Текст книги "Обратная сторона добра (сборник)"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)
Глава двенадцатая
Во дворе было темно, казалось, что находишься в огромном колодце. Где-то наверху, в лениво колышущихся небесах плескались бледные звезды. До утра еще было далеко, а в пятой квартире уже встали или еще не ложились – горела керосиновая лампа, звенели стаканы, и время от времени взрыкивала гармонь, под которую истошный голос начинал одну и ту же частушку:
Эх, яблочко, куды ты котисся?
Горцу в рот попадешь – не воротисся…
В подъезде пахло кошками и анашой. Свет не горел, и передвигаться приходилось на ощупь. Хорошо еще, подниматься пришлось всего на третий этаж. Дверь была заперта, никто ее, как ни странно, за время отсутствия Скрябина не тронул, поэтому ключ легко вошел в замок. В прихожей Александр Александрович сразу зажег свечу. Было у него такое стеариновое чудище – толщиной в руку. Свеча разгорелась и осветила комнату, стеллажи с книгами, в углу экраном загадочно блеснул неработающий телевизор. Скрябин был дома.
Воды в кране, разумеется, еще не было.
Скрябин нашел в ванной канистру, ополоснулся застоявшейся и потому пахнущей пылью водой, вытерся висевшим на крючке полотенцем и вернулся в комнату.
Он-то думал, что его в комнате ждет засада, что ему руки будут ломать, едва он войдет в дом. Оказалось, никто его не ищет. Похоже, что в Царицыне, несмотря на военное положение, объявленное по случаю войны с Егланью, царили все те же бардак и неразбериха.
Холодильник не работал. Да и пуст он был – хоть свои шары катай.
Скрябин прилег, поставив свечу в бокале рядом с постелью.
Спать не хотелось.
Все случившееся с ним в последние недели казалось похожим на сон. Впрочем, не была ли бредом и окружающая его действительность? Вдруг показалось, что он живет в чьей-то странной книге, которая неизвестно чем началась и неизвестно чем закончится.
Эх, яблочко, куды ты котисся?
Горцу в рот попадешь – не воротисся… —
уныло затянули в пятой квартире.
Скрябин подошел к окну.
В омуте двора, светя фарами, стояла невидимая машина, от нее к соседнему подъезду двигались пляшущие, подпрыгивающие огоньки. Некоторое время Александр Александрович зачарованно смотрел на огоньки, потом понял – работники комитета губернской безопасности кого-то арестовывать приехали. Во все времена, как правило, аресты производились глубокой ночью. Некоторые исследователи из этого целую теорию вывели: мол, потому ночью аресты идут, что голого и разнежившегося человека за жабры легче взять. Может, и так, но основная причина значительно проще. Аресты в ночное время идут, потому что после двенадцати все люди дома ночуют и их застать легче. А уж если арестованный расколется и запоет, то его возможных подельников органы вообще неподготовленными берут, опять же, возможные бумаги и ценности на месте, если подельники еще не догадываются, что их накололи.
Фонарики появились из подъезда, и между ними смутно белела чья-то рубаха.
«Вот и за мной когда-нибудь так придут, – кольнула Скрябина неожиданная мысль. – Это раньше меня забирать не за что было, и то примерялись. А теперь уж полный букет повяжут: сепаратист, член преступной группировки, геноцид мирного населения пришьют, а то и мародерство – кому объяснишь, что книги в селах не по собственной инициативе собирал?»
Он вернулся на диван, лег на постель, прикрылся пледом и попытался заснуть.
Но поспать так и не пришлось. Он уже медленно погружался в предшествующую сну сладкую дрему, когда в дверь осторожно постучали.
Скрябин мог смело сказать, что стучали не представители власти. Тем таиться не от кого, они стучат иначе – громко, властно, в полный кулак.
Он осторожно подошел к двери и прислушался.
За дверью напряженно дышали.
– Кто? – негромко спросил Скрябин.
Соседи у него были приличные, но всякое могло случиться за время его отсутствия, вот он и осторожничал.
– Кто? – уже нетерпеливо повторил он.
– Я, – сказали из-за двери. – Откройте, Александр Александрович, это я – Каршон.
Скрябин удивился, но дверь приоткрыл.
В полутьме подъезда напряженно и виновато улыбался председатель комлита.
– Пустите? – поинтересовался он. – Не испугаетесь врага режима приютить?
Скрябин открыл дверь шире.
