Текст книги "Обратная сторона добра (сборник)"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)
Глава десятая
Но оставим ошеломленного Александра Александровича Скрябина, который конечно же оказался совершенно неподготовленным перед стремительной любовной фронтальной атакой истосковавшейся по ласкам вдовы, и вернемся к трагическим егланским событиям.
Тут надо заметить одну нехитрую истину.
Тот, кто имеет оружие массового поражения, хорошо понимает последствия его применения, а потому и не хочет, чтобы таким оружием обзавелись другие. В масштабах мировых это причина не является главной, в мировом масштабе на передний план обычно вылезают иные причины – амбиции государственных лидеров, обиды на неправильный прием или заинтересованность кого-то в природных ископаемых страны, которую начинают обвинять в терроризме. В любом случае внешняя агрессия неизбежна, а прикрываться всегда станут словами о необходимости привнесения подлинной демократии в народные массы обвиненной во всех грехах страны, дарования ей истинных свобод и духовных ценностей, вторжение будет оправдываться борьбой за нераспространение оружия массового поражения, предупреждение геноцида в отношении части населения – поводов много, объявление их всегда зависит от фантазии нападающей стороны.
Представьте себе, что вы с соседом разных политических взглядов, а тем более, не дай Бог, вероисповедования. Никакие ваши беседы не помогают соседу встать на истинный путь, он продолжает прозябать в иноверии и инакомыслии. И вот вы берете молоток и отправляетесь свои духовные ценности буквально вбивать в его голову. А что делать, если человек по-хорошему не понимает? Как вы думаете, через какое время вас повяжет милиция? Но то, что недопустимо в отношениях между отдельными гражданами, возможно между мировыми державами.
В случае с Царицынской республикой дело, конечно, обстояло несколько иначе. Во-первых, Егланский район являлся частью территории ставшей независимой Царицынской губернии, во-вторых, атаман Лукаш всем уже надоел, а в-третьих, и это главное – фосгеновое облако ушло за Дон в соседний район и самым наглядным образом свидетельствовало об обретении Егланью пресловутого химического оружия. При таких обстоятельствах не напасть на нее было бы величайшей глупостью и даже преступлением по отношению к населению губернии.
Егланскую республику ожидал бесславный конец.
Одно дело нападать на поезда и соседние села, совсем другое сопротивляться регулярной армии, пусть и губернского масштаба. Батька Лукаш эту разницу познал на собственной шкуре. Конечно, можно было бы посопротивляться, пострелять немного, но зачем? Финал-то бесславный очевиден. Егланская повстанческая армия боя не приняла, она уходила в степь с развернутым знаменем и под пение трубы. Над походной колонной разочарованно кружили коршуны.
– Ничего! – сказал батька Лукаш и погрозил кулаком в сторону оставленной сельской столицы, где был брошен госзапас, национальная библиотека и прочие государственные начинания атамана. – Мы еще вернемся!
У народных вожаков и государственных лидеров могут быть самые непомерные амбиции, на то они и выразители народных чаяний, но Скрябин из всего происходящего уяснил одно – пора армию батьки покидать. Не то чтобы он крысой бежал с тонущего корабля, ведь если по совести, его на этот корабль насильно посадили.
И то сказать, жизнь человека – это путешествие. И надо сказать, это печальное путешествие – все мы знаем, куда в конце концов придем. Но – путешествуем! Дороги не всегда зависят от нас. Чаще всего они являются следствием окружающих нас случайностей.
С атаманом Лукашем им было не по пути. Скрябин и Ойкуменов потоптались среди пеших, конных и тех, кто за рулем, а когда удобный момент выдался, они от основной массы отделились и так отстраненно двинулись в самостоятельный путь.
– Сука этот Поладьев! – ругался Ойкуменов. – Говорил ему, не добавляй азотной кислоты! Самородок крестьянский!
Александр Александрович молчал.
В жизни Скрябина было не так много минут, заполненных женскими ласками и теплом, поэтому удивительно ли, что все происходящее удручало его и настраивало на меланхолический лад. Прощание с Ангелиной было коротким и суматошным.
