздушном шаре»... А девять лет не хочешь? Девять лет, не опускаясь на материки. И еще предстоит шесть лет лететь. В неизвестность.
– В постановлении непонятно написано, – сказал «кум». – Сказано, что осудили тебя за клеветнические измышления и распространение слухов религиозного характера, порочащих социалистический строй и советскую науку, значит. Все это хорошо, но ты мне расскажи, в чем эти твои клеветнические измышления выражались, какую хренотень ты, так сказать, порол, что тебя в лагерь упекли?
Штерн нарочито тупо посмотрел на оперуполномоченного.
– Я за эту самую хренотень уже девять лет отсидел, – сказал он. – И еще шесть сидеть. Вам простое любопытство удовлетворить, гражданин уполномоченный, а мне очередной довесок.
– Не будет тебе довеска, – веско сказал оперуполномоченный. – Я здесь хозяин, от меня зависит, кто свое досидит, а кто на новый срок пойдет.
– Был у меня такой следователь – Федюков, – вслух подумал заключенный Штерн. – Он на меня дело оформлял. И что же? В этом лагере я его и встретил. В прошлом году с заточкой в боку помер. А здоровый мужик был, толстомордый такой, здоровье в кулаки выпирало. Ну, как водится, ему в причине смерти туберкулез проставили.
– Ты меня не пугай, – сказал Лагутин. – Ты лучше скажи, за что тебя в зону посадили? Какой сказкой ты народ пугал?
– Никого я не пугал. Сказал, что сам видел, что товарищи видели, своего ничего не придумывал. Только партия сказала: вреден ты, Аркадий, молодой советской науке, опасен нашей стране. Но по молодости до конца изничтожать не стали – дали вот пятнадцать лет для исправления и понимания своих политических ошибок.
– Исправился? – усмехнулся оперуполномоченный.
– На полную катушку, – подтвердил заключенный. – До того исправился, что прошлого и поминать не хочу. Не было ничего. Померещилось.
– Значит, не желаешь со мной говорить по душам, – подвел итог разговора оперуполномоченный Лагутин и желваками задумчиво поиграл. – Ну, смотри, Штерн! Одного только не забудь: судьи твои далеко, а я – вот он. Ты со мной в молчанку играть вздумал, так ведь я ж и обидеться могу. Скажем, еще на червончик.
Штерн вздохнул.
– Эх, гражданин капитан, – сказал он горько. – Что мне червончик, если самые лучшие годы я за колючей проволокой повстречал?
– Ничего. – Оперуполномоченный наклонился над бумагами. – Ты и сейчас не стар. Тридцать три – возраст, как говорится, Христа. Самый расцвет человеческий. А ты помоложе Христа будешь.
– Отстал я от поезда, – сказал Штерн. – И от науки отстал. Теперь мне на воле только уголь кайлом рубить или бетон мешать.
– У нас все профессии почетны, – нахмурился для порядка оперуполномоченный.
– Это точно, – согласно качнул головой Аркадий Штерн. – Так я пойду, гражданин капитан?
– Погоди. – Оперуполномоченный, скрипя хромовыми щегольскими сапожками, подобрался к нему ближе, и Штерн увидел его блестящие от любопытства и близости неразгаданной тайны глаза. – Ты хоть намекни, в чем дело! Я понимаю – военная тайна, подписки о неразглашении давал, но я же не глупый мужик, ты намекни, я сам дойду до истины!
– Ладно, – сказал Штерн. – Я намекну. Только обещайте, что вы меня больше вызывать не будете. Вам же лучше, честное слово, вам самому спокойнее будет.
Оперуполномоченный кивнул.
– Раньше в учебнике географии картинка была, – задумчиво сказал Штерн. – Монах добрался до края земли, разбил небесную твердь и смотрит, что там внизу. Вот и вся военная тайна.
Глаза оперуполномоченного осмысленно заблестели.
– Я так понял, что вы с высоты что-то запретное увидели, – сказал он. – Дирижабли там военные или технику какую секретную, да болтать лишнее стали. Это я понимаю. Религиозная пропаганда-то здесь при чем?
– Вы приказали, я вам намекнул, – устало пожал плечами Штерн. – Можно я в барак пойду, гражданин капитан? У вас в оперчасти долго сидеть нельзя, за ссученного принять могут.