– Входите, чего там, – сказал он. – Это вы должны бояться – все-таки к сепаратисту и участнику незаконных вооруженных формирований в гости проситесь.
Каршон прошел в комнату, устало опустился в кресло. Свеча выхватывала из полутьмы комнаты часть его лица. Подглазники у Каршона были – в пол-лица.
– Самогончику? – светски спросил Скрябин.
Была у него небольшая заначка на антресоли. В одиночку пить не хотелось, а в компании – в самый раз.
– Чайку бы, – вздохнул Каршон.
Конфорка газовой плиты едва засветилась голубовато. Кипятить чай на таком огне – до следующего вечера будешь чая дожидаться. Но у Скрябина имелась небольшая самоделка – паяльная лампа с приваренным к нему чугунком. И керосина канистра на балконе стояла.
Глотнув горячего свежего чая, слегка отдающего керосином, он спросил:
– И как же вы во враги народа попали, Иммануил Саулович?
– А вы где пропадали? – вопросом на вопрос отозвался гость.
– За солью ходил! – хмыкнул Скрябин.
Эх, яблочко, куды ты котисся?
Горцу в рот попадешь – не воротисся… —
в очередной раз грянули в пятой квартире.
– Попали в облаву, – сухо продолжил Скрябин. – Ну дальше как в песенке. Угодили однажды в лапы к атаману Лукашу, был такой в Еглани, тот нас и мобилизовал.
– Кого это – вас? – поинтересовался Каршон.
– Меня и соседа моего Ойкуменова, с которым за солью ходили. А потом войска КГБ подтянулись, батька что, он птица вольная, в степи подался, а я в город вернулся. Вот и вся одиссея, Иммануил Саулович. А с вами что стряслось?
– Пока ты в егланских степях бандитствовал, – сказал Каршон, – у нас тут ба-альшие изменения произошли. Любимцы с любителями окончательно расплевались, тут к власти и пришли эти, как они себя называют – иные. И знаете, Александр Александрович, ведь и в самом деле оказались иные. Прежние пытались власти видимость законности придать, а эти по чисто конкретным понятиям действуют. Правда, хватило у них ума от прежних институтов не избавляться. Армию сохранили, органы безопасности. Милицию, правда, разогнали, так ведь она и раньше себя особо не проявляла.
– Вы-то им, чем не угодили?
– Неверием, – сказал Каршон. – Трудно поверить в том, что у них есть какое-то будущее. Их это разозлило. Сильно разозлило. И потом, разве забыл? Мы же их ребят тогда постреляли! Помнишь, в белых шарфиках приходили?
– Наверное, это их больше неверия зацепило, – сказал Скрябин и признался: – Честно говоря, я вообще будущего не вижу. Кажется, дело идет к всеобщему концу. А народ, как водится, безмолвствует.
– А он всегда безмолвствовал, – сказал гость. – От его имени обычно говорили те, кто в наименьшей степени представлял этот самый народ. Как обычно, народ молчит, а эти кричат: народ хочет, народ желает свобод, народу необходимо… А народу одно нужно – чтобы сытно было, чтобы войны не было и чтобы по ночным улицам городов без опаски можно было ходить. А все остальное от лукавого. Ну, дали ему свободу выбора. Так из кого? А свобода слова у него всегда была, только что и напомнили – пользуйтесь!
– Так ведь раньше за это посадить могли, – сказал Скрябин.
– А свободы без ответственности не бывает, – хмыкнул Каршон.
– А как же с руководством литературным процессом? – поинтересовался Скрябин. – Накрылась идея?
– В целом мысль была перспективная. Союз писателей был бюрократической организацией. Мы пытались найти более гибкие решения. Похоже, слишком поздно спохватились. Негативные процессы уже стали необратимыми. Вы не возражаете, если я у вас побуду до утра?
– Да, господи, – Скрябин махнул рукой. – Мне-то что! Только если нас с вами вместе застукают, боюсь, участь ваша будет незавидной. У одной стенки стоять будем.
Каршон, держа стакан с чаем в руках, подошел к окну.
– Честно говоря, мне все это уже надоело, – не оборачиваясь, сказал он. – А стенка что? Стенка – это радикальное решение вопроса. Это перспективно.
– Ну, это просто, – сказал Скрябин. – Пойдите и сдайтесь, оно все и кончится. Этой самой стенкой. Я думаю, у них найдется повод для того, чтобы расстрелять вас.