– Миленький ты мой! – стонала вдова, обнимая мужчину. – Да куда ж ты пойдешь? Оставайся, лапушка, я тебя так сховаю, никто никогда не найдет! Что ж без мужика в доме?
Скрябину и самому не хотелось уходить. Но и жизнь в подполье ему не улыбалась. Помнил Александр Александрович старые истории о дезертирах, по тридцать лет просидевших в хлеву или подполе!
Правда, и будущее не особенно радовало. Одно утешало – оно было в пути.
Степное небо медленно засеивали неяркие звезды. Нарождающийся месяц бодливо целился в землю острыми шкодливыми рожками, и где-то там, в светлой извилистой полосе Млечного Пути беспорядочно и стихийно, как бурьян в балках, возможно, жили инопланетяне, ничего не знающие о жителях Земли, но в силу прикосновения к межзвездным случайностям повторяющие земной путь.
Днем в летней степи знойно и душно, над серой горчащей полынью и озерками волнующегося седого ковыля, желтоватыми неровными жилами дорог стоит марево, в котором тает путник и окружающая действительность, ночью – под звездным небом – степь выстывает быстро, и ранним утром на травах лежит роса, а глина дорог, ожидающая утренних воробьев, темнеет и кажется вязкой.
Они шли по степи уже третий час.
Скрябин закашлялся.
– Что-то я себя неважно чувствую, – сказал он.
– Похоже, не дойдешь, – согласился Ойкуменов. – И сидеть здесь с тобой никакого резона нет. Судьба, брат!
– Разведи костер, – попросил Скрябин.
– Спички беречь надо, – возразил Ойкуменов.
Лицо у него было задумчивое, словно он прислушивался к звучащему в нем самом голосу.
– Я замерз! – сказал Скрябин.
– Это, брат, ничего, – голос Ойкуменова стал торопливым, словно он принял какое-то решение, не слишком приятное для товарища. – Это не ты мерзнешь, это душа из тебя выдирается. Умираешь ты, брат!
Скрябин выругался.
– Это ты зря, – все так же невнятно сказал Ойкуменов. – Зря Бога гневишь. Сам понимаешь, против судьбы не попрешь. Если тебе суждено, то это, как татары в Крыму говорят, – кысмет, судьба, значит.
Он встал, закидывая сумку на плечо.
– Ты куда? – встревожился Скрябин.
– Пора мне, – Ойкуменов посмотрел на багровое унылое солнце у горизонта. – Надо до ночи найти какой-то ночлег.
– А я? Как же я? – Скрябин попытался привстать, но измученное тело его не послушалось. – Как же я?
Ойкуменов с жалостью посмотрел на него.
– Не ходок ты, – сказал он. – Куда ты пойдешь? Отходил, брат. Ты ложись, ложись поудобнее, лежа помирать легче.
– Сволочь ты, – сказал Скрябин и заплакал от бессильной злобы и досады на самого себя, что не может он встать и разобраться с подло бросавшим его попутчиком.
– Это ты зря, – без особого раздражения сказал Ойкуменов. – У каждого своя звезда, твоя… – Он ткнул пятерней в направлении садящегося солнца. – Твоя почти закатилась. Так что, брат, прости и не держи меня – путь-то еще неблизкий.
– А как же я? – снова спросил Скрябин, еще не веря, что его так нагло и бессовестно бросают.
– Степь отпоет, – Ойкуменов прощально поднял руку и пошел прочь. Он уходил, не оборачиваясь, как уходит человек, полностью уверенный в своей правоте. Кажется, он даже что-то насвистывал, а быть может, это свистел степной горячий ветер юркой змейкой несущийся над пряной полынью и кладбищенски седым ковылем. Скрябин с бессильной яростью и страхом следил, как он удаляется. Фигурка Ойкуменова становилась все меньше и меньше и наконец превратилась в маленькую черную точку, быстро слившуюся с землей. Скрябин лег на спину.
