Текст книги "Обратная сторона добра (сборник)"

Автор книги: Сергей Синякин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц)

Сергей Синякин
Обратная сторона добра

И ПОВЕРГ АНГЕЛ СЕРП

ГЛАВА ПЕРВАЯ
ПЛАМЯ НОЧНОЙ ТЬМЫ

Россия. Куолемаярви (Рябово), 

11 апреля 2015 года. Взгляд из костра

Лесом пахло.

Лесом и дождем.

Сиротин постоял на крыльце, докуривая сигарету. Было уже темно, но в небесах бродили странные всполохи, словно где-то за низко нависающими тучами жгли огромный костер.

Снова заморосил мелкий пронизывающий дождь.

Сиротин торопливо погасил сигарету и шагнул в дом. Сенцы встретили его теплом жилья.

Он нащупал дверь в комнату и вошел.

Мальчишки, составив на полу табуретки, играли в пассажирский поезд. Володька был за проводника, а Сашка изображал из себя важного пассажира, он постоянно интересовался, когда поезд придет в Москву.

Жена что-то шила, сидя за столом.

Она только подняла на мужа взгляд и вновь уткнулась в свое рукоделие.

– Зарево какое, – сказал Сиротин. – Быть грозе.

– Можно подумать, мало лило, – пробормотала от стола жена.

Сиротин посидел немного, рассеянно полистал книгу. Читать не хотелось. Он подошел к телевизору и взял программку. Как на грех, и по телевизору ничего интересного не было.

– Почта сегодня была? – громко поинтересовался Сиротин у жены.

– А ты что, писем ждешь? – удивилась та невнятно, она склонилась над выкройкой, и в зубах у нее был зажат карандаш.

– Да журнал должен был прийти, – с досадой сказал Сиротин.

– Не было сегодня никакого журнала, – вытащив карандаш изо рта, сказала жена.

За окнами громыхнуло. И здорово громыхнуло – снаряды на фронте, наверное, тише рвались.

– Ты бы дрова рубероидом накрыл, – сказала жена. – Замочит ведь, а еще полмесяца топить, не меньше.

Сиротин посидел немного, не испытывая желания мокнуть под дождем, но потом рассудил, что жена все-таки права.

Накинув старенький плащ, он вышел в сенцы.

Дождь прекратился, только слышно было, как по водостоку журчит вода, с плеском падая в бочку.

Сиротин вышел на улицу.

Небо было в обложных тучах. Темные, с редкими извилистыми и более светлыми прожилками, тучи прижимали к земле. Обычно, когда начинается гроза, становится легче дышать. Сейчас этого ощущения не было. Навалившись на поселок, тучи выдавливали с его улиц воздух.

Сиротин торопливо накрыл поленницу кусками рубероида, придавил его от ветра кирпичами и совсем уже собрался вернуться в дом, когда легкие движения в небесах привлекли его внимание.

Тучи словно были подсвечены невидимой луной, они были серо-черными с мутными молочными разводами и чем-то походили на потрескавшуюся от сухости землю. Сейчас в этих молочных местах тучи расходились, но светлее от этого не становилось. Более того, прямо в зените что-то непонятно рябило, потом эта рябь обратилась в правильные темные клетки, клетки эти посыпались вниз и стали похожи на осыпающуюся рыбью чешую, только чешуя казалась всегда безопасной, а от этого опадания черных клеток веяло неведомой угрозой.

Сиротин ощутил, как его захватывает волна паники, но даже побежать он не успел, не то что вбежать в дом, захлопнув за собой двери. Черные клетки закружились в жутком стремительном водовороте.

Медленно они наливались неотвратимой краснотой.

Сиротин с ужасом смотрел, как красно-черный вихрь спускается на поселок, но что-либо предпринять он уже не успел, так и стоял, завороженно глядя, как центр поселка превращается в пылающий ад. Спустя несколько мгновений завитки губительного пламени коснулись и его дома...

Швеция. Беле, 11 апреля 2015 года.

Несколько позже. Взгляд на костер

Стиг Юханссон и его подруга Гизетта возвращались домой с дискотеки.