– Хуже, если все закончится тюрьмой, – вздохнул Каршон. – Это будет совсем ненужным продолжением.
Скрябин встал, разложил кресло.
– Устал, как черт, – признался он. – Всю ночь ехали, культурные ценности с одним господином пытались для потомков сохранить. Вы во сне не храпите?
Полежал немного, глядя на медленно светлеющий мир за окном.
– Знаете, Иммануил Саулович, – сказал он в темное пространство комнаты. – А я не удивляюсь тому, что с вами случилось. Есть люди, которые являются противниками любого режима. Мне кажется, вы из их числа.
За стеной кто-то жестко рванул струны гитары.
«Черный ворон, – грустно спросил пьяный голос, – что ты вьешься над моею головой?»
– Да какой это режим, Саша? – после недолгой паузы сказал из темноты Каршон. – Видимость одна.
Отрывок из недописанного фантастического
романа А.А. Скрябина
Старт космического корабля – пусть даже он стал привычным и рутинным явлением – всегда впечатляет. Глядя на стартовую площадку, где вонзалась остроконечным конусом в небеса громада космического корабля, Гагарин испытывал почти трепетный восторг.
Он вдруг вспомнил, как их впервые привели в цех. На стапелях стояли блестящие, еще без обмазки, шары спускаемых аппаратов «Востока».
– Ух ты! – сказал Попович.
– Братцы, нет слов! – счастливо засмеялся Нелюбов.
Он еще не знал, что никогда не полетит в космос. Случайный конфликт с военным патрулем на железнодорожной станции привел к тому, что из отряда отчислили сразу троих – Нелюбова. Филатьева и Аникеева. Нелюбов был очень самолюбив. Откомандированный в ВВС на Дальний Восток, он с ревностью следил, как в космос летят его друзья и товарищи. Он рассказывал товарищам по службе, что сам был космонавтом, что был дублером Гагарина, но ему никто не верил. Григорий все чаще прикладывался к стакану, и сообщение, что в феврале шестьдесят шестого года он попал под поезд на железнодорожном мосту безвестной станции Ипполитовка, стало закономерным итогом его сломанной жизни. Гагарин никогда не узнал, что случилось с приятелем – трагическая случайность или обдуманный итог неудавшейся, но так счастливо начинавшейся жизни. Вспоминая Нелюбова, Гагарин всегда испытывал горечь и тоску. Нелюбов был блестящим и удачливым человеком, он всегда умел вовлечь окружающих в круг своих проблем и сделать их помощниками. Но в тот раз он обманул самого себя, отказавшись извиниться перед дежурным офицером комендатуры. Подвел себя и товарищей, которые пострадали за компанию. Это было давно, более тридцати лет назад. В тот момент, когда они оказались в цеху, Нелюбову еще только предстояло выпить горькую чашу разочарования. Тогда все было впереди. И будущее казалось прекрасным.
Они с восторгом смотрели на сверкающую кабину «Востока», которая казалась им верхом технического совершенства.
– Ну, кто хочет посидеть в корабле? – с улыбкой спросил Королев.
– Разрешите мне, – сказал тогда он и неизвестно зачем наклонился, расшнуровывая и сбрасывая ботинки. Казалось кощунственным лезть в эту стерильную чистоту в пыльных ботинках. Он так и сидел в кресле пилота в носках, жадно вдыхая запах металла и технического лака, еще не зная, что ему предстоит стать первым человеком, который в этой кабине унесется в космическое пространство.
Уже потом, когда к кораблю привыкли, когда осталось шесть кандидатов на полет, зимой шестьдесят первого года они сдавали экзамен, которым проверяюсь их умение управлять кораблем. Генерал Каманин приказал:
– Старший лейтенант Гагарин!
– Старший лейтенант Гагарин к ответу готов! – бодро отрапортовал он.
– Займите свое место в тренажере, – приказал Каманин. – Задание – нормальный одновитковый полет.
Он был готов и тогда, в раннее апрельское утро на старте, когда Королев прямо спросил его:
– Волнуешься, Юрий?
– Конечно волнуюсь, – пожал плечами старший лейтенант, которому через несколько часов предстояло приземлиться майором. – Все-таки первый раз!
Они стояли чуть в стороне. Рядом одевали дублера – Германа Титова. Жора Петрушин помог Титову справиться с громоздким скафандром, хлопнул его по плечу и что-то шутливо сказал. Гагарин вспомнил, как вечером прошедшего дня пошутил Королев, сказав, что лет через пять в космос будут летать по профсоюзным путевкам, и насмешливо фыркнул.