В темнеющем небе зажигались первые звезды, робкими россыпями они, подобно сыпи, высветились в ровных и спокойных небесах. Далекие и равнодушные человеческому горю, они смотрели на землю все так же, как и миллионы лет назад. Наверное, они видели нашествие Батыя и половецкие пляски в степях, горящие немецкие танки, яростные рубки конников, толпы беженцев, стремящихся в хлебный город Астрахань, а теперь они со сдержанным любопытством смотрели, как умирает одна из разумных точек мироздания, предательски брошенная в степи. «И слава Богу! – успокоил себя Скрябин. – Мучения мои кончатся!»
Умирать, однако, не хотелось.
Борясь с холодом, Скрябин сделал несколько гимнастических упражнений и зашагал по дороге – пусть неспешно, но все лучше, чем на одном месте сидеть.
Сначала сзади показался прерывистый свет, потом послышался звук мотора, потом кто-то посигналил, сгоняя путника с дороги, и, наконец, хлопнула открытая дверца кабины.
– Куда намылился, Сан Саныч? – сказали сзади, и Скрябин позволил себе обернуться.
У темнеющей в сумерках машины виднелся человеческий силуэт.
– Денис, ты? – спросил Скрябин, вглядываясь в водителя.
– Я, я, – совсем по-немецки отозвался водитель. – Кто же еще? Вы драпать стали, а мне пришлось полдня машину книгами грузить. Упрел, пока все погрузил.
– И куда ты теперь? – спросил Скрябин, уже угадывая ответ.
– Куда же еще, в город, конечно, – сказал Завгородний.
– Подбросишь маленько?
– А ты, Сан Саныч, куда собрался?
– В город, – вздохнул Скрябин.
В кабине пахло махрой и бензином. Мотор гудел ровно и не очень сильно. Клонило в сон.
– Я бы на твоем месте в город не очень рвался, – сказал Завгородний.
– Это почему? – лениво спросил Скрябин.
– А потому, – Завгородний хмыкнул. – В военные преступники тебя, Сан Саныч, записали. Меня в Еглани из губернского комитета мужик допрашивал. Ориентировку на тебя показывал. Тебя же к руководству Егланской повстанческой армии причислили. И геноцид в отношении населения соседних районов паяют. Будто ты в селе Голодовка Пироговского района местного жителя вместе с имуществом в хате живьем сжег.
– Ты же знаешь, то брехня это! – с жаром вскричал Скрябин.
– Я-то знаю, – согласился Завгородний. – А они? Еще говорят, что ты специально из Царицына сбежал, чтобы в сельской глуши производство оружия массового поражения наладить, – безжалостно продолжал водитель.
– Ну врут же, врут! – застонал Скрябин. – Я же за солью, сам знаешь!
– С твоих, Сан Саныч, слов, – осторожно заметил Завгородний.
– И оружие не я, – горячо оправдывался Скрябин. Сна ни в одном глазу не осталось. Какой уж тут сон! – Нашли химика! Отравой Ойкуменов с местными занимался, они, суки, всю окраину потравили!
– А еще говорят, что раньше ты в наемниках был. Вроде помогал мусульманам Бухарскую республику организовывать. Над мирным населением садистски издевался. Что молчишь, Сан Саныч? Был грех?
Глава одиннадцатая
Грех был.