Сегодняшняя дискотека Юханссону не понравилась, потому что Гизетта слишком уж вертела хвостом перед городскими пижонами. Дело чуть не закончилось дракой, слава Богу, что сам Стиг был нехилого телосложения и вполне мог за себя постоять. Порубили бы эти дохляки лес в бригаде Бреннера, быть может, тогда и у них бы на руках были мышцы, а не пакеты, наполненные скисшимся молоком!

Тем не менее Стиг на Гизетту был зол, и девушка это чувствовала, поэтому пыталась разговорить приятеля, только ее безмятежный щебет еще больше раздражал парня. Нельзя было вести себя как ни в чем не бывало! Стравить парней, чтобы они из-за тебя передрались, а потом идти и делать вид, что ничего особенного не произошло? Порядочные девушки так не поступают. Стиг недовольно сопел, поглядывая на подругу, и думал, что напрасно он решил жениться на ней. С такими решениями торопиться никогда нельзя. Ты думаешь, что все уже знаешь о своей избраннице, но всего один ее поступок – и ты понимаешь, что ничего не знаешь о ней, как, впрочем, и обо всем женском роде.

Гизетта висла на руке Стига, прижимаясь к ней мягкой грудью, соски которой Стиг чувствовал даже под грубой майкой, она говорила Юханссону разные утешительные слова, а он шел рядом и думал, что отец был прав и в таком важном вопросе, как брак, торопиться не стоит. Поспешишь – и через некоторое время ты уже станешь похожим на северного лапландского оленя. Или на лося, которому трудно носить свои тяжелые рога. Ветреная жена всегда к беспутству

– Стиг! – капризным голосом сказала Гизетта. – Перестань дуться! Я же ничего особенного не сделала!

Юханссон вздохнул.

Нет, он решительно не мог сердиться на Гизетту.

Некоторое время они стояли обнявшись.

Небо было звездным, над головой выгнулся ковш Большой Медведицы, ближе к северу повисла Кассиопея, но Стигу Юханссону было не до звездных красот. Станет ли разглядывать звездное небо молодой здоровый парень, к которому жмется такая девушка, как Гизетта? Конечно же он найдет себе более достойное занятие.

– Ты не сердишься? – промурлыкала девушка. – Честное слово, Стиг, я не хотела. Кто же мог подумать, что эти дураки все воспримут всерьез?

Она потянулась к губам Юханссона, но парень не успел ей ответить.

– Ой, Стиг! – воскликнула Гизетта. – Что это? Смотри, как красиво!

Над Беле, высвещая ночные дома, кружился серебряный вихрь.

Небо над городком оставалось по-прежнему звездным, и оттого казалось, что вихрь рождается ниоткуда. Медленно кружась в завораживающем хороводе, небольшие серебряные квадратики падали на город, образуя над домами светящийся купол.

– Красиво, – повторила Гизетта, тесно прижимаясь к парню.

И в это время красота закончилась и начался ужас. Стиг увидел, как вспыхивают дома. Выбрасывающие листья деревья никак не могли гореть, но они горели, горели восковыми церковными свечами. Зарево горящего города поднималось все выше, оно уже затмевало серебряный водоворот, продолжавший вращаться над участком земли, где только что располагался город, насчитывавший двести тысяч жителей.

Стиг и Гизетта, вцепившись друг в друга руками, оцепенело смотрели на этот кошмар.

– Стиг, – сказала девушка. – Мне страшно!

Темное небо над городом заколыхалось, словно в высоте разом взмахнули крыльями сотни драконов, закончивших свое разрушительное дело.

Легкий порыв ветра жарко дохнул в потрясенные лица влюбленных.

Северное море, сухогруз «Морской кентавр»,

спустя два часа. Вода и пламя

Вахта уже заканчивалась.

Ральф Обрильер, француз канадского происхождения, второй помощник капитана на сухогрузе «Морской кентавр», уже представлял себе, как зайдет в свою каюту, примет душ и завалится спать. Все-таки выдерживать по двенадцать часов ему было уже трудновато. Возраст давал о себе знать. Возраст... Это то, что надо было не замечать. Как и не обращать внимания на недомогания.

