Текст книги "Обратная сторона добра (сборник)"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)
Глава четырнадцатая
Так оно обычно и бывает – за тобой приходят, когда ты этого совсем не ждешь, когда измученная томительным ожиданием душа успокаивается: пронесло. Некоторым везет. Про них забывают. Всякие причины бывают – у одного следователь умер, а с ним и важные документы пропали, вредительская и антигосударственная деятельность другого вдруг теряет свою актуальность – скажем, сеял ты слухи, ссорящие родную страну с союзнической Германией, тебя за это в Потьму надо сослать, на Соловки гаденыша этакого отправить, уже и приговор обговорили, а тут вдруг случается война с этой самой дружественной Германией. Правда, так бывает редко, у нас еще осенью сорок первого года за распространение антигерманских настроений судили, хотя война уже бушевала вовсю. И все-таки случаи бывают всякие, бывает, что совсем уже отчаешься, а тут вдруг радость такая – опасность мимо прошла, как в известной игре в «морской бой».
А у Александра Александровича Скрябина наоборот – только он расслабился. Только успокоился, тут к нему и постучал водитель с машины «Пицца на заказ». Сами понимаете, что такое «заказная» пицца, нормальные люди в таких машинах не ездят, нормальных людей в таких машинах возят.
Допрашивали его двое. Один, впрочем, – долговязый, с впалой грудью и редкой бородкой на вытянутом лице, одетый в мундир лейтенанта губернской безопасности, – в разговор вступал редко, потому что весь допрос жрал ножом тушенку из литровой стеклянной банки с изображением трех веселых поросят. Вопросы, которые он задавал, звучали невнятно, и приходилось вслушиваться, чтобы понять их суть. Второй – толстый коротко стриженный мужик в гражданке – на тушенку не отвлекался. Направив на Скрябина лампу, он задавал вопросы рубящим приказным тоном, иногда вставал за спиной допрашиваемого и отвешивал ему весомые подзатыльники.
– Что, бандитский прихвостень, не нравится? – спросил худой, облизывая нож.
– Давай, давай, бандитская харя, облегчай душу! – прогудел за спиной толстяк. – Думаешь, никто ничего не знает? Мы о тебе все знаем, сучок ломаный! Ну, что ты делал в Еглани? Что ты делал у атамана? Самогон пил?
– Библиотеку собирал, – сказал Скрябин, с отчаянием думая, что эти двое ему не поверят, он бы сам никогда не поверил, если бы ему бандит это объяснять стал. А кто он в глазах гэбэшников был? Бандит, самый настоящий бандит. В налетах участвовал? Чего же еще?
– Вот, смотри, – сказал лейтенант, вытирая нож о брюки и бросая его на стол. Вместо ножа он взял со стола какую-то бумагу. – Скрябин Александр Александрович… родился… крестился… ну, образование конечно… В качестве наемника в молодые годы участвовал в организации Бухарской республики на территории Узбекистана. Как наемник отличался жестокостью по отношению к мирным гражданам, участвовал в коллективном изнасиловании женщин из гарема Кудлай-хана. В дальнейшем выпустил книгу, в которой прославлял наемничество и действия так называемого миротворческого контингента в Республике Узбекистан. Показания зачитать, или пока так обойдемся?
– Ты не молчи! – угрожающе сказал толстый за спиной и посопел для наглядности. – Ты в глаза смотри, когда с тобой разговаривают! Я сказал – в глаза! – И он охватил щеки Скрябина, заставляя его смотреть на лейтенанта.
– В дальнейшем был завербован военной разведкой самопровозглашенной Бухарской республики и переброшен на территорию, контролируемую Союзом Взаимозависимых Государств, чтобы вести работу по развалу Союза. Было такое?
– Не было, – сказал Скрябин, заставляя себя смотреть в узкие мутные глаза лейтенанта. – Бухарская республика как раз и была одним из инициаторов образования СВГ. Вы же знаете!
– Молчи! – сказал толстый. Хватка его ослабла, одной рукой он принялся крутить ухо Скрябина. Было больно и обидно, что ему, сорокапятилетнему мужику, ухо, как какому-то юнцу, крутят.