Только не думал тогда Скрябин, что его в наемники запишут. Он ведь не сам по себе воевать пошел, военкомат его в войска СВГ направил. А вышло так, то служить ему пришлось в Средней Азии. В то время там много россиян служило – кто границу охранял от внешних врагов, кто боролся с внутренними врагами восточных сатрапий, а Скрябину в составе ограниченного контингента миротворческих сил пришлось Бухарскую республику устанавливать. Тамошние вожди демократию не жаловали, поэтому к ограниченному контингенту относились со страхом и ненавистью. Пленным уши отрезали, сухим рисом кормили, а потом воду давали. Не знаете зачем? Так это просто – человек есть хочет, он с голодухи и сухой рис пригоршнями глотать станет. А потом ему воду дают. Рис воду впитывает, разбухает, ну, а дальше вам самим все понятно должно быть. С разорванными кишками не живут. Особенно зверствовал Кудлай-хан, из рода бывших вторых секретарей партии «Наш дом – Азия». Понятное дело, человек за положение в обществе держался: он ведь мак в горах растил, имел во владениях огромные хлопковые поля, конюшню с арабскими скакунами, гараж с иномарками и гарем на пятьдесят жен и столько же наложниц. Кто с этим добровольно расстанется? Кудлай-хан особой жестокостью отличался, он каждому русскому из ограниченного контингента живот вспарывал и к сердцу книгу «Сказки» Александра Сергеевича Пушкина вкладывал. Ташкентского издательства «Еш гвардия» за одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год. Загородный дом у Кудлай-хана был в горах, они взяли его после двухдневного штурма. Сам Кудлай-хан был убит, и некому стало отдавать приказ о ликвидации гарема, в полном составе он попал в руки ограниченного контингента, со всеми женами и наложницами. Представитель новообразованной Бухарской республики так и сказал – три дня, в соответствии с древними воинскими традициями. М-да, что и говорить, почти все тогда надписи на гареме оставили.
Он даже не представлял, как это можно поставить ему в вину, как можно превратить государственную службу в наемничество, а тем более простой классический минет, к тому же выполненным по обоюдному согласию и с большим энтузиазмом, в садистское издевательство над мирным населением. Впрочем, от нынешних властей можно было ожидать всякого.
Но ехать ему больше некуда было. Только в Царицын.
Где прячут лист? В лесу, там таких листьев завались. А человеку где легче спрятаться? В городе, среди других людей. Вот, блин, нашли военного преступника!
Его знобило.
– Тингута! – сказал Завгородний.
Вот так и бродим мы все по кольцу. Замыкаем первый круг и начинаем другой. И так всю жизнь, пока она не кончится.
– У тебя курить есть? – поинтересовался Скрябин.
– Так вы же не курите, Сан Саныч! – удивился водитель.
– С книгами-то что станешь делать?
Завгородний подумал.
– А пусть полежат, – сказал он. – Это вы правильно тогда сказали, народу знания нужны. Не, правильно я тогда вас послушал, библиотека моя теперь раз в пять больше стала. Да это не главное. Я все про вас думал. Вы мне, Сан Саныч, вот что скажите, там, в Азии, такой же бардак был?
Первые дни молодой Бухарской республики бардак и в самом деле наблюдался. Вроде бы все в Аллаха верят, все коврики с собой таскают, в одно время к Мекке поворачиваются, чтобы намаз справить. И вместе с тем местное население в братьях друг друга не держало. Замечено уже не однажды, революции чаще всего начинаются с резни. Причем сначала режут инакомыслящих, а потом – с еще большей энергией – единомышленников. Так было во времена Французской коммуны, в революцию семнадцатого года в России, при приходе к власти полпотовцев в многострадальной Камбодже. Да что там говорить, в послевоенном Китае в результате культурной революции сорок миллионов человек как корова языком слизнула! А в Бухаре все усугублялось тем, что феодальные отношения там ни на минуту не прекращались, даже в забытые уже времена развитого социализма. Это ведь только говорилось, что первый секретарь горкома, на самом деле это был бай, да что там бай, эмир ходил по земле, и поданные целовали полы его пиджака, на котором сверкала звезда Героя Социалистического Труда. После победы первой перестройки все это значительно усугубилось, к начальнику-демократу уже надо было вползать на коленях, а отползать – обязательно задом и кланяясь. Поэтому ни о каком единении начальства и рядовых трудящихся и речи быть не могло. Резали они друг друга азартно, находчиво и коварно, по всем канонам своей азиатской жизни. Откровенно говоря, господа, любая революция существует для того, чтобы обеспечить потребности революционного народа. Одному нужен завод, другому – возможность безнаказанно насиловать школьниц, третьему всегда пострелять хотелось. Раньше-то законы этого не позволяли. А революция в первую очередь – это освобождение от прежних законов и ранее существовавшей нравственности.