В его возрасте уже довольно трудновато найти себе другую работу. Обрильеру было сорок шесть лет, и двадцать шесть из них он провел на кораблях, что называется, от простого матроса дошел до помощника капитана. Незвездная, но вполне достойная карьера.

Ральф Обрильер ждал окончания смены, радуясь спокойному морю.

Вести корабль в шторм значительно труднее, даже несмотря на то что сейчас морякам на помощь пришли различные штучки вроде электронного навигационного оборудования

Море было спокойным, хотя над ним и нависали темные кучевые облака, скрывающие за собой звезды. Впрочем, две звезды – сигнальные огни на мачте – плыли над морем, следуя курсу корабля.

Обрильер зевнул и подумал, не попросить ли матроса принести ему чашечку кофе, ведь до конца вахты было еще более часа, и признаки надвигающейся сонливости могли только помешать.

– Сэр, – сказал матрос. – Там, на море, творится что-то странное.

– Появился «Летучий Голландец»? – хладнокровно спросил Обрильер.

Матрос шутки не принял.

– Сэр, – снова сказал он. – Вам бы все-таки взглянуть на это, сэр.

Судя по обращению, парень не так давно служил в армии, и Ральф Обрильер мог поклясться, что сержант у него был требовательный и въедливый, из тех, кто мать свою заставит на плацу строевым шагом вышагивать.

– Хорошо, – сказал Обрильер, надевая плащ. – Пойдем, посмотрим, что такого необычного ты увидел в этих волнах.

Тогда он еще даже не подозревал, как повезло их сухогрузу. А ему действительно невероятно повезло.

Слева по борту струилась серебряная метель.

Участок туч над этим сиянием напоминал бугристую черную плиту, изрезанную молочно-белыми прожилками. Плита была бесформенной, она незаметно переходила в обычные облака, и Обрильер даже затруднился бы сказать, какого она была размера и какую фигуру своим видом напоминала.

Кружащийся под ней серебряный вихрь, состоящий из множества клеточек, напоминающих конфетную фольгу, расширяющимся вниз конусом опекался на воду. Словно образовывал над водой огромный, достигающий зенита шатер, под которым вода была спокойной, как поверхность зеркала. Нет, это было бы похоже, но только в том случае, если бы вода под серебряным конусом не кипела! В небеса поднимались фонтаны пара от десятков тонн испарившейся воды. Странным образом пар этот удерживался под непонятно откуда возникшим поблескивающим куполом, теперь все это со стороны напоминало огромную перевернутую чашу; наполненную кипящим, но не выливающимся вниз молоком.

– Что это? – пробормотал Обрильер.

– Я хотел узнать это у вас, – сказал матросик и автоматически добавил. – Сэр.

Чудовищное видение пронеслось в полумиле от сухогруза, медленно обгоняя его.

Свечение постепенно гасло. Вскоре от всей жутковатой картины остался лишь фосфоресцирующий кипящий след на воде.

– Кажется, нам повезло, – растерянно сказал помощник капитана. – Было бы жутко, окажись мы под колпаком этой скороварки.

– А что это было? – на этот раз измученный любопытством матросик даже забыл добавить свою привычную приставку.

Ральф Обрильер хмыкнул.

– Как тебя зовут? – снисходительно спросил он.

– Макс Тревельян, сэр! – доложился тот, вытягиваясь, и Обрильер еще раз убедился, что в армии этому матросику служба сладкой не казалась.

– Сколько ты плаваешь?

– Первый год, сэр! – признался матрос.

– А я плаваю двадцать шестой, – признался второй помощник. – И пусть меня черти заберут, если я за эти двадцать шесть лет понял, что собой представляет океан. – Он подумал немного и добавил. – А тем более – небеса!

Царицын, в ночь с 11 на 12 апрели 2015 года.

Бессонница

Камову не спалось.

Как всегда, в такие дни он чувствовал страх.