– С целью проведения диверсионных операций на территории Царицынской губернской республики, – продолжал читать лейтенант, – бежал из города и вступил в так называемую Егланскую повстанческо-освободительную армию, который руководил небезызвестный Василий Степанович Лукашов, именующий себя Верховным правителем Еглани, а также батькой Лукашом. В составе различных бандитских соединений участвовал в ограблениях поездов и сел, расположенных на близлежащих территориях. Во время налетов проявлял ничем не объяснимую жестокость по отношению к мирному населению, занимался мародерством. Так, при нападении на село Голодовка по указанию Скрябина А. А. была сожжена хата крестьянина Потоцкого, вывезено пятьсот пятьдесят единиц различного рода печатной продукции. При нападении на деревню Юрзовка экспроприировано и вывезено в неизвестном направлении семьсот десять единиц печатной продукции. Ну, и так далее… – Лейтенант небрежно швырнул документ на стол. – Мразь, гад, азиатский шпион! Врежь ему, Вася, чтобы осознал, где находится!
Последующее Скрябин запомнил плохо.
Били его азартно, с хаканьем, с выкриками. Кажется, хотели, чтобы Скрябин признался в попытке отравления города по заданию афганских контрабандистов или экстремистов Южного Казахстана, в нарушениях правил рыболовства в дельте реки Волга и в поджоге санитарного дома на улице Тамерлана. Некоторое время Александр Александрович с тоской вспоминал деревенскую вдову Ангелину, понимая теперь, что в подполе или даже в сарае у нее ему было бы гораздо спокойнее и безопасней, а потом потерял сознание. Даже не от боли – от безумности бросаемых ему обвинений.
Пришел он в себя в пустом кабинете. Ни толстого, ни лейтенанта в кабинете не было. На столе стояла початая бутылка настоящей фирменной водки и вскрытая банка тушенки, из которой торчал нож с наборной рукоятью.
Скрябин посидел на полу, переждал, когда закончатся вертеться перед глазами огненные круги, прислушался к себе. Болело все.
Он осторожно поднялся, подошел к столу, на котором белели листки бумаги, с которой лейтенант зачитывал его прегрешения. Листы были девственно чистые и хранили отпечатки тонких жирных пальцев.
От банки пахло пряно и аппетитно. «Убьют!» – обреченно подумал Скрябин, но руки уже действовали помимо его воли. Он налил полстакана водки, залпом выпил ее, нанизал на нож волокнистый кусок аппетитно пахнущего мяса и, не жуя, проглотил его.
Палачи запаздывали.
После выпитой водки стало немного легче. Кряхтя, Скрябин поднялся и подошел к двери. Та была не заперта.
Коридор был пустынен и гулок, в нише стоял бюст Крошина, но кто-то, бывший в курсе новых веяний и не желавший опоздать на формируемый политический поезд, уже повернул его лицом к стене. Тошнотворно пахло анашой, словно он оказался в подъезде, где курили подростки.
Скрябин пошел по коридору, ожидая гневного оклика, быть может, даже выстрела в спину. Никто его не окликал, никто не стрелял ему в спину. Постепенно обретая смелость, Скрябин спустился по лестнице. В здании он не ориентировался, но легкий сквознячок подсказал ему путь к спасению.
Свернув за угол, он услышал голоса и стоны.
Вот ведь странная штука: любопытство сильнее страха почти во всех обстоятельствах. Знаешь же, что за дверью Фредди Крюгер в своей железной маске, а все равно что-то тянет тебя посмотреть на него.
Скрябин приоткрыл дверь.
В открывшемся просторном помещении, освещенном софитами, на медицинской кушетке сплетались два чугунных сильных тела, в которых всего было вдоволь. Тела размеренно и деловито двигались на кушетке. Да и вопли совсем не походили на крики истязуемых. Из-за софитов встал кто-то невидимый, по потолку и выбеленным стенам заметались многочисленные тени, и этот кто-то фальцетом поинтересовался:
– Почему сквозняк? Артистов, козлы, не бережете?
Скрябин торопливо прикрыл дверь и бросился бежать прочь по полуосвещенному коридору, в каждой темной нише которого таилась опасность.
