Текст книги "Обратная сторона добра (сборник)"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)
Глава четвертая
В штабе батьки Лукаша не спали.
Так уж ведется на Руси – если начальство не спит, то вместе с ним мается и все его окружение. Сегодня батька Лукаш занимался серьезным вопросом. Это только кажется, что атаманы бездельничают, пьют и на глазах у подчиненных тискают многочисленных любовниц. Все это, конечно, было – и пьянки, и любовницы. Как без них? В конце концов, русские мы люди или оглоеды пришлые? Но ведь иногда приходится и на горло собственной песне наступить. Если уделять все время питию и веселию, то как будет жить народ на подчиненной тебе территории? А Егланский район Царицынской губернии – это вам не Бельгия какая, в Егланском районе таких Бельгий штуки три уместится, да еще место, скажем, для Лихтенштейна останется или Сан-Марино. Поэтому батька не спал, а занимался законотворчеством. У народа должны быть правила, по которым ему жить. Как говорится, на то и щука, чтобы карась-обыватель в реке не дремал!
Помогал ему в этом трудном занятии бывший семинарист, а ныне теоретик синдикального анархизма Федор Нагайкин. Если батька был широкоплеч, высок и с бритою головой, то Нагайкин являлся его полной противоположностью. Растительности на голове у него было столько, что эта голова напоминала стог прошлогоднего сена, а широкие пшеничные усы под породистым казацким с горбинкой носом лишь усиливали сходство. В голубых глазах Федора Нагайкина плескалось вечное удивление, словно однажды его по пьяному делу неожиданно ударили сковородой – боль давно прошла, а удивление осталось.
Сейчас Федор Нагайкин сидел за столом. Перед ним лежала черная засаленная тетрадь, в которую Нагайкин регулярно заносил батькины соображения о мире, мироустройстве и природных законах, которым этот мир подчинялся.
– Параграф второй, – сказал батька, задумчиво почесывая спину рукоятью плети. – Записал? Так… Категорически запрещается добавлять в свежеизготовленный напиток табак, куриный помет… Записал? И иную хренотень, действующую на голову нормального казака и вредящую его здоровью. Записал?
– Записал, – не отрываясь от тетради, сообщил Нагайкин. – Не круто ли, батя? На хуторах испокон веков в самогон махру или помет добавляли. Махру для крепости, а куриный помет – для очистки. Взбунтует народ!
– Я ему взбунтую! – пообещал батька Лукаш.
– Батька, а как правильно написать? – поднял голову помощник. – «Хренотень» или «хринотень»?
– Двоечник, – проворчал батька. – Проверочное слово «хрень». Поехали дальше. Тут нам надо еще вставить параграф о государственном запасе. Находиться он будет в избе Поладьева, всякий, кто занимается промышленным катализом напитка, пятую часть должен сдать в госфонд.
– Да что там – двадцатую часть! – снова оторвался от тетради Нагайкин. – Четверть!
– Слаб ты у меня головенкой! – вздохнул батька. – Зачем же нам трудовое крестьянство грабить? Хватит и пятой части. Народ, он ведь когда не бунтует? Он тогда не бунтует, когда к нему бережно относятся, не грабят подчистую. Ты с ним по справедливости поступай. Есть, скажем, у мужика пара справных сапог, так ты один сапог забери, а второй – ни-ни, второй ему оставь, да подожди, когда он сам его выбросит. Вроде тем самым ты и социальную справедливость соблюл, и сапоги поимел. Такая, понимаешь, тонкая вещь – политика!
Закончив с указом о самогоноварении, батька подошел к окну и долго в него смотрел.
– До брезгу засиделись, – сказал он. – Теперь еще надо закон о бабах принять. Чтобы, значит, не отказывали бойцам нашей повстанческой армии.
С этим законом справились довольно быстро, некоторые споры вызвало только положение, в котором женщина должна встречать бойца повстанческой армии. Нагайкин высказывался за разнообразие, но батька был поклонником классического направления в сексе. А кто с батькой спорить будет? Тут ведь главное не поза, главное – добровольность.
Подписав указы, батька подобрел и кликнул хозяйку хаты.
Хозяйка была заспанной, но на стол накрыла сноровисто и быстро.