– Смеешься? – сказал Королев. – Это хорошо. А я вот тоже волнуюсь. Звездную эру открываем, дружочек!
В девять часов семь минут по московскому времени Гагарин крикнул:
– Поехали!
Крикнул неожиданно для себя, такой его вдруг охватил восторг, что он не выдержал и схулиганил. Исполнялась его мечта – он летел в космос, летел первым, он радовался этому, как радуется вернувшийся в небо после тяжелой болезни летчик. Рев двигателей показал, что до взлета остаются секунды. И он закричал. Не для того, чтобы произнести какое-то историческое слово, об этом он тогда просто не думал. Просто радость и волнение, переполнявшие его тогда, потребовали немедленного выхода.
Странно, но сейчас он не испытывал волнения. Наверное, перегорел.
Глава тринадцатая
Утром бывший комлитовец ушел.
– Мне главное из города выбраться, уж больно в Царицыне климат нездоровый. В Брянск подамся, – сказал он. – А оттуда – в Европу. Хоть на Украину. Живут же люди, нашего горя не знают!
Он ушел, а Скрябин остался наедине с собственными заботами. Наличных денег у него почти не оставалось, а в банк он идти побаивался.
Поразмыслив немного, он пошел к Жульницкому. Благо тот жил неподалеку.
– Саша! – обрадовался прозаик. – Дорогой ты мой, Александр Александрович! Ты где пропадаешь? На работе тебя нет, домой заходил – никто не открывает! Тут такие дела намечаются! Мне Хорьков звонил из губернской администрации, они решили сборник выпустить, посвященный борьбе за независимость Царицына. Ну, ты наших ветеранов знаешь, они двух слов связно сказать не могут, не то чтобы на бумаге изложить. А платить обещают хорошо!
Узнав, что Скрябин хочет занять у него денег, Жульницкий поскучнел. Округлое лицо его с ежиком седых волос над низким лбом стало озабоченным.
– Ну конечно, – сказал он. – Немного я тебе займу, конечно, но ты, Саша, должен знать, нынче я в стесненных обстоятельствах. Тебе много? А на сколько? На недельку? Ну, это, брат, не деньги. Пить будешь?
– Что-то не хочется, – сказал Скрябин.
– Садись, садись, – сказал Жульницкий. – Рассказывай, где тебя носило!
– Да я тороплюсь, – сказал Скрябин. – Я, понимаешь, в деревню за продуктами мотался да не рассчитал немного.
– Ну и как там деревня? Живет? – засмеялся Жульницкий.
Лицо у него было довольным, добрым и спокойным, как у человека, выполнившего свой долг. Жульницкий сидел на табурете в семейных трусах и клетчатой рубахе.
– Мне тут повесть один меценат заказал, – сказал он. – Просил осветить работу его птицефабрики. Хочет свой след в истории оставить.
– Ну-ну, – вздохнул Скрябин. – Давай, дружище, твори нетленку.
В обжорку он не пошел, на базаре можно больше купить. Базар за время его скитаний изменился. Исчезли милиционеры, но их место заняли мрачные мальчики в кожаных куртках с красными повязками на руках. Иностранцев с юга стало поменьше, небритые физиономии уже не резали глаз своим нахальным постоянством. Но и продуктов стало значительно меньше. Он поторговался немного, взял два килограмма конских сосисок, три килограмма помидоров и ковригу белого хлеба. Потом прошел в муниципальные ряды, чтобы купить если не сахару, то хотя бы меду, спичек, макарон и молока, если будет. К его удивлению, соли в рядах было много, и цена у нее была не слишком высокая. Он купил и соли, недобрым словом помянув в душе Ойкуменова. Интересно, добрался он до дома или так и блуждает по степи?
Двор его дома был пуст.
У давно уже неработающего лифта сидела огромная крыса и с ленивым нехорошим интересом рассматривала вошедшего. Решив, что определенную опасность для нее Скрябин все-таки может представлять, крыса встала и вперевалочку пошла к двери, ведущей в подвал, нырнула в прогрызенную щель. В подвале ее встретили возбужденным писком.
Скрябин поднялся в квартиру, перекусил.
В дверь постучали.
– Кто там? – спросил Скрябин.
– Фирма «Услуги на дому», – с развязной ленцой сказали из-за двери. – Девочка не требуется?