Он толкнул внезапно выросшую перед ним резную деревянную дверь, обе створки ее стремительно разошлись, и Скрябин погрузился в черную холодную бездну, от которой пахло недавним дождем и свежим сургучом. Он барахтался беспомощно, а пустота засасывала его, пробовала на вкус, причмокивая и посасывая; пустота вглядывалась в его лицо, словно стараясь угадать, что чувствует Скрябин именно в этот момент; пустота жаждала его крови, и Скрябин ощутил бессилие перед происходящим. Он боролся и проиграл, сейчас он было беспомощным и невнятным, словно новорожденный щенок, которого вылизывает мать. «Я погиб», – подумал Скрябин, и от этой мысли ему вдруг стало томительно и сладостно, так сладостно и так томительно, что он не сдержал слез. Но глаза его уже привыкали к темноте, и через некоторое время стало не так страшно, потому что впереди открылось остекленное мрачное пространство с шорохами среди массивных прохладных колонн, впереди послышались голоса, а ноги ощутили подошвами скользкие мраморные ступени. Скрябин понял, что выбрался в вестибюль здания.
У входа темнело несколько фигур в полувоенных френчах и танковых шлемах. Это была охрана, пройти ее казалось невозможным, и Скрябин едва сдержал вопль разочарования.
Дверь впереди распахнулась, вошел кто-то маленький, с шишкастым лбом, но преисполненный важности и чувства превосходства над остальными. Охрана бросилась к нему, человечка подхватили на руки.
– Качать его! – восторженно завопил кто-то из охраны. Человечек взлетал в воздух, нелепо болтая ногами и обеими руками придерживая красную каскетку с мелькающей кисточкой.
– Ну, Жужига! Ты дал, Жужига! Ты всем показал! – ликующе перебивали друг друга охранники.
Наконец вошедшего поставили на ноги. Он некоторое время терпеливо принимал поздравления, потом медленно двинулся вверх по лестнице, и Скрябин сообразил, что у него появился пусть маленький, но шанс. Дождавшись, когда незнакомый ему Жужига поравняется с колоннами, Скрябин шагнул вперед, заключил маленького, но значительного человечка в объятия и жарко поцеловал его в соленые губы, над которым колко щетинились незаметные в полутьме усики.
– Ну, Жужига, ты дал! Мужчина! Мужчина!
Продолжая обнимать невесомое тело, Скрябин двинулся по лестнице вниз. Охранники с любопытством наблюдали за ним. Заветная дверь была уже близко, казалось, ее можно было коснуться рукой, и в это время сзади властно сказали:
– Стоять!
Охранник с заспанным лицом хронического алкоголика, в расстегнутом френче, темных галифе и тапочках на босу ногу, долго и внимательно разглядывал оцепеневшего Скрябина, все еще сжимающего в объятиях маленького и беспомощного Жужигу.
– Я же тебя на третий этаж посылал! – вспомнил он.
«Путает с кем-то!» – понял Скрябин. Впрочем, это было даже на руку ему. Не надо объяснять, как он вообще в здание попал.
– Так я там был, – вздохнул он. – Как вы мне объяснили.
– И что там? – задумчиво поинтересовался охранник.
– А послали меня, – равнодушным голосом объяснил Скрябин. – Молодец, говорят, брат Елдырин! Хорошо служишь, брат Елдырин!
– А дальше? – зевнул охранник.
– А что дальше? – удивился Скрябин. – Похвалили и сказали: а иди ты на… брат Елдырин! Я и пошел.
– Ну и правильно, – лицо охранника прояснилось, он застегнул нижние пуговицы френча и покивал Скрябину. – Брат Елдырин, говоришь? Нехорошо, нехорошо… Врать-то зачем было, что пароля не помнишь? Бдительность вздумал проверять? А теперь вот с самим сержантом Жужигой взасос… Нехорошо!
Он отрыл дверь, и в вестибюль плотными обжигающими клубами невидимо ворвался свежий воздух. За дверями стоял вечерний сумрак, горели фонари, и на зданиях впервые за последние пять лет красными и зелеными сполохами резвилась реклама. Выйдя из здания, Скрябин жадно вдохнул воздух и с удивлением обнаружил, что все еще держит маленького человечка в объятиях. Бережно он поставил Жужигу на ступеньки, потрепал ладонью его дрожащую щеку.
Мимо прошел освещенный трамвай, брызнул на повороте искрами из-под колес.