Были на столе помидорчики соленые, огурчики малосольные, вареные яйца, заботливо очищенные от скорлупы, колбаса украинская домашняя с перчиком, сало прожилочное на пять слоев, паштеты, дымящиеся чинютки, маринованный сладкий перец, шпигованный морковью и чесноком, крупно порезанный лук и домашний пышный хлеб, нарезанный огромными ломтями. Натюрморт достойно увенчивала четверть с прозрачным, как слеза, самогоном.
– Вот оно, – довольно сказал батька Лукаш. – Пока коммуняки суетятся да народу рай на земле обещают, мы давно к изобилию пришли. Потому как к земле ближе. С народом на одном поле стоим.
И поступил как истинный атаман – сам сел за стол и начальнику штаба место подле себя указал. Себе плеснул щедро, а начальнику штаба не в пример щедрее отмерил. Такой уж был он командир, всегда впереди, на лихом коне, и про бойцов никогда не забывал.
Причаститься, однако, не успели.
– Батька! – в избу ворвался адъютант Иван Белов, с одного из близлежащих к Калачу хуторов, возвышенный Лукашем за отчаянность и простодушную открытость. – Разведка приехала! Говорят, у Заканальной эшелон с отдыхающими стоит. На юг, заразы, намылились!
Батька прищурился.
Прищур этот его говорил о многом. Далеко смотрел батька Лукаш, многое видел.
– Два экипажа с полной выкладкой к Тингуте, – сказал он. – «Ауди» не трогать. Еще пригодятся. Ванька, слышал, что я сказал?
– Слышу, атаман, – с ленцой близкого к начальству человека отозвался Белов.
Со двора вошла румяная и возбужденная хозяйка.
– Гриша, – ластясь к атаману, сказала она. – Пускай там твои хлопцы пошукают малость. Раз на юг едут – косметика должна быть. И чирики{4} приличные пусть посмотрят, размер мой ты знаешь.
Женщине как откажешь?
Вот и пришлось атаману пуститься в совсем незапланированную поездку. А как же! Командир всегда впереди, даже если он едет на «жигулях». Что и говорить, на «жигулях» оно, конечно, быстрее, но преследовать поезд все-таки лучше на лошадях. Они лучше приспособлены к тому, чтобы пуститься вскачь по колдобинам и буеракам вслед чадящему и окутанному белыми клубами паровозу, тянущему за собой полтора десятка вагонов.
Но батька Лукаш не зря считался талантливым степным стратегом – две машины по степной пыльной дороге обогнали медленно ползущий состава и на станции Тингута встали боевым заслоном – два гранатомета и полдюжины «Калашниковых» любому могли внушить уважение. Подобным образом батька начал укомплектовывать экипажи машин сразу – у него был опыт чеченской кампании, а там ликанаци{5} так и действовали – в машине находились гранатометчик и два автоматчика, да еще водитель, вооруженный все тем же автоматом. Что и говорить, группа получалась мощная. А хороший опыт, пусть даже бывшего врага, почему не перенять?
Группы степного дозора машинист поезда заметил еще издалека и сразу принялся сбрасывать скорость. И правильно делал – локомотив ему принадлежал на праве частной собственности, да что там говорить – кормил он семьи машиниста и его помощников, потому и терять его никак нельзя было. По негласному уговору машинисты при нападении степняков никуда не спешили, а степняки в свою очередь к паровозам относились с хозяйской бережливостью. И понятно было – один паровоз взорвешь, другого не пожалеешь, а там и запустение настанет на стальной магистрали. Чем прикажете тогда кормиться? Где мануфактуру и гроши брать?
Правда, последнее время грабить поезда становилось все опаснее и опаснее. Пассажиры перестали быть баранами, иногда они занимали круговую оборону и отстреливались из «калашей» и ручных пулеметов до последнего. Не раз уже повстанческой армии батьки Лукаша приходилось отступать бесславно. У железнодорожного полотна задерживаться опасно, могут подтянуться правительственные войска, а чтобы тягаться с ними, у батьки сил пока не хватало.
Но на этот раз отступать не хотелось. Уж больно лакомый кусочек стоял на железнодорожных путях – полтора десятка вагонов с сибирскими богачами, решившими покутить на азовских берегах. Правда, организованы они были неплохо, да и вооружены не хуже батькиных хлопцев. От железнодорожного полотна время от времени грозно рокотал РПГ, и в цепи бойцов, заходивших со стороны степи, вставали грязно-желтые султаны разрывов.