– Иди, – разрешил оперуполномоченный и задумчиво проводил Штерна взглядом. Капитан Лагутин так и остался в неведении об обстоятельствах, отправивших аэронавта Штерна в лагерь на долгие пятнадцать лет. Туман был в намеках Штерна, густой непроглядный туман. Может быть, это и было к лучшему – начнешь вглядываться, такое увидишь, что самому жить не захочется, а если и захочется – так не дадут.
Идти от теплого домика оперчасти до теплого вонючего барака через пронизываемый морозными ветрами пустырь – дело безрадостное и тяжелое. Зона была пустынна, только часовые на вышках, завязав шнурки шапок-ушанок под подбородком, бодро притопывали на своих вышках и время от времени освобождали из тепла ухо – не идет ли смена, не ползут ли по скрипучему снегу к колючей проволоке беглецы. И хотя время было совсем не для побегов, ведь бегут обычно весной, когда почки распускаются и ветер напоен соками жизни, все равно надо было проявлять разумную бдительность – если не в дело, то хотя бы начальство порадовать. В бараке было довольно шумно. Прибыли новенькие, и их разместили в бараке, где жил Штерн. А потому к их койкам началось сущее паломничество – не земляки ли, нет ли среди вновь прибывших знакомых, а то и – упаси Боже! – близких родственников.
У буржуйки сидел высокий плечистый грузин и рассказывал любопытствующим, среди которых крутились уже и те, кто подозревался в стукачестве, свою нехитрую историю. Грузин был мастером на буровой, и бурили они в Чечне сверхглубокую скважину. Только вот беда – достигли уже было запланированной отметки, а из скважины ударил фонтан. Но не нефти, а обычной соленой воды. «Тут нас и обвинили во вредительстве, – горячо закончил грузин. – Всю смену в одну ночь взяли, геологов арестовали. Полгода допрашивали. Все главарей заговора искали. Какой заговор? Нет, ты скажи, какой тут заговор может быть?! Ну, я понимаю, геологов арестовали. Это, может, и правильно, не знаешь науки, нечего нефть искать, все равно ничего не отыщешь! А нас-то за что? Нас зачем? Все спрашивали, кого я из летчиков знаю, с кем разговоры вел, про каких-то аэронавтов расспрашивали... – Грузин безнадежно махнул рукой. – Я сказал – никого не знаю. Чкалова знаю. Леваневского знаю. Байдукова с Громовым знаю. Больше никого не знаю. Мне в небеса смотреть некогда, я в землю смотрю. На небе нефти нет. Так они мне написали в постановлении – «за распространение религиозных слухов, порочащих социалистический строй, наносящих вред социалистической экономике и в целом всей советской стране»! Вах! Какие религиозные слухи? У нас в семье после деда никто в Бога не верил!»
– Вот за это и посадили! – строго сказал один из слушателей. – Верил бы в Бога, глядишь, он бы тебе и пособил!
Услышав последние слова грузина, Аркадий Штерн подобрался ближе.
– А на какую глубину бурили? – спросил он.
Грузин встретился глазами со Штерном, долго откашливался, потом спросил:
– Что, дорогой, тоже геологоразведчик?
– Да нет, – отвел глаза Штерн. – У меня профессия иная была, я вглубь не рвался, я наоборот – в выси...
– Летчик, значит? – нахмурился грузин.
– Почти, – кивнул Штерн.
Экибастузский лагерь, декабрь 1946 года
Блатные пришли в барак неожиданно. По-хозяйски усевшись на корточки у стены, они некоторое время разводили рамсы со старостой, потом «шестерка», худой золотушного вида мужичок, подошел к нарам, на которых лежал вернувшийся со смены Штерн, небрежно ткнул Аркадия в бок:
– Слышь, фраер, сгреби мослы, тебя пахан кличет!
Штерн сел, чувствуя, как ломит все тело. Лицо покрывала испарина. «Заболел я, что ли?» – тупо подумал он, но прислушаться к организму подсыльной ему не дал.
– Хорош блажить, – снова сказал этот захезанный шнырь, который хотел казаться битым жохом. – Канай в угол, с тобой побазарить хотят!
В углу на корточках сидел старик в темно-синем гражданском костюме. Рядом с ним корячились на корточках два мордоворота, шеям которых было тесно в рубахах. Пальцы всех троих синели наколками. Лицо у старика было удивительно интеллигентным. Аркадий Наумович не удивился бы, увидь он этого человека в своем институте. Впрочем, в зоне он тоже ничему старался не удивляться. Здесь можно было увидеть бывшего профессора, тискающего ночами романы и охотно чешущего пятки уголовному авторитету, у которого имелась лишь одна извилина, да и та блатарю была нужна лишь для того, чтобы пистолет при грабеже не выронить. И наоборот, порой зона являла странные типы гордых людей, которых не могли сломить ни издевки тюремщиков, ни многодневное содержание в БУРах.