– Ну ты даешь, – сказал сержант Жужига. – Чуть губы не оторвал! – И без перехода поинтересовался: – Мужик, сто рублей до зарплаты займешь? Ей-богу, отдам, хочешь крест поцелую?
– Милый, – с внезапно нахлынувшей нежностью, очевидной для только что избежавшего смертельной опасности человека, сказал Скрябин. – Что там стольник? Я тебе все деньги отдам, только доведи меня до трамвайной остановки!
Отрывок из недописанного фантастического
романа А.А. Скрябина
В иллюминаторе серебристо светилась поверхность Земли.
– Получилось! – шумно выдохнул Макаров. – А ведь получилось, Юрий Алексеевич!
– А ты в благополучный исход не верил, – усмехнулся сидящий справа пилот.
– Честно говоря – нет. – Макаров снял гермошлем, повернулся к товарищу. – Мне казалось, что те, кому положено, уже все просекли. Крепко во мне сидела вера во всемогущество наших спецслужб. Думал, схватят за руку еще на старте. А они не всемогущи. А они ничего не знали!
Гагарин рассмеялся.
– Ну почему не знали, – возразил он. – Те, кому положено, знали. Даже содействие по мере своих возможностей оказали.
– Так это заговор, – понял Макаров.
– Ну зачем такие громкие слова? Просто первый в истории «левый» космический рейс, который спланировали знающие люди. Так будет точнее. Ты готов?
– Так точно, товарищ генерал-лейтенант!
– Давай обойдемся без званий. Дальше будем рулить сами. В этом деле ЦУП нам не помощник. И постарайся быть точным – у тебя должно остаться горючее для того, чтобы добраться до МКС.
– А разве мы не вместе? – удивленно спросил Макаров.
– Дисциплина, – Гагарин хохотнул. – Твой рейс – дорогое удовольствия. Да и на МКС тебя ждут с нетерпением, им ведь очень нужен твой груз.
На «Союз» медленно наползала громоздкая тень «Селены» – детища, выведенного на орбиту еще Королевым незадолго до смерти и доведенного до ума специалистами из «Роскосмоса». По сути дела, «Селена» с последними переделками и изменениями представляла собой боевую базу, но с тем же успехом ее можно было использовать для задуманного в шестидесятые годы полета. Накопленные запасы горючего позволяли.
– Стыковку придется делать вручную, – предупредил Гагарин. – Ты уж постарайся, Володя!
Макаров постарался. Без ложной скромности он мог сказать, что провел этот маневр не хуже автоматики.
Гагарин всплыл над креслом, с удовольствием потянулся в невесомости.
– Ну что? – спросит он. – Пойдем принимать хозяйство?
Глава пятнадцатая
Он проснулся в своей квартире.
Сев на разложенное кресло-диван, долго и непонимающе смотрел на маленького небритого человечка, спавшего в его постели. Человечек спал, уткнув лицо в подушку, из-под одеяла торчала маленькая ножка в черном носке.
Скрябин прошел на кухню. На кухонном столе сохли остатки ночного пиршества – крупно резанные помидоры, селедка с луком, раскрошившиеся желтоватые картофелины с подсохшими боками. Среди продуктов возвышалась полупустая бутылка, рядом с которой лежали оторванные с мясом синие лейтенантские погоны. Скрябин сел за стол, налил в стакан водки, выпил, переждал ожог пищевода и лениво пожевал кусок подвялившейся за ночь селедки, разглядывая погоны, из которых торчали черные нитки.
Как это обычно бывает, он не помнил, чем закончился вчерашний вечер. Вспомнилось, как он с кем-то сидел в обжорке, как потом к ним подсели недавние мучители Скрябина, которые или не узнали его, или рабочий день закончили. И они снова пили, потом плясали на сцене для стриптизеров летку-еньку и ламбаду, потом сидели на набережной, разложив нехитрую закуску и выпивку на парапете.
Лейтенант сорвал со своего мундира погоны и все пытался укрепить их на плечах Скрябина. Погоны падали на грязный бетон.
– Полторы тонны «крошинок», – плевал он в воду. – И еще хотят, чтобы мы работали круглосуточно! А вот им! – И непристойно выставлял согнутую в локте руку в сторону Белого дома.
Потом он принялся подозрительно всматриваться в лицо Скрябина.