– При бабках путешественники, – батька подмигнул Нагайкину. – Видал-миндал, как огрызаются? Неужто моя Оксана без чириков останется?
Не осталась.
Наркоман Руслан, отчаянная приблуда санкт-петербургская, дезертир из военных морячков, подобрался ближе и ахнул в самый отчаянный вагон из ручного огнемета «Шмель». Вагон раздуло, из него во все стороны рванули языки пламени, и тут же в дверях остальных теплушек показались белые флаги.
Подбоченясь, атаман принимал капитуляцию путешественников.
Трофеев было много. Трофеи складывали перед «жигулями», деньги и ценности, подлежащие внесению в казну Еглани, ссыпали на разостланный на капоте машины платок. Кучка ценностей постепенно росла, отчего настроение батьки Лукаша на глазах улучшалось. Грабежом это назвать было нельзя. Не все забирали, с умом действовали – на отдых впритык оставляли и не на полный, как себе отдыхающие наметили, срок, а на его половину. Скорее, это следовало называть относительно справедливым дележом чужого имущества. А иначе поступать батька Лукаш запрещал. Всякая шкурка должна быть на вырост, нельзя, чтобы ее снимали всего один раз.
До третьей гражданской батька был простым сельским учителем Григорием Лукашевым. Жизненный путь его был прям и прост – семилетка, год службы в рядах губернской гвардии, откуда Григорий пришел с сержантскими лычками, педагогические курсы, где ему напомнили основы арифметики и алгебры, а потом шесть лет упорной педагогической работы, на которой знания в сельских деток приходилось буквально вбивать, и в самом прямом, а вовсе не в переносном смысле. Начавшаяся война была той отдушиной, которая помогла Григорию Лукашову забыть о педагогике. Двухлетняя рубка с соседним Суроминским районом из-за заливных лугов у Дона помогла ему выдвинуться, в боях будущий атаман себя не жалел, верно, очень уж боялся он вернуться к своей прежней работе. С началом третьей гражданской атаман Лукаш взялся защищать район от разной революционной и контрреволюционной сволочи, набрав же силу, объявил себя Верховным правителем Еглани. Первым делом он упразднил поселковую администрацию, поручив рождения, бракосочетания и смерти записывать местному попу, развелся с женой и сшил себе красные галифе с подшитым кожей задом. Чуть позже он провел инспекцию егланских деревень, провел перепись мужского населения и осуществил мобилизационную политику. Разумеется, призыв в повстанческую армию ослабил егланские деревни. Но батька Лукаш меньше всего надеялся на местное производство, но твердо верил, что прокормить Еглань могут соседние районы. Или железная дорога.
Вот и сейчас, принимая капитуляцию сибирских кулаков, жаждущих отдыха на юге, батька смотрел далеко и высоко, а потому сразу заметил странную парочку, сидящую на крыше вагона.
– Снять! – коротко приказал он и, заметив, что адъютант вскинул пистолет, поправился: – Снять и привести!
А это уже меняло дело.
Можно сказать, Скрябин и Ойкуменов родились под счастливыми звездами, поэтому жизнь их не закончилась у железнодорожной насыпи.
Некоторое время батька внимательно разглядывал их.
– Кто такие? – резко спросил он.
Узнав, что перед ним преподаватель университета и царицынский литератор, батька задумался. Проще всего было бы отпустить эту странную парочку, едущую неизвестно куда и неведомо зачем, на все четыре стороны. Или, наоборот, – в одну, а уж куда их там принимать, пусть на небесах решают. Но атаман Лукаш никогда не искал простых решений. Да и власть свою этим столичным жителям показать следовало, чтобы поняли, на чьей территории они находятся, чтобы знали, поганцы этакие, в чьей власти находятся.
Атаман Лукаш дернул щекой, словно на себя досадовал, и хмуро сказал:
– Ты, литератор, домой торопишься?
– Особо не тороплюсь, – вздохнул Скрябин.
– Вот и славно. Поработаешь на себя. Будешь Егланскую национальную библиотеку создавать.
Повернулся, скептически оглядел Ойкуменова.
– А ты, химик, пойдешь в распоряжение Поладьева.
Он и сам не знал, на кой ему сдались эти странные путешественники, наитие подсказало, что отпускать их не стоит. А интуиции своей атаман Лукаш верил. Не первый год она ему строить и жить помогала. Политик без интуиции – как гений, не знающий, в чем его способности заключаются.