– Присаживайся, – мирно предложил старик. – Поговорить надо.
Штерн понимал, что старичок держит масть С такими надо говорить без выпендрежа, обидится старичок – и всхрапнуть не удастся, в любой камере достанут. Поэтому он покорно опустился на корточки, внимательно глядя на старика. Тому поведение «политического» пришлось по душе, даже усмешка легкая тронула его тонкие синие губы.
– Аркадий Наумович Штерн, – сказал старик. – Я правильно излагаю?
– Все верно, – сказал Штерн. – Как у опера в анкете. А как мне к вам обращаться?
Блатаря он знал, это был знаменитый Седой, питерский законник, согласно воровскому обычаю инспектирующий зону по приговору ленинградского суда, отвалившего вору три года за заказную кражу. Седой был из правильных бродяг, против установленных правил не шел, если вору положено время от времени садиться на зону, то он не гнал гамму, делал все, как предписывает принятый им воровской закон.
– Андреем Георгиевичем меня от рождения кличут, – сказал Седой. – А базар у меня к тебе будет вот какой, Аркадий Наумович. Ты на месте аварии стратостата «Север» был?
– Был, – сказал Штерн, чувствуя, что его немного лихорадит – то ли от температуры, то ли от неожиданного волнения.
– Должок с тебя, – сказал вор.
– За что? – Штерна качнуло. – Я, что ли, в той аварии виноват был?
– Это мне без нужды, – сказал Седой. – Здесь ты со своими начальниками определяйся. А вот платиновую звездочку, что ты с этого самого стратостата заныкал, придется отдать.
– Какую звездочку? – недоуменно спросил Аркадий. – Андрей Георгиевич, побойтесь Бога! Откуда на стратостате платина? Вы хоть представляете, как он устроен?
– Ты мне марку не гони, – сказал уголовник. – Я тебя на работу нанимать не собираюсь. Сказал – значит знаю! Это ты гапонам можешь гнать дуру, я в легавке не работаю, у меня подсчеты другие.
– Не было там никакой платины, – с отчаянием сказал Штерн. – Честное слово!
– Я ведь тебя на понт не беру, – сказал Седой. – А потому ты мне гусей не прогонишь. Мусоркам мозги пудрить будешь, мудила. Станешь чернуху лепить, найдутся дятлы очко тебе прочистить. Или мои ребята сыграют на три косточки. Тебе еще долго чалиться, потому я тебя не гоню, пораскинь шарами, можно ведь до звонка и не досидеть. А чтобы тебе лучше думалось... Митяй!
Один из громил торопливо вскочил на ноги, и, прежде чем Штерн привстал, тяжелый удар опрокинул его на пол барака и тяжелые «говнодавы» заходили по его бокам. Аркадий привычно скрючился под ударами, защищая уязвимые места, и не отбивался – понимал, что бьют для острастки.
– Будя, – совсем по-домашнему сказал старик. Сильные руки подняли Штерна на ноги. Ноги разъезжались, Аркадия Наумовича покачивало. Ему было больно, стыдно и обидно. Заключенные издалека наблюдали за происходящим. Никто не вмешивался.
– Вот так, Аркаша, – снова скривил в усмешке губы Седой. – Сроку тебе на раздумья пока даю два дня. А там посмотрим.
– Да если бы она и была, – сказал Штерн. – Что же, я ее с собой в зону бы приволок? Кто бы мне это позволил?
Седой, казалось, обрадовался.
– У меня с волей связь имеется. Нарисуешь схемку, ребята твою заначку найдут и мне брякнут. Тут у нас с тобой полное согласие и наступит. Но я тебе сразу скажу, не надейся мне динаму крутить. Я с тебя за все спрошу. Правильно, Митяй?
Громила уверенным поставленным ударом послал Аркадия на пол.
– Все в масть, Седой! – льстиво сказал он. – Тебя наколоть – глухой номер. Лучше сразу бушлат деревянный примерить.