Участникам ограниченного миротворческого контингента то и дело приходилось выезжать в кишлаки: то доставать трупы из арыков, то отрубленные головы в кучу собирать, как на известной картине баталиста Верещагина. Да и сами несли потери. Можно было только порадоваться тому, что, отдав свой интернациональный долг, Скрябин благополучно уехал на родину. Многие его сослуживцы вернулись оттуда в цинковых гробах печально известным «грузом-200».
– Я тебе, Денис, так скажу, – вздохнул Скрябин. – Где война – всегда не сахар!
– Это я понял, – уныло кивнул водитель.
Глубокой ночью они въехали в Красноармейский район. У Волги в лучах прожекторов светился огромный памятник Крошину, поставленный в первый год его президентства. Раньше на постаменте стояла огромная фигура Сталина, потом, когда в период борьбы с культом, скульптуру сбросили с постамента, некоторое время постамент занимал мелкий и оттого смешной макет памятника Никите Сергеевичу Хрущеву, но заменили его через некоторое время на нейтральный памятник Владимиру Ильичу. Этот простоял на набережной района долго – до второй перестройки и третьей по счету гражданской войны, потом постамент служил для выступлений революционно и контрреволюционно настроенных граждан, а когда смута кончилась и в город вновь пришла твердая и сильная власть, появился памятник Крошина. Ваял его известный царицынский скульптор Антон Заволжский, который по причине своей популярности наивно полагал, что является лицом неприкасаемым, а потому позволявший себе либеральные выходки и рискованные высказывания. Оказалось, что Крошин никогда и ничего не забывал. Антона Завожского арестовали сразу после того, как он закончил скульптуру. Язык у него был длинный, слов он знал немало, поэтому неудивительно, что скульптора расстреляли, а посмертно объявили гением. Крошин так поступил по примеру древних царей, которые казнили мастеров, срубивших красивый храм, для того чтобы те не сваяли здание еще краше. Таким образом, он, как всегда, убил сразу несколько зайцев – подтвердил ценность собственной скульптуры, показал, что ценит талант независимо от политических взглядов человека, которому он принадлежит, пресек нехорошие слухи о себе, расправился с потенциальным политическим оппонентом и, наконец, показал, кому принадлежит власть и у кого реальная сила. После этого его принялись в полный голос и во всех его тональностях поддерживать и «Любимая Россия», и «Любимцы России», что, согласитесь, в условиях политической нестабильности является важным фактором, способствующим единению электората и пониманию им насущных проблем, стоящих на повестке дня.
Что-то изменилось в мире.
Что именно, Скрябин сразу и не понял, лишь потом догадался – прожектора, освещавшие статую Крошина, погасли.
Им сказочно повезло – проехали весь город и не встретили ни одного патруля. Да что патрули! Машин на ночных темных улицах не было!
– Сан Саныч! – сказал Завгородний. – Вас к дому подкинуть?
– Подкинь, – бездумно согласился Скрябин.
А куда ему еще было ехать? Он столько дней отсутствовал, любовницы обычно столько не ждут. Да и не было у него любовницы. Вроде и появилось что-то похожее, да осталось где-то позади, на извилистых и пыльных степных дорогах.
– Сам-то куда поедешь? – спросил Александр Александрович.
Водитель пожал плечами.
– Откуда я знаю, – вздохнул он. – Знаете, Сан Саныч, мне эта библиотека, как престарелый родитель на руках – и тягостно, и бросить никак нельзя.
Отрывок из недописанного фантастического
романа А.А. Скрябина
– Это невозможно, – сказал Макаров. – Это невыполнимо. Я вас уважаю, Юрий Алексеевич, но то, что вы предлагаете, просто невыполнимо. Я уже не говорю о последствиях этого непродуманного шага.
– Но ведь «Союз» – боевая станция? – усмехнулся генерал. – А мы с тобой офицеры.
– Офицеры, – согласился Макаров. – Но…
– Это не просто моя личная просьба. Это нужно стране, хотя она и не узнает всей правды. Но ее будет знать руководство, и этого, пожалуй, будет достаточно. – Генерал лукаво усмехнулся неотразимой прежней улыбкой. – Ты ведь знаешь, что это нужно. Что бы там ни говорили, мы еще не кончились, не вышли в тираж, верно?