Глава пятая
Те, кто верит в существование народных масс, зря представляют ее в виде однородной густой, безликой смеси с редкими посторонними вкраплениями. Народная масса состоит из разнородных и вполне самостоятельных личностей, живых, веселых, лукавых, каждая из которых вполне может сыграть свою роль в истории, если ей такая возможность представится. Совокупность общих чаяний этих индивидов в научном мире иногда ошибочно именуют народной волей, в то время как на самом деле они означают лишь вектор дальнейшего развития и ничего более. Был у Скрябина знакомый по фамилии Буквоверов, который пытался написать кандидатскую диссертацию на тему «Роль водки и самогона в общественно-историческом развитии России». Тема у него была самая благодатная: именно эти два напитка сыграли существенную роль в перестройках периода двадцатого-двадцать первого веков, и, возможно, мы с вами стали бы свидетелями научного открытия, коренным образом меняющего взгляды на политические события последних ста двадцати пяти лет, если бы соискатель не увлекся практическими экспериментами. Пытаясь объединить научные взгляды с экспериментальной базой, Буквоверов слишком увлекся и был зарезан пьяным оппонентом в очереди у дверей Машки-самогонщицы. Компьютера Буквоверов не признавал, предпочитая работать по старинке – пером и в общей тетради, результатами своих научных изысканий ни с кем не делился, а после его смерти все бумаги были немедленно изъяты по представлению юристов Царицынского ликероводочного завода и затерялись в архивах этого ведомства. Но кое-что Скрябин помнил. Так вот, в своей работе Буквоверов утверждал, что перестройка конца двадцатого века явилась естественной реакцией народного организма на ранее начатую антиалкогольную кампанию. Так это или не так, судить трудно, но надо отметить, что здравое зерно в рассуждения трагически погибшего диссидента все-таки имеется.
В Еглани пили все – даже свиньи.
Нет, это нельзя себе представить так, что свиньи пропивали какую-то наличность, наличности они не имели. А вот отработанную после возгонки самогона барду жители Еглани скармливали свиньям, чтобы не пропадать добру. А поскольку самогон в Еглани гнали в огромных количествах, егланские свиньи всегда бродили по поселку в состоянии подпития. Одни из них, оправдывая народную поговорку, валялись в прогретой дорожной грязи, другие приставали к случайным прохожим до тех пор, пока не получали от них бутылку пива или какое-нибудь иное подношение.
Атаман Лукаш первое время пытался бороться с всеобщей и поголовной пьянкой. Жители Еглани даже грудным младенцам давали пососать тряпочку, пропитанную водкой или самогоном, чтобы дети спали крепче и без ненужных сновидений. Сами они пили по поводу – благо в светском и бытовом календарях праздничные дни были отмечены в таком количестве, что егланцы порой стыдились брать в руки лопату или грабли, – а то и просто так. В конце концов, если в погребе стынет четверть доброго самогона, глупо давать ему настаиваться лишнюю неделю. Начав районную антиалкогольную кампанию, атаман даже расстрелял несколько особо ретивых потребителей, но стремительно тающая популярность и утрата народной поддержки, заставили батьку Лукаша крепко задуматься, а затем и вовсе отказаться от своих планов.
Третью гражданскую войну население Егланского района восприняли как дарование давно ожидаемых свобод: явочным порядком они распустили органы власти и управления, поделили землю и стали ожидать покупателей на нее. Но тут атаман Лукаш объявил район зоной интересов коренного населения Егланского народа, пламенным декретом объявил о создании Егланской повстанческой освободительной армии и провел мобилизацию. Первыми законодательными актами нового государственного деятеля стали декрет о независимости Еглани, декрет о мире, декрет о земле и декрет о водке. Лукаша надо было понять – каждый правитель или объявивший себя таковым создает государства, исходя из собственных представлений о нем. Если бы атаман Лукаш был историком или хотя бы в молодые годы добросовестно изучал этот предмет, общественное устройство Еглани, он бы понял, что идет уже не единожды проторенным путем. Но он этого не знал и полагал, что привносит в общественно-политическую мысль что-то новое.
– А все ты! – хмуро сказал Ойкуменов и передразнил: – Соли там завались! Семь лет о соленой каше мечтал! Будет тебе теперь соль! Слезами собственными насолонишься!