– Нет, благодарю, – Скрябин даже не удивился. К тому все и шло.
– Может, мальчика? – предложили с лестничной площадки. – Есть симпатичные и умелые. Кроме этого, можем предложить хорошее спиртное, приличные наркотики, веселые журнальчики по доступной цене. Не интересуетесь?
– Не интересуюсь, – сказал Скрябин.
За дверью потоптались, и сразу стало ясно, что визитер был не один. «Импотент, наверное», – предположил баритон. «Или маньяк, – сказал голос потоньше. – Интеллигентов ведь не осталось».
Скрябин посидел у окна. Пытаясь сосредоточиться на «Опытах» Монтеня. В голову лезла разная ерунда. Да и не хотелось сидеть дома. Свой фантастический роман Александр Александрович окончательно забросил. Ну кому нужны разные утопии в эпоху декаданса? Люди больше девочками или мальчиками интересуются.
В пятой квартире стояла тишина. Похоже, певец и его слушатели вконец умаялись. Или отсыпались после грандиозной попойки. Дома сидеть не хотелось, но и идти не к кому было. Раньше он к Ойкуменову заглядывал партию-другую в шахматы сгонять. Или к Лантратову – у того можно было переносной телевизор посмотреть, Лантратов в далеком прошлом был хорошим инженером и навыков своих не утратил: собрал на балконе небольшой ветряк и генератор, подсоединился к спутниковой антенне, оставшейся от кого-то из бывших. Телевизор, правда, ловил спортивный канал на английском языке, еще передачи «Вильной Украины» и финскую молодежную передачу, но и этого хватало для того, чтобы смотреть и завидовать: живут же люди! Но, похоже, хорошие времена закончились. Скрябин еще с улицы заметил, что стекло в окне на балконе у Лантратова было разбито, а вместо антенны светлело круглое пятно. Означать это могло лишь одно – Лантратова дома долго не будет. Может, он даже уже никогда не вернется к себе. И телевизионных посиделок больше не будет.
Скрябин походил по комнате, посидел у окна и понял, что надо работать.
Тетрадь, в которую он записывал наброски своего романа, уже обтрепалась, и страницы кое-где завернулись и слиплись. Он посидел немного, разбирая торопливые каракули, выведенные в машине или после возвращения от батьки Лукаша. Атаман оригиналом не был, как всякому бандиту, что пришел в свою временную власть из интеллигенции, ему хотелось пообщаться с равным себе по знаниям, в остальном, считал атаман, его собеседникам было далеко. Посиделки у атамана были долгими и состояли в основном из нескончаемых монологов батьки. В своих монологах он высказывал личное мнение о власти, о гражданской войне, о политической борьбе, о своей роли в становлении государственности в Егланском районе. Высказываясь по этим животрепещущим вопросам, батька ходил среди слушателей, и на его лице попеременно отображались гнев, восторг, нетерпение, детское удивление и непонимание происходящего. Батька жестикулировал, изредка символически рвал ворот рубахи, закатывал рукава, изображал деятельность и немедленную готовность сразиться с любым врагом, жадно раздувая ноздри, вдыхал проспиртованный воздух горницы, словно и в самом деле наслаждался ароматами полыни, донника и чабреца, о которых говорил. Осторожные реплики можно было вставлять исключительно между диалогами атамана, поэтому из штабного дома, который атаман именовал Егланским кругом, все уходили невыговорившиеся и оттого усталые.
Но иногда в единоличных беседах со Скрябиным батька Лукаш был предельно откровенным, и Скрябин удивлялся – все правильно подмечал атаман и о будущем своем печальном судил трезво. Время перестройки мира – это еще и эпоха, которая создает мифы. Мифология времени гибели империй всегда лжива, как лживы и неискренни затеявшие преобразования империй герои. Учебники истории никогда не будут объективными – они, как фантастические романы, пишутся людьми, которые любят или ненавидят своих героев и очень редко остаются к ним равнодушными. Все правильно. Каршон был абсолютно прав – писать стоило утопии. Они всегда являются квинтэссенцией фантастики, потому что говорят о месте, которого не было, нет и никогда в жизни не будет.
Возвращаясь к себе, Скрябин перед сном писал. Окружающая его действительность была так мрачна, что хотелось чего-нибудь светлого, обязательно романтического – с освоением звездного пространства и океанских глубин. И чтобы люди в этом мире жили хорошие. Пожалуй, это самым главным для Скрябина было.