Он стоял на балконе и курил, не обращая внимания на ворчание жены, которая без него тоже не могла уснуть. Можно было бы заставить ее уснуть, но для этого надо подойти к постели, а бросать сигарету Сергей  Петрович не хотел.

Камову было тридцать пять лет, то самое время, когда о человеке можно сказать определенно – сложилась ли его судьба, добился ли он в жизни каких либо успехов. Ничего определенного о своей жизни Камов сказать не мог.

Должность рядового хирурга в травматологическом пункте поликлиники нельзя было назвать крупным жизненным успехом. Остальное было как у всех – семья, квартира, дача у черта на куличках, в меру потрепанная иномарка, которую Камов искренне благодарил за то, что она все-таки ездила,

Это была одна сторона жизни.

Однако была и вторая сторона, о которой Камов ни с кем не разговаривал. Дело было совсем не в каких-то неожиданных способностях, которые Камов в себе открыл. В конце концов, способности к гипнозу случаются у каждою, главное – обнаружить их в себе, а потом развивать. Цыганки этим даром пользуются интуитивно, Камов же, обнаружив у себя этот странный дар, попытался ею научно обосновать. Хорошего из того ничего не вышло. За семь лет занятий он немного узнал о себе, но не более того, дар оставался все таким же необъяснимым.

Впервые Сергей Петрович Камов ощутил эту неожиданную способность на дежурстве. В тот вечер он принимал молодого парня, сломавшею себе руку при падении с дебаркадера. Они были в процедурной, когда в приемной комнате послышались торопливые шаги, невнятные восклицания медсестры Верочки и нетерпеливый хрипловатый голос человека, который просил ее успокоиться.

В процедурную вошел молодой небритый кавказец, чье занятие угадывалось с первою взгляда. Со второго взгляда любой бы убедился в том, что первое впечатление все таки самое правильное. Здесь не стоило смотреть и второй раз – в руке у кавказца поблескивал воронью пистолет, и насколько Камов мог судить по своему небольшому опыту, полученному на военных сборах, пистолетик этот был отнюдь не газовым, а тем более не игрушечным.

– Доктор, – повелительно сказал кавказец. – Бросай этого мудака. Дело есть.

Парень, которому Камов менял перевязку, со страхом смотрел на вошедшею.

Сергей Петрович, не поднимая головы, закончил перевязку, подошел к умывальнику и тщательно вымыл руки. Вытирая пальцы о салфетку, он спросил, не глядя на налетчика:

– Ты адресом не ошибся, генацвале? У нас здесь больница, отделение «Альфа-банка» череп квартал.

– Брат ранен, – сказал кавказец. – Посмотри, что с ним. Живо, я сказал! Чего стоишь? Умрет брат, я здесь всю больницу перестреляю. Храбрый, да?

Камов вышел.

В приемной на стуле со стонами покачивался другой кавказец. Батник его пропитался кровью, но Камов профессионально отмстил, что пуля попала в верхнюю треть предплечья, а следовательно, особой угрозы жизни пациента нет.

Пока он обрабатывал рану, второй кавказец бессмысленно метался рядом с топчаном, на котором стонал брат, и постоянно спрашивал по-грузински:

– Тебе больно, Дато? Потерпи, дорогой! Сейчас врач сделает все, что надо, поедем домой, отлежишься... Бардзуния крепкие, что им какая-то пулька! Потерпи!

Камов грузинский язык немного знал, не зря же он два года служил в одном подразделении с кавказцами, а потом во время кутаисского землетрясения почти год отработал в команде спасателей Министерства чрезвычайных ситуаций.

– Слушай, – тоже по-грузински сказал Камов. – Ты бы не отсвечивал! Сядь, убери пистолет и сиди спокойно. Отвлекаешь.

Сказал и тут же пожалел об этом. Нельзя было показывать знание грузинского языка, если бандит называл свою фамилию и имя брата. Нельзя.

Заканчивал перевязку бандита Камов уже с какой-то обреченностью.

Закончит и встал у окна, глядя на брата раненого бандита.

– Нехорошо, – сказал тот. – Нехорошо, доктор. Лучше бы тебе нашего языка не знать. Сам виноват.