Скрябин промолчал.
В конце концов, дела складывались не так уж и плохо. Библиотеку собирать безопаснее, чем ходить в атаки или добывать провиант на дорогах, ведущих к соседним районам. Немного смущало, что будет делать Ойкуменов у неизвестного Поладьева, но и здесь неопределенность выглядела успокаивающе – назвал же атаман Ойкуменова химиком, значит, и Поладьев занят чем-то подобным, а следовательно, и Ойкуменов рядом с ним будет в тепле и спокойствии.
Еглань выглядела муравейником перед дождем. Мирные жители вели себя степенно и спокойно, из домов выходили, только собираясь в гости или отправляясь в магазин прикупить чего-нибудь необходимого в хозяйстве. Оживление в поселковую жизнь вносили лишь, как и полагается бойцовым муравьям, рекруты повстанческой освободительной армии. В самом начале своей деятельности батька Лукаш, чтобы привить населению культуру пития, повелел в старом птичнике на краю Еглани устроить бар. В качестве птичника строение невозможно было использовать по причине отсутствия кур. Бар, который назвали «Гнедой аргамак», получился замечательный – с цветомузыкой и стойками для посетителей. Правил в нем ди-джей Пашка Неютин, красоты ради взявший себе псевдоним «Паю де Юта», а подавали там все, чем богаты были егланские просторы и, прежде всего, знаменитый егланский самогон. Человек несведущий вздохнет – подумаешь! И будет не прав, ибо егланские умельцы за годы сухого закона любимый напиток довели до немыслимого совершенства.
Все упирается в трудолюбие и фантазию.
Мало выгнать добротный, горящий от спички напиток, надо еще довести его до салонного блеска, убивая сивушные масла, настаивая на травах и коре различных деревьев, добавляя тайные корешки, собранные в определенный период времени, плоды черемухи, рябины красноплодной и рябины черноплодной, мед, ваниль, гвоздику, стручки жгучего перца, и просто храня в специально изготовленном бочонке. Зато умелец будет вознагражден – горящий синеватым пламенем напиток будет приятно радовать глаз и обжигать пищевод после сделанного доброго глотка. Рецепты являлись фамильными секретами, их берегли, ими хвастались, но никогда не выносили на суд общественности. Обнародовать рецепт – это все равно что опубликовать в научно-популярном журнале схему ядерного заряда и спросить: что я сделал не так? Поступить подобным образом может лишь человек, не верящий в мистерии, каббалу и в Бога вообще. Еще так мог поступить язвенник или завязавший алкоголик – мне не нужно, так пусть хоть люди попользуются!
Население свободной Еглани было невероятным смешением наций, сословий и характеров. Основную массу составляли местные казаки, которые с началом смутных событий достали из сундуков оставшуюся от прапрадедов казачью форму и Георгиевские кресты. Те, у кого Георгиевских крестов не было, вырезали их из кровельной жести, по образцу придавая формы и выпуклости. Довершался образ самостоятельно сплетенной нагайкой, в изготовление которой каждый вкладывал всю имеющуюся у него фантазию и мастерство. Можно было встретить на улицах Еглани отвязных субъектов с нахальными чубчиками и синими от обилия татуировок руками. Бродили здесь угрюмые горцы, не расстающиеся с автоматами и белыми бурками, едко пахнущими козлом. Встречались – пусть и в небольшом количестве – странные личности в пенсне и с козлиными бородками. Эти обычно пытались собрать вокруг себя людей и пытались разжечь какой-то мировой пожар. Изредка попадались матросики в неизменных бескозырках на голове, широченных клешах и в полосатых тельняшках. Эти любили обматывать себя лентами от РПГ, которые предпочитали любому другому оружию. По Еглани даже бродили два негра и несколько китайцев. Русский язык они знали плохо, поэтому изъяснялись на жутком русско-английском жаргоне, дополняя отсутствующие в нем слова жестами и ужимками. Откуда они взялись в Еглани, никто не помнил, но общей картины иностранцы не портили и даже добавляли районной столице европейский шик и блеск.