Сейчас он перебирал свои записи, читал написанные главы и знал это совершенно точно – никогда не будет. Никогда.
Отрывок из недописанного фантастического
романа А.А. Скрябина
– Юрий Алексеевич, вы – авантюрист, – сказал Макаров. – Это вам кажется, что вы все просчитали.
Гагарин улыбнулся.
Он словно помолодел – движения его вновь стали стремительны и точны, он прекрасно понимал, что делает, так было им задумано, а отступать от намеченных целей он не привык.
– Авантюрист? – он заразительно засмеялся. – Это хорошо. Миром правят авантюры, а не трезвый расчет, Володя. Это потом находятся люди, которые обосновывают железную неизбежность авантюры. Думаешь, первый полет не был авантюрой? Мне Сергей Павлович года через три после полета сказал, что шансы на благополучное возвращение с орбиты были примерно шестьдесят на сорок. Авантюризм? Но мы рискнули и обогнали американцев. А в конце шестидесятых рискнули они и обогнали нас. После смерти Королева мы ведь тоже могли пойти на риск, лунная ракета уже совершила несколько успешных стартов, но заупрямился Брежнев. Ему казалось, что неудача подорвет наш престиж. Так оно и случилось – у американцев все вышло, а мы потеряли лицо. Ты мне зубы не заговаривай. Тебе все-таки придется лететь с пассажиром, и этим пассажиром, сам понимаешь, буду я.
– Я не об этом. Вы серьезно думаете, что своим поступком разбудите самосознание нации?
– Не знаю, – признался Юрий Алексеевич. – Ты такие высокие слова говоришь… Но так дальше жить тошно. Ты пойми, я был с детства воспитан на иных примерах, те суррогаты, которые подсовывают сейчас, мне просто не подходят.
– Я понимаю, – серьезно сказал Макаров.
Они сидели в номере гостиницы, из которого была видна улица с деревьями, вяло вытягивающими корявые ветви из казахской земли. Еще в окно было видно чистое и густое синее небо, в синеве прерывисто белели полоски перистых облаков.
До старта оставалось тридцать два часа.
– Такое чувство, что жизнь разделилась на «до» и «после», – сказал Гагарин. – На поверхность вылезла человеческая дрянь, но нельзя же позволить, чтобы она и в самом деле правила миром.
– Людям надоела прежняя жизнь, а какой должна быть новая, они просто не знали. Представляли ее как-то заоблачно. Я где-то читал, что любую революцию делают романтики и идеалисты, но плодами победы пользуются негодяи и прагматики. Наверное, это неизбежный этап, он обязательно пройдет, надо только подождать.
– Володя, – сказал Гагарин. – В том-то и дело, что ждать некогда. У человека только одна жизнь, другой не будет. И эту жизнь хочется прожить по-человечески. И дело совсем не двухстах сортах колбасы и нежном пипифаксе в туалетной комнате, дело совсем в ином – трудно уважать себя, зная, что тобой командует жулик и негодяй.
– Бунт – тоже не выход, – качнул головой Макаров.
– А это не бунт, – мальчишески засмеялся Гагарин. – Это попытка остаться свободным и честный. Хорошую пилюлю мы им приготовили, а? И им придется ее проглотить.
– После этого попрут меня из отряда, – уныло сказал Макаров.
– А ты вспомни всех тех, кто так и не полетел, – посоветовал собеседник. – Им было горше, у тебя за спиной три полета, ты летишь четвертый раз. А Карташова списали по здоровью, хотя многие тогда говорили, что врачи просто перестраховались. А Филатьев и Аникеев вообще ответили за чужую вину. По совести говоря, их тогда Гриша подставил, самолюбием поступиться не захотел. А в результате ответили все трое. А Марс Рафиков? Думаешь, он не хотел летать?
– Умеете вы утешить, Юрий Алексеевич, – сказал Макаров. – Я понимаю, вы – это вы. Но все-таки это всмотрится мальчишеством. Кому вы собрались доказывать? Им?
– Себе, – без улыбки сказал Гагарин.
– Даже зная, что возвратиться не придется, а спасательная операция государству просто не по карману? Да и уверенности нет, что им захочется кого-то спасать.
– А вот это уже не главное, – Гагарин встал и, явно скрывая волнение, отошел к окну. – Главное, что этого им не удастся скрыть от людей. Не станут же они хоронить меня в какой-нибудь авиакатастрофе!