Видно было, что инстинкт самосохранения борется в грузине с чувством благодарности за удаление пули из плеча брата. Тут и гадать не стоило, ясно было, что инстинкт все-таки победит. Волкам несвойственна благодарность, они только рвут, чтобы остаться в живых самим. Камов расслабился. Удивительно, но страха не было.

Было только сожаление о неудачном дежурстве.

А потом на смену сожалению пришло чувство невероятной уверенности в себе. Пришла Сила.

– Убери пистолет! – приказал Камов.

Кавказец неуверенно повиновался. Видно было, что он недоумевает. Сила захлестывала Камова.

– Возьми брата! – сказал Камов.

Кавказец покорно склонился над братом, помог ему встать и, покачиваясь под тяжестью бессильного тела, вывел его в приемную. Медсестра Верочка со страхом смотрела на бандитов. Других людей в приемной не было.

– Слушай меня, – властно сказал Камов по-грузински. – Сейчас вы с братом сядете в машину и поедете в милицию. Там ты сдашь свой пистолет и расскажешь все, что с вами случилось. Ты понял меня?

– Я понял, брат, – с какой-то обреченностью сказал грузин. – Я поеду в милицию, сдам пистолет и скажу, что мы убили Зураба. И Жореса мы тоже застрелили. Я все понял, брат!

Камов и Верочка сидели молча и ждали, когда во дворе травмпункта заработает двигатель машины. Машина отъехала.

Верочка села за стол, уткнула лицо в ладони и зарыдала.

Камов почувствовал, как уходит из него Сила. Он сделал несколько шагов по кабинету. Ноги подламывались. В голове была звенящая пустота.

Через полчаса пришел мужчина с обширным ушибом голеностопа. Оказав ему помощь, Камов почувствовал себя совсем разбитым. Он сел на расшатанный посетителями стул, откинулся на спинку и, молча, слушал, как в процедурной шмыгает носом и всхлипывает медсестра. Успокаивать ее не было сил.

А потом позвонил телефон.

Звонили из милиции. Дежурный рассказал, что двое кавказцев, один из которых был раненый, пришли в милицию, сдали оружие и признались в совершенном двойном убийстве. Еще они сказали, что в милицию их послал доктор из больницы на улице Ангарской. Дежурный хотел знать, действительно ли все обстояло именно так? – Камов подтвердил.

– Это каким же манером вы их сдаться заставили? – восхитился дежурный.

– Так вот получилось, – неопределенно сказал Камов и даже обрадовался, что после благодарностей дежурный у него не стал ничего допытываться, а положил трубку.

Уже ночью, когда Камов и Верочка неудобно лежали на медицинском топчане, отдыхая от воровской любви, Верочка придвинулась и зашептала ему на ухо:

– А как ты это сделал, Камов? Почему они тебя послушались?

– Не знаю, – откровенно сказал он. В то время он и сам не сообразил, что именно с ним происходит. Сказал и почувствовал, как неведомая Сила лениво шевельнулась на самом дне его души.

Только много позже он научился вызывать эту Силу по желанию.

В самом начале он злоупотреблял ею. Например, спокойно внушал контролеру в скоростном трамвае или троллейбусе, что у него проездной билет. Или сыну внушал, что тому необходимо учиться, и не просто учиться, а учиться хорошо. Жене внушал разные глупости, с любопытством наблюдая, что из этого получится. Да мало ли что может придумать человек, ощутивший у себя наличие такого дара?

Однако свобода продолжалась недолго. Постепенно Камов начал замечать, что самочувствие его зависит от поступков. Дар настойчиво гнул свое. Если дар использовался глупо, на мелкие и недостойные поступки, начинала зудеть спина. Однажды Камов воспользовался Силой, чтобы бесплатно взять в магазине бутылку коньяка. Друг у него приехал, а в доме, как на грех, ничего не было выпить. Экспроприация коньяка из магазина прошла удачно, но все закончилось жуткой головной болью, словно Сила мстила ее обладателю за недостойный поступок.

Но это были еще цветики.