Как водится, в повстанческой армии батьки Лукаша был свой засланный казачок. Комитет губернской безопасности, обеспокоенный активностью казачьего движения, заслал этого шпиона еще на заре становления Еглани. Природная сметка позволила батьке раскрыть нежелательного посланца, и эта же сметка удержала атамана от того, чтобы немедленно поставить шпиона к стенке. Разумно рассудив, что КГБ своих попыток внедриться в его ряды не оставит, батька решил, что известный шпион все же лучше, чем неизвестный. Поэтому засланного казачка он трогать не стал, а поручил ему разработать план стремительного степного наступления на Царицын. Этим внедренный к нему агент и занимался, попутно сообщая о зловещих планах своему руководству посредством голубиной почты. Поскольку наступление на губернскую столицу постоянно откладывалось, опасность батькиной повстанческой армии носила неопределенный будущный характер, а потому пока стратегами губернского генерального штаба всерьез не принималась. Засланный казачок, видя, что к его сообщениям относятся без должного уважения, затосковал, зачастил на склад к Поладьеву, где хранился госфонд. Начав ежедневно принимать маленькую, засланный казачек быстро дошел до стакана, а потом и до бутылки в день; он нашел новый смысл в своем существовании, и ранее многочисленный поток его сообщений превратился в еле заметный ручеек. Даже почтовые голуби быстро обленились и ожирели, они уже, пытаясь пролететь полверсты, по нескольку раз отдыхали на деревьях – без этого их организм уже не поднимался в воздух.
В столице резонно полагали, что активность атамана Лукаша пошла на убыль и численность его воинства сильно сократилась. А коли так, то угрозы он для города уже не представлял и, следовательно, заняться им можно было позже – после наведения основного порядка.
Пополнение библиотеки шло неспешно – вначале Скрябин собрал книги, найденные в школьной и районной библиотеках, потом прошелся с реквизиционными целями по дворам и, наконец, начал с повстанцами выезжать в засады и налеты. Нельзя сказать, что эти мероприятия давали что-нибудь ценное, в основном пополнение библиотеки шло за счет старых макулатурных изданий, детективов и фантастики. Листая фантастические романы, Скрябин вспоминал беседы с Каршоном. В массе своей книги были написаны столь безыскусно, что хотелось попробовать написать нечто подобное и самому.
– Не боись, – сказал атаман. – Придет время, все типографии будут у твоих ног. А пока пиши историю нашей славной повстанческой армии. Про всех пиши.
Ойкуменов работал у Поладьева.
На все вопросы он отвечал загадочным молчанием, но этим только разжигал любопытство товарища. Но, видимо, тайна распирала и его. Мало-помалу он начал делать прозрачные намеки, а однажды, после доброй выпивки, и вовсе признался во всем. Оказалось, что учитель Егланской средней школы Поладьев, преподававший детям химию, попутно решал важнейшую стратегическую задачу – изготовлял химическое оружие из фосфорно-органических удобрений, когда-то в изобилии завезенных в Егланский район. Пока все находилось в стадии опытов, но полученные результаты обнадеживали.
Если ты не молчун и не страдаешь ксенофобией, рано или поздно ты и на новом месте обзаведешься друзьями и знакомыми. Случилось такое и со Скрябиным. В Еглани Александр Александрович свел близкое знакомство с бывшим редактором уже несуществующей районной газеты местным интеллигентом Исаем Исаевичем Боров-Боровским и попом Егланской церкви отцом Михаилом, который помимо богослужений пописывал в свободное время недурственные стишки.
Стихи отца Михаила были странными, в них жил Менестрель и Белка со Стрелкой и дымились сигареты «Лайка». И еще в них жили плывущие по Волге арбузы, пес, копающий недолговечную и обещающую стать могилой нору в овраге, где менты проводили учебные стрельбы, пираты, обожравшиеся коричневых зерен какао, уродливая и одновременно прекрасная Незнакомка, которую все вокруг называли Родиной, и еще в этих стихах пульсировал голубой ручеек, от которого зависела жизнь на земле.