– Два дня! – сказал Седой, и троица вразвалочку пошла на выход из барака. Штерн умылся, нервно громыхая носиком рукомойника. Били его умело. Тело ныло от ударов, но синяков на лице не было. Провожаемый взглядами других заключенных Аркадий вернулся на свое место и лег, глядя в потолок. Только этого ему не хватало! Похоже, что уголовнички слышали, как говорится, звон, да не знали, где он. Платиновая звезда! Если бы все не было так плохо, Штерн бы посмеялся. Но тут ему было не до смеха. Не поверят ведь сволочи, поставят на нож! Пойти и рассказать все оперу? Нет, это не выход. Тот, кто на Седого настучит, на этом свете не задержится. Обманывать их? Допустим, некоторое время они ему будут верить. А потом? Думать о последствиях обмана не хотелось. Неожиданная мысль обожгла сознание Штерна: а что, если Седой пришел не от себя? Вдруг его прислали оперативники? Господи! Из этой ситуации выхода вообще не было! Аркадий сел, охватывая руками голову, и застонал.
– Больно? – осторожно спросил сосед по нарам Дустан Кербабаев, туркмен из Богом забытого горного селения, осужденный за подготовку государственного контрреволюционного переворота. – Очень больно, Аркадий?
Штерн отрицательно помотал головой.
– Это ерунда, Дустан. Это просто семечки. Вот в тридцать седьмом меня мудохали, до сих пор вспоминать страшно. У Николая Ивановича были мастера, эти по сравнению с ними просто мандавошки.
– Что им от тебя надо? – спросил Кербабаев. – Ты их чем-нибудь обидел?
– Нет, – сказал тоскливо Штерн. – Ты не поймешь, Дустан.
Кербабаев не настаивал. На зоне в душу не лезут, у каждого хватает своих забот. Штерн не спал всю ночь, но так ничего и не придумал. К утру он уверился в том, что, если хочет остаться в живых, у него есть только один выход – побег. Первый день из отпущенных ему Седым был мрачен и сер. Облака были низкими и грозили вдавить обитателей зоны в землю.
Норму Аркадий в этот день не выполнил. Когда клеть подняла смену на поверхность, Штерн сразу же обратил внимание на необычное поведение охраны. Ежедневный обыск, который всегда проводился охранниками формально, сегодня был необычно тщательным.
Режимники, шманавшие заключенных, ругались нещадно. Еще больше суетились шныри из комитета общественной самообороны заключенных. Одного из них Штерн немного знал, поэтому, оказавшись рядом, негромко спросил:
– Что случилась, Вася? Побег?
Тот, опасливо глянув по сторонам, буркнул:
– Куда здесь бежать? Седого с его жиганами пришили.
Седого и его громил убили ночью прямо в бараке. Били заточкой – и били беспощадно. Тем удивительнее было, что никто из обитателей барака ничего не слышал. Даже дневальные, поддерживавшие ночью огонь в печках. Оперативники несколько дней таскали на допросы зэков. Десятка полтора особо непокорных были отправлены в барак усиленного режима, но поиски ничего не дали. Врагов у Седого было более чем достаточно, и у доброй половины были веские причины для того, чтобы пустить в ход заточки, а «шестерки» – ну что «шестерки», они и созданы для того, чтобы отвечать за грехи своего «пахана». Розыск, проведенный блатными, был более тщательным и жестким, но и он ничего не дал. Странное дело, о том, что Седой что-то предъявлял накануне убийства «политическому» Штерну, знали многие. Но в своих розысках его обошли и оперативники, и блатные. Даже вопросов никто не задавал. Видимо, и тем, и другим он казался мелкой сошкой, недостойной внимания, лагерной вошью, которая не может оказать сопротивления сильным мира сего.
В одну из бессонных ночей Аркадий Наумович Штерн рассказал все католическому священнику Олесю Войтыле, осужденному по делу карпатских «лесных братьев» к двадцати пяти годам лишения свободы. Священнику повезло, его осудили именно тогда, когда смертная казнь в Союзе была отменена. Сам ксендз видел в этом обстоятельстве знамение Божье: по его мнению, Бог хранил своих верных слуг. Штерн рассказал ему все без утайки. Священник слушал, хмуря густые брови, и не перебивал Аркадия. По его лицу не было видно, верит ли ксендз Штерну, или слушает его от ночной скуки. Впрочем, недавнее избиение Аркадия Наумовича священник видел своими глазами. Войтыла внимательно выслушал Штерна, потом осенил его крестным знамением и сказал:
– То Бог вам посылает испытание, пан Штерн. Не зря сказано: «Милость и истина встретятся, правда и мир облобызаются. Истина возникнет из земли, и правда приникнет с небес». Терпите, пан Штерн, вы один из знающих истину. Гонения пребудут, а вы приняли Его закон и положили слово Его в сердце свое. Придет час, и востребовано будет.