Камов совершенствовал свой дар и одновременно менялся сам. Пришло время бессонных ночей. Беспокойство не давало Камову уснуть, оно заставляло его бродить по темной квартире, зажигать свет на кухне и пить чай. В такие минуты Камов чувствовал отчаяние. Он еще не понимал его причин, но постепенно, сопоставляя свои приступы с происходящим в мире, начал приходить в ужас. Землетрясение в Индии обусловило приступ гипертонии, наводнение в Китае отозвалось в Камове жесточайшим расстройством желудка, новый виток лихорадки Эбола в Африке принес ему недельную головную боль, от которой не спасали никакие болеутолители. В иные дни Камова лихорадило, и это значило, что зародившийся в Южной Атлантике тайфун благополучно добирался до берегов Америки.

Возможно, Камов все это выдумывал, только уж больно все совпадало. Разумеется, что своими догадками Сергей Петрович ни с кем не делился. Сегодня ты врач-хирург, уважаемый на работе и любимый дома человек, а только заикнись, что извержение вулкана на острове Суматра заставило тебя хромать целую неделю, ты и опомниться не успеешь, как станешь бесправным обитателем семнадцатой больницы, где все недомогания лечат болезненными уколами серы.

Сейчас, стоя на балконе и глядя в начинающие сереть небеса, Сергей Петрович безуспешно пытался понять причины своего беспокойства. При этом он хорошо сознавал, что уже утром, когда он откроет газету, причины этого беспокойства станут ясны.

В мире опять что-то произошло Но что именно, трудно было понять, – сердце у Камова болело впервые.

ГЛАВА ВТОРАЯ
РАЗОБРАТЬСЯ И ДОЛОЖИТЬ

В Карелию они добирались самолетом.

Армейский транспортник бережно донес их до Красной Долины, где располагался аэродром ВВС, а от Красной Долины до Рябово было рукой подать. Собственно эти два поселка почти смыкались, и живописная дорога к Рябово шла вдоль обширного озера, чьи берега покрывали высокие стройные сосны.

Худяков ехал в эту командировку без особого желания.

У директора он пытался отговориться серией подготовленных экспериментов, которые пора было ставить. Директор смотрел сквозь него.

– Вы закончили, Андрей Александрович, – сказал он, когда вихрь доводов Худякова стих. – Вот и хорошо. Вы атмосферщик, ваше присутствие в комиссии просто необходимо. Этого требуют соображения государственной безопасности. В конце концов, я так решил. Этого достаточно?

– Недостаточно, – дерзко сказал Худяков. – Если вы решили распоряжаться моим временем...

Директор перебил его взмахом руки.

– Можете не продолжать, – сказал он. – Все ваши отговорки я уже слышал. Но вы все-таки поедете. Подробности того, что там произошло, вы узнаете в дороге.

Господи! Да что там могло произойти, в этом Рябове, которое местные жители из карелов называли не иначе как Куолемаярви? «Дорогое правительство, каждый вечер в лесу близ нашего поселка падают неопознанные летающие объекты, – написал какой-нибудь идиот. Надо, чтобы компетентные специалисты расследовали природу этих объектов. Обломок одного из них прилагаю к своему письму». Попало это куда-то наверх, большой человек решил дать этим сигналам ход, вся все и завертелось. Модно это слало после Ахтубинска. Но там-то случай был нерядовой, а тут окажется, что обломки являются частями метеозондов или геодезических ракет, которые здесь изобильно запускают. Уж на что Петрозаводское чудо по косточкам разобрали, доказали, что инопланетяне к этому никакого отношения не имеют! И все равно находится идиот, который этих публикаций не читал по причине своей малограмотности, а запуск с Плисецкого космодрома по-прежнему воспринимает как необъявленный визит космических атлантов, которых вконец одолела ностальгия по своей прежней Родине.

Машину трясло на карельском бездорожье.