О себе отец Михаил рассказывал неохотно, по редким обмолвкам получалось, что когда-то он учился в Литературном институте, а потом был дворником в сто двадцать третьем квартале тогда еще многоэтажного довоенного Царицына, а потом ушел контрактником воевать с ненцами за полуостров Ямал, а вернувшись, пошел в мэры города Дубовка, но пробыл на посту недолго – ушел к Богу. Вернее, однажды ночью Бог сам пришел к нему, сел на кровать, разбудил отца Михаила, тогда еще бывшего Михаилом Васильевичем Смотровым, и строго заметил, что все это шелуха и метания духа, не надо рваться к власти, а тем более к творчеству – обо всем этом и печальных последствиях написано в книге Библия. Михаил Васильевич проснулся, посмотрел за окно и позвонил референту, чтобы тот нашел и привез ему Библию. Открыв тяжелый черный том, он торопливо полистал его, наткнулся на фразу про суету сует, поднял глаза на дремлющего в клетке попугая и понял, что все действительно уже написано, остались лишь частности, о которых следует говорить рядом с колыбелью или у гроба покойного. И Михаил Васильевич Смотров больше не вышел на работу, а ушел к Богу и стал отцом Михаилом, получив захудалый Егланский приход, где на церкви не было даже купола.
Отец Михаил никогда и ни с кем не спорил, только поглаживал черный переплет книги, изменившей его жизнь, но за него это прекрасно делал Боров-Боровский, для которого спор был естественным состоянием души. Нажившись в редакторах районной газеты, где даже пукнуть в своем кабинете было нельзя без одобрения районных властей, Боров-Боровский отводил душу в кухонных спорах. Ну, это неудивительно, таким образом две трети населения в свое время пар негодования выпускало – в кухонных ожесточенных спорах.
Вот и сейчас, едва только начался разговор, Боров-Боровский замахал руками и принялся возражать, хотя ничего особенного и достойного споров сказано не было.
– Отнять и разделить, – твердо сказал Боров-Боровский. – Но по умному. Почему? Так это вообще просто. Возьмите деревенского алкоголика. Представили себе такого? И как, по-вашему, сможет он эффективно управлять собственностью? Да у него глаза водкой залиты, а мысли заняты единственной мыслью – где на опохмелку достать? Как собственник он неэффективен, как, впрочем, и его жена, мысли которой тоже направлены в единственную сторону – как мужа от выпивки удержать? И таких семей по России тысячи. Напрашивается естественный ход – от управления государством и экономикой их необходимо вежливо, но твердо отстранить. Черт возьми, я лучше кухарке доверю управление государством, если у нее будет высшее образование. Пора понять, что горшки обжигают не бога, их обжигают мастера. Умные люди, знающие свое ремесло и хорошо владеющие им.
А мы впадали в крайности – брали из подвала люмпена и вручали ему бразды у правления уездом, а то и волостью! Ну, к чему это могло привести? К очередному витку разрухи!
– А вот я читал, что в Америке взяли сотню бомжей, обучили их по специальным программам, так из ста человек тринадцать докторов выросло, восемь менеджеров производства, да и остальные мордой в грязь не ударили. Помните, в прежние славные времена еще до Союза взаимозависимых государств, у нас Джо Квай выступал, комик американский? Так ведь из той сотни! – Скрябин провокационно подмигнул собеседнику, и Боров-Боровский немедленно купился.
Он выразительно вздохнул.
– А ты не понимаешь? – сказал он. – Это ведь американские бомжи были. У них тот бомж, который за пособием на старой машине приезжает. И переучивали их американские специалисты. С ними ли нашей Марье Ванне соревноваться? Нет, брат, еще не одна тысяча лет пройдет, пока русский народ демократии научится. А пока его надо осторожненько от власти отодвигать, пока не натворил он чего-нибудь. Русский демократ, особенно из разночинцев или младших научных сотрудников, всегда деспот, которому в нужном объеме не дали власти. А если ему эту власть дать, то из него такой диктатор получится! – Боров-Боровский звонко чмокнул кончики пальцев и хитро прищурился. – Да что далеко ходить, достаточно оглянуться!
Намек был более чем прозрачен, но, по счастью, на него некому было обратить внимание. Однако Скрябин поморщился и подергал себя за мочки ушей. Боров-Боровский виновато развел руками.
Отец Михаил робко улыбнулся, отложил Библию, нагнулся за сейф, в котором хранилась церковная касса и секретные документы из управления губернской епархией, и достал оттуда бутылку кагора, сладкого крепкого вина, когда-то изготовлявшегося в неведомой и далекой стране Молдавия из винограда сорта «кабэрне». Бутылка была пыльная, и от горлышка тянулась оборванная паутина.
– Хватит вам спорить, – сказал он. – Все спорите, спорите… Давно уже причаститься пора.
«Кабэрне»! Ну что «Кабэрне»? Сухим вином голову не обманешь.