– Никогда бы не подумал, что услышу от вас такие слова, – смятенно сказал Макаров.
– Будем считать, что я тебя уговорил, – серьезно сказал Юрий Алексеевич, и Макаров вдруг осознал, что разговор их идет всерьез, что Гагарин и в самом деле надеется, что он согласится на предложение, которое было самоубийственным для полковника ВВС, совершающего четвертый полет на орбиту.
– А теперь поговорим о деталях. Старт назначен на двадцатое, верно? – Гагарин встал и подошел к окну, задумчиво глянул в него. Дом был на Ленинском проспекте, и из него открывался вид на площадь, носящую его собственное имя. Из окна квартиры был виден памятник ему самому. – На Байконур вы полетите восемнадцатого. Там я тебя встречу.
– Юрий Алексеевич, – вздохнул Макаров. – Вы не оставляете мне выбора.
– Нам его не оставили, – твердо сказал Гагарин и задернул шторы. С любопытством оглядел зал. – Хорошо у тебя. Володя. Жене о полете сказал?
– Конечно, – кивнул космонавт. – Не прежние времена, тогда ведь все держали в тайне до самой последней секунды?
– Зато какая сенсация получилась, – мечтательно усмехнулся Гагарин. – Какая сенсация!
– А теперь мы с вами возвращаемся к прежнему режиму секретности, – покачал головой Макаров. – Как говаривал герой приключенческого романа «Секретный фарватер», сидим в положении «ни гу-гу».
– Когда я смотрю на сегодняшние газеты и телевидение, – уже совсем открыто улыбнулся Гагарин, – у меня ощущение, что свобода слова вредна. Особенно если люди не сами пришли к ней, а она дарована какими-то лизоблюдами и холуями, случайно дорвавшимися до власти. Ты не согласен? Понимаешь, Володя, у нас всегда была высшая свобода – свобода любить и ненавидеть. Она всегда была у каждого, она дается человеку с рождения, и она конечно же выше свободы слова. Просто мы забываем о том, что она есть, и порой прячем свои чувства именно тогда, когда этого делать не стоит. Свобода, которая дана по праву рождения, выше любой дарованной. Кстати говоря, сюда же относится и свобода слова. Только ее старались у человека отнять еще с первобытно-общинного строя.
– Но раньше все молчали, – сказал Макаров. – А теперь можно говорить прямо.
– Разве? – Гагарин усмехнулся. – Совсем недавно я сидел в Белом доме под пушками танков, и мне внушали, что это не так. Совсем не так. Нам дали право облаивать мертвых львов. Это у нас в крови – облаивать мертвого льва. Когда лев в силе и крепко стоит на ногах, все ведут себя подобострастными шавками. Никто не смеет кинуть в него камень. А когда он утрачивает свое могущество, мы начинаем воздавать ему по заслугам. Но чаще судим несправедливо и пристрастно – мы чувствуем себя в безопасности. В мое время был анекдот. Американец и русский заспорили, в чьей стране спокойнее живется. Американец говорит: «Я могу выйти к Белому дому и сказать, что президент Джонсон – дурак!» – «Подумаешь, – говорит русский. – Я тоже могу выйти на Красную площадь и орать во все горло, что президент Джонсон – дурак!» Понимаешь? С тех пор ничего не изменилась. Они даровали свободу слова не для того, чтобы мы говорили о них все, что думаем. В этом легко убедиться – к тебе сейчас пресса прислушается, ты можешь сказать все, что думаешь. Когда ты следующий раз полетишь в космос? И полетишь ли вообще? Для каждого есть свой кнут и пряник, главное, что каждый сам хорошо знает свой кнут и свой пряник.
Он опять улыбнулся прежней открытой улыбкой.
– Встретимся на космодроме, Володя. Там обговорим все детали. Хорошо?
– Хорошо, – не совсем уверенно сказал Макаров.
Спорить с Гагариным не хотелось. Макаров очень хотел найти веские доводы против предложения генерала, но не находил их. Наверное – от растерянности.
И быть может – Макаров чувствовал его правоту.