Временная база находилась в полукилометре от поселка Рябово. Высокие деревья скрывали поселок из виду. Еще более Худякова удивила маскировка базы. «Кунги», большие палатки, несколько сборных фанерных домиков – все было запрятано под огромные маскировочные сети, имитирующие листву. На расчищенной просеке располагался автопарк, в нем удивляло наличие нескольких реактивных установок с характерными рамами и необычных бронетранспортеров с круглыми башенками, из которых выглядывали знакомые Худякову стволы мощных лазеров. Еще бы они не были Андрею Александровичу знакомы. Сам ведь их проектировал и разрабатывал.

Подошел армейский полковник, извинился перед учеными за дорогу, словно именно он был виноват в ее рытвинах и ухабах, объявил десяти минутный перерыв, после которого господам ученым надо было явиться во-он в ту палатку, для размещения и получения инструктажа. То, что все взяли в свои руки военные, Худякову не поправилось. Знал он эти режимы секретности, когда гайку из редких сплавов с завода вывозят эшелоном из нескольких пустых вагонов, да еще в строго определенное время, чтобы вражеский спутник над территорией не пролетал. А весь цымус заключался в том, что редкою гайку эту везли на металлолом. На соседнем заводе ее в торжественной и полной секретности обстановке бросали в мартен, где плавился чугун.

Нет, явно здесь, под Рябово, сложилась нездоровая обстановка. Собрали известных ученых и заставили их, как рядовых командированных, сидеть на чемоданах, в ожидании бодрой команды «Подъем!». А главное, и это Худякова злило более всего, никто не торопился объяснить причины, по которым их здесь собрали. Неужели и в самом деле здесь НЛО упал, как это случилось три года назад под Ахтубинском? Ничем иным царивший здесь режим секретности объяснить было невозможно, и Андрей Александрович даже воспрянул духом.

Под Ахтубинском ему побывать не довелось, там был Левин, а вот штучки разные с этого неопознанного объекта в институте исследовали. И витые световоды из изотопа азота, который просто не имел права на существование, и «универсальный сжигатель», который на самом деле до такой степени уплотнял и нагревал воздух в весьма ограниченном пространстве, что этого не выдерживала даже броня Т-92, способная противостоять ядерному взрыву вблизи эпицентра.

Вновь появившийся полковник прервал размышления Худякова.

– Прошу, господа! – сказал полковник, показывая на палатку. – За вещи можете не беспокоиться, за ними присмотрят.

Среди ученых оказалось много лично знакомых Худякову людей, но поговорить с кем-то он так и не успел.

В палатке было довольно прилично. По крайней мере, сидеть на земле никто их не заставил. Заботливые солдатики уже заканчивали установку в палатке пластиковых кресел. Андрей Александрович хмыкнул в усы: и здесь армия была верна себе – все кресла были выкрашены в защитный цвет. Впереди, перед креслами уже стоял на шатких алюминиевых ножках низкий стол, который торопливо накрывали канцелярским зеленым сукном. Не хватало только, чтобы за сидящими поставили бюст президента и развернутое знамя подразделения!

Не успел Андрей Александрович об этом ехидно подумать, как знамя внесли. Правда обошлось без бюста президента.

В боковую дверь палатки вошел кто-то с большими звездами на погонах. Худяков не сразу его узнал, трудно было угадать в огрузневшем заматерелом генерале с мощным лысым черепом и выдающейся вперед челюстью кудрявого подполковника Лямина, с которым Худякову пришлось несколько лет проработать бок о бок при исследовании «аральской линзы». О сотрудничестве этом Худяков сохранил самые приятные воспоминания, потому что Сергей Степанович Лямин был человеком дела, никогда ничего не забывал, и не боялся взять на себя ответственность, а это, как вы сами понимаете, не каждый способен сделать.

Генерал грузно опустился в заботливо подставленное кресло. Вырос человек, усмешливо подумал Худяков, в былые-то времена он сам генералам стулья подставлял.

Генерал оглядел собравшихся, встретился взглядом с Худяковым и кивнул ему. Такими же кивками поприветствовал еще нескольких лично знакомых ему людей, потом бросил на стол несколько листов бумаги, скрепленных канцелярской булавкой, и кашлянул.

Гомон в палатке стих.

– Прошу извинить, что мы вас держали в неведении, – ровным голосом сказал генерал Лямин. – Некоторые из вас вполне справедливо возмущаются, я их понимаю. Но мы вынуждены действовать в обстановке особой секретности.