– А ведь я тебя знаю! – сказал он, раздувая ноздри. – Мент? Налогаш?
– Ты поосторожнее, – сказал маленький сержант Жужига. – Это мой закадычный кореш!
– Тогда ладно, – сказал лейтенант. – Тогда извини!
Ага! Значит, фамилия того, кто спал в его постели, была Жужига, и он являлся сержантом из комитета губернской безопасности. Накануне он совершил какой-то подвиг, он даже рассказывал об этом, но Скрябин ничего из этих рассказов не помнил. Или президента губернии этот самый Жужига спас, или, наоборот, удачное покушение на него совершил, или террористов из «Белой группы» обезвредил.
Он налил в свое изобретение воды и принялся кипятить чай.
– А ты нехило живешь, – сказал сонный и совсем не удивленный происходящим сержант Жужига, бесшумно вошедший на кухню. – Ну, мы вчера дали! Что в самом конце-то было? Куда Краснюга с Малаховым делись?
Скрябин пожал плечами.
Лицо у Жужиги было пухлым и обиженным, словно у наплакавшегося ребенка. Он был в форменной рубашке без погон и форменных же кальсонах на больших белых пуговицах. Из-за этого его маленькие ступни в черных носках казались лапками диковинной птицы. Жужига, шаркая ногами по полу, подошел к столу, налил себе водки, выпил, понюхал указательный палец и посмотрел на хозяина квартиры веселыми слезящимися глазами.
– Я теперь твоей крышей буду, – сказал он. – Сами они, суки, азиатские шпионы. Ты, братишка, только скажи, я им всем матку выверну. У меня, брат, генералы по струнке ходят. Вот такой хороший человек тебе, брат, попался. Дай я тебя поцелую! Ты же самый мне близкий человек, ближе только жена или начальник. Если человек может похмелить в трудную минуту и деньгами поддержать, таких на руках надо носить, а не в шпионы его записывать! Я их сам всех в шпионы запишу и в особом совещании лично приговор вынесу!
– Да не шпион я, – устало сказал Скрябин. – Так, погулять вышел!
– Разойдись рука, раззудись плечо? – Гость понимающе подмигнул. – Честно говоря, тебя у нас от зависти метелили. Обидно мужикам стало. Тут сидишь, сидишь, целыми днями кипы протоколов допросов исписываешь, блин, все руки себе собьешь, дубинку иной раз поднять не в силах, и за то сущие гроши получаешь, а ты взял – и на волю! Туда ведь наши не добирались, там, говорят, добра немерено. Правильно в сказке говорилось, – загадочно заключил он. – Глазом все видишь, укусить не можешь.
Они попили чаю, поговорили о разных пустяках.
– Ты, говорят, вчера подвиг совершил? – поинтересовался Скрябин.
– Я у тебя поживу, – вместо ответа сказал Жужига. – С этими, блин, подвигами одни неприятности. Жена орет, теща шипит, тесть, падла, на рога поднять пытается – не дом, а зоопарк!
– Поживи, – равнодушно согласился Скрябин.
После случившегося накануне ему и в самом деле было уже все равно.
Жужига отдохнул немного, спросил у Скрябина иголку с нитками и принялся деловито пришивать к гражданскому пиджаку лейтенантские погоны. Пришил, полюбовался на свою работу и повесил пиджак на стул.
– Вот, блин, – печально вздохнул он. – Служишь, служишь, а кому? Каждый год власть меняется, дубинки все длиннее и тяжелее выдают, да еще лица приказали в шапочки прятать. Раньше-то мы гордо ходили, верили, что все правильно. А раз лицо прячешь, получается, ты вроде не по закону дубинкой машешь, оттого и боишься, чтобы не опознали.
Ближе к обеду они вышли из дома. На рекламной тумбе темнел свежий плакат.
«Отечество в опасности! – сообщал плакат. – Все на защиту демократических завоеваний нашей Революции! Спасем губернию – спасем страну!» А ниже угрюмо бычился стриженый браток в кожанке и с белым шарфом, небрежно перекинутым через плечо, смотрел пронзительно, и казалось, палец его с перстнем-печаткой упирался прямо в читателя: «А ты подписался на защиту своих завоеваний?»
– Осень скоро, – сказал Жужига. Подумал и хрипловато пропел: – Последняя осень.
Он поднял голову. Издалека – грозно и неотвратимо – на город накатывался тяжелый гул.
С востока летели самолеты.
– О, блин, – сказал Жужига. – Откуда это? Наши, что ли? – открыв от удивления и напряжения рот, он смотрел на приближающиеся самолеты. – Звезды красные на крыльях… Наши? Откуда?
Самолетов было много. Тяжело урча моторами, самолеты плыли над пустырями, прилегающими к городским окраинам, и из них выбрасывались бесчисленные парашютисты. Казалось, что небо пожелтело от вискозных куполов.
Китайская народная армия начала занимать освободившиеся территории.
– Ваши, ваши, – сказал Скрябин, опуская голову и уже представляя желтолицые и узкоглазые колонны, марширующие по улицам Царицына. – Скоро вновь светлое будущее станем строить. Не для себя, так для них.
– Хватит, настроились, – возразил Жужига, вытирая ладонью потное лицо.
– Будем, будем, – успокоил его Скрябин. – Их все-таки два миллиарда. Найдется кому заставить!
Отрывок из недописанного фантастического
романа А.А. Скрябина
– Поехали! – сказал Гагарин и включил микрофон.
– Земля! Земля! Как слышите? «Заря» – я «Кедр».
– Что за ерунда, – сказал дежурный по связи в далеком Центре управления полетами. – Какой еще «Кедр»?
И прикусил язык, вспомнив, что это был позывной первого космонавта.
– Системы работают нормально, – сказал Гагарин. – Попович далеко?
– Слушаю тебя, – сказал знакомый голос Павла. – Что еще за фокусы, Юра?
– Никаких фокусов, – Гагарин устроился удобнее, глядя, как медленно удаляется от «Селены» поблескивающий на солнце «Союз». – Я говорю, крепкое детище создал наш Сергей Павлович. Четверть века прошло, а все работает просто великолепно. Я иду к Луне!
– Не городи ерунды, – раздраженно сказал Попович. – Где ты находишься?
– На орбите, – с удовольствием сказал Гагарин, представляя, как вытягивается от его слов круглое лицо Павла.
– Как ты там оказался? – все еще недоверчиво спросил Попович.
– Попуткой, – генерал-лейтенант еще раз проверил команды, введенные им в управление кораблем.
– Ты сошел с ума, – растерянно сказал Попович.
– Ну нет, – Гагарин суеверно сплюнул через левое плечо. – Я сходил с ума, это верю. Но теперь я опять стал самим собой. Я иду к Луне, Паша!
– Отговаривать тебя, как я понимаю, поздно, – натянуто сказал Попович.
– Само собой, – сказал генерал-лейтенант. – Кстати, у меня есть заявление для прессы.
Выслушав заявление, Попович мрачно сказал:
– Наверху это не понравится. Очень не понравится. Ты ведь их внаглую бодаешь!
– Плевать, – беспечно отозвался с орбиты Гагарин. – Нам тоже не нравилось многое. Ну, я прощаюсь, «Заря»! Мне пора!
– Счастливо тебе, Юра! – коротко и искренне отозвалась Земля.
Двигатели включились в последний раз, придавая ракете окончательное ускорение. Она устремилась в открытый космос, унося первого космонавта в последний полет – туда, где лукаво смеялась Луна. Любому действительно разумному существу дано великое право любить и ненавидеть, эти права даны ему от рождения, они неотъемлемы от него и куда выше всех свобод, дарованных нам чьей-то милостью, а быть может, и просто объявленных нашими свободами, а в действительности представляющих собой горькую в своей истинной сути тайную кабалу. Свобода – всегда отрицание запретов, установок и табу, сложившихся в мире. Она и в самом деле есть осознанная необходимость поступать так, как требует этого твоя совесть, даже если за свою свободу однажды приходится дорого платить, бросая на колеблющиеся чаши весов личное благополучие, а если потребуется – и саму жизнь.
Но это может понять лишь свободный человек, который обладает совестью и понимает, что просто не может, не имеет права плыть по течению, что он должен рискнуть и попытаться что-то изменить, пусть даже на победу в окружающем жестоком мире у него не остается ни единого шанса.
г. Царицын,6 сентября – 17 декабря 2004