Он снова оглядел присутствующих, явно смущаясь достал из кармана кителя очки, водрузил их на нос и подтянул к себе листки бумаги.

– Значит, так... Вчера, то есть одиннадцатого апреля, в 22 часа 10 минут над Рябово наблюдалось непонятное свечение. Свечение это было отмечено дежурным персоналом базы ВВС в Красной Долине, постом оповещения в Малышево, наблюдателями с дальнего привода аэродрома ВВС в поселке Ключевом, который расположен на острове Лисьем. В то же время была утеряна связь с бомбардировщиком ИЛ-260, под управлением полковника Зотова, который выполнял оперативно-тактическое задание командования и в полете нес в числе прочего боезапаса две авиабомбы нового типа.

Принятыми мерами розыска бомбардировщик обнаружен не был, но поисковая команда, отправленная в район Рябово, доложила, что поселок перестал существовать. Не уцелело ни единого дома! Разумеется, жители поселка полностью погибли. По крайней мере, проведенными розыскными мероприятиями установить уцелевших жителей не удалось.

– И нас собрали здесь, чтобы мы своими научными заключениями прикрыли просчеты бравого командования? – насмешливо крикнули из задних рядов. – Угробили население своими новейшими бомбами, теперь ищете, за кого бы спрятаться, генерал?

Худяков заметил, как дернулась щека Лямина, и посочувствовал генералу. Сейчас он был назначен крайним, завидовать человеку, оказавшемуся в такой ситуации, было ни к чему. У сильного всегда бессильный виноват. Удивительным было то, что на эту незадачливую роль выбрали Лямина. Но, видимо, его армейскому начальству было виднее.

– Минуточку внимания, – густым ровные басом сказал Лямин. – Упреки потом. С вашего разрешения я продолжу. В шесть часов двадцать пять минут поисковой группой под командованием старшего лейтенанта Корнилова бомбардировщик был обнаружен. Он упал в бухте Ключевской в полутора километрах от берега. Паление на воду смягчило удар. Работающая в районе падения ИЛ-260 группа водолазов полтора часа назад подтвердила, что боезапас цел, в том числе и обе бомбы, которыми мы, по вашему утверждению, угробили жителей поселка Рябово.

– И серийные номера этих бомб, – перебил все тот же задиристый голос, – соответствуют номерам, которые были загружены в бомбардировщик перед вылетом?

– Совершенно верно, – генерал старался держаться спокойным. – Я бы просил не перебивать меня. Сами понимаете, что информацию легче усваивать, если ее не разбивают язвительными репликами. Я бы попросил, чтобы мне дали закончить мое выступление, после этого я охотно выслушаю все ваши вопросы, а по возможности даже постараюсь на них ответить.

Так вот... Сегодня в шведской прессе, это впрочем подхватили почти все газеты мира, у нас мы сумели этого избежать, появились сообщения, что аналогичное свечение наблюдалось над городом Беле. В результате город полностью разрушен, а его жители, скорее всего, погибли. Сейчас там работают спасательные команды, данные радиоперехватов надежды на благоприятный исход не внушают.

Далее... Спутниками засечены переговоры с берегом канадского сухогруза «Морской кентавр». Радиосообщение отправлено в 02 часа 17 минут вторым помощником капитана Ральфом Обрильером. В радиограмме Обрильер сообщает о непонятном волнении на море, сопровождавшемся кипением воды и ее интенсивным свечением. Световое пятно, по утверждению Обрильера, довольно быстро смещалось в сторону Северной Америки, обогнав сухогруз, идущий со скоростью двенадцать узлов в час. Согласно сообщению в районе прохождения объекта, вызывающего свечение, наблюдалась массовая гибель рыбы.

Сегодня мы получили фотографии районов Атлантики,  где предположительно проходил неизвестный объект. Скоплений мертвой рыбы мы не обнаружили, но зафиксировано, что именно в этих районах резвится большое количество дельфинов и касаток – факт, который наводит на определенные размышления.