Текст книги "Обратная сторона добра (сборник)"
Автор книги: Сергей Синякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)
Глава вторая
Комлитчики оказались народом беспокойным, деятельным, поэтому в кабинете своем засиживались только в те дни, когда литераторов на проработку и воспитание идейного подхода вызывали. Тут комлитчики вели линию жестко, требовали безусловного подчинения линии губернского правительства и призывали каждое явление общественной жизни рассматривать со всех сторон.
Говорили они убедительно, еще убедительнее были пистолетики, которыми они изредка размахивали перед поникшими носами царицынских литераторов, сразу было понятно, что товарищи настроены серьезно и отклонение в любую сторону от линии власти рассматривали с точки зрения конвоиров, ведущих колонну заключенных по этапу. Вся беда заключалась в том, что, похоже, они и сами не знали, в чем именно на данном этапе заключается эта линия. Партий у власти в Царицыне было сразу две.
Одна из них называлась партией «Любимая Россия». Эта партия выступала за особый путь развития Царицынской губернии, призывала уничтожить буржуазию и продавшуюся ей интеллигенцию и мечтала о восстановлении Российской империи в границах одна тысяча девятьсот тринадцатого года. Этих сокращенно называли любороссами.
Второй партией была «Любимцы России». Члены ее делили все население Царицынской губернии на любимых и нелюбимых Родиной, выступали за особый путь развития, призывали возлюбить буржуазию и примкнувшую к ним интеллигенцию и мечтали о восстановлении Российской империи в границах одна тысяча девятьсот тринадцатого года. Сокращенно их именовали россолюбами.
Как видите, различия у партий имелись и весьма существенные.
В учреждении Каршона каждая партия была представлена в равных долях, отчего комлит постоянно лихорадило. В просторной комнате, которую занимал комлит, было вечно накурено, а сами комлитовцы проводили время в теоретических спорах, которые нередко заканчивались предупредительными выстрелами в потолок. Каршону эти выстрелы очень быстро надоели, и после того как одного любителя России контузило рикошетной пулей, он быстренько перебрался в кабинет к Скрябину.
– В тесноте – да не в обиде, – усмехался он.
Обида была, но Скрябин предпочитал держать ее при себе. Известное дело – прав тот, у кого власть. В глубине души он все еще надеялся, что комлитовцы чего-то добьются. Ну хотя бы альманах литературный станет выходить, гонорары будут платить за государственный счет. Писатель, он тоже человек, он три раза в день кушать хочет, а пайковая селедка и черный хлеб всем уже надоели. Мечталось о жареной курятине с французской булкой, да и вместо самогона давно уже хотелось приличной водки, которая изредка поступала из Вортамба{3} и Московии, но в коммерческих киосках цены были такие, что лучше и не смотреть. Надежды Скрябина оправдывались пока плохо. Комлит за дело взялся рьяно, но подходил к нему как-то странно: первым делом они расстреляли хозяина офсетной типографии Керимчича, потом арестовали и неделю продержали в холодной Жульницкого, вменяя ему в вину шпионаж в пользу Волжского каганата. Тут, на счастье Жульницкого, царицынская верхушка установила дипломатические отношения с каганатом, и комлитовцам пришлось Жульницкого выпустить, заткнув ему рот двухмесячным продовольственным пайком и обещанием выпустить его книгу вне очереди, установленной Союзом литераторов после того, как офсетная типография заработает.
Во вторник, более по привычке, нежели по необходимости отправляясь на работу, Скрябин увидел толпы любопытствующих людей на центральном проспекте города. Неудивительно – все свободные от работы и домашних занятий царицынцы высыпали на проспект Свободы поглазеть на посланцев каганата. Впереди медленно ехал посол с надменным выражением лица. Одна рука посла упиралась в бок, другой он небрежно держал поводья вышколенной лошади. За ним небольшой колонной – по три всадника в ряд – ехали сотрудники посольства.
– Лошади у них, однако, – одобрительно сказал невысокий казачок с Георгиевским крестом за взятие Саратова на груди. – А держатся-то, держатся! Можно подумать, они наш город штурмом брали!
– Штурмом не штурмом, – подхватил разговор сухонький старичок в обвисшем пиджачке и очках с толстыми линзами, – а хозяева они нынче. Говорят, резиденцию под посольство затеялись строить на Батыевом кургане, и древнюю столицу свою под Ленинском собрались восстанавливать. Наши им уже и землю отвели.
– Вот так и кончается воля! – мрачно сплюнул казачок. – Объединяться надо! С новочеркасскими казачками, со ставропольцами, с кубанцами! Грудью стать за общую казачью вольницу!
– Нашел с кем объединяться! – добродушно пробасил читавший афишную тумбу усатый и смуглолицый есаул. – Верхние всегда нижних бивали! Мы этих новочеркассцев под Воронежем раком ставили. Ерунду ты, братец, гуторишь, я так тебе скажу!
Он отвлекся от чтения и включился в разговор, постукивая нагайкой по пыльному сапогу.
– Я тебе так скажу, батя, – обратился он к старичку в очках. – Сбирать пора казачьи полки, поднимать народ на Хопре, на Дону, на Медведице! Пора подпушать красного петуха нонешной власти. Это ж прямое предательство – с татарвой договора водить.
Старичок мелко и согласно закивал, с опаской поглядывая на витую нагайку в крепкой есаульской руке.
Цокот подков замер. Посольство каганата остановилось перед зданием губернской администрации, над которым вилось правительственное знамя – бело-голубое полотнище с парой изогнутых в прыжке осетров – рыбы легендарной и, скорее всего, никогда не существовавшей. У граненых колонн у входа в здание стояла правительственная делегация по приему гостей. Девица в казачьем одеянии держала поднос с вафельным полотенцем. На полотенце темнела коврига хлеба, на ней белой горкой возвышалась резная солонка. Посол каганата легко спрыгнул с коня, потерся носами с президентом губернии, вручил ему верительные грамоты и непринужденно оторвал небольшой кусок от ковриги. Густо посолив ее, он принялся медленно жевать.
Смотреть на происходящее было интересно, но задерживаться не стоило. Вокруг казачков уже начали шнырять неприметные личности, тут и гадать нечего было – попали казачки со своими неосторожными речами в поле зрения сотрудников комитета губернской безопасности. Того и гляди, как бы прямо на улице не взяли!
Каршон уже сидел в кабинете.
– Знаю, знаю, – скучно сказал он. – Это тебе, Александр Александрович, в диковинку, мы-то к власти поближе, в какой-то мере сама власть и есть, потому и знаем все не понаслышке. Казачки, конечно, базар правильный ведут – объединяться необходимо. Вопрос только – с кем?
Мы ведь, ты сам знаешь, пока в Союз взаимозависимых государств входим, эти все разговоры о казачьем объединении – чистейшей воды сепаратизм. Опасное занятие. Этот говорун, что за объединение ратует, рискует – ведь дело порой на казачьем круге может не закончиться, сошлют арчедино-донские пески орошать. Ну, Бог с ним, с казачком. Как говорят, не он первый, не он последний. Я вот о чем тебя, Александр Александрович, спросить хочу: ты фантастику писать не пробовал?
– А зачем? – удивился Скрябин. – Что мне, жизненных тем не хватает?
– Ну, это ты зря, – Каршон поднял палец. – Писатель должен писать о светлом будущем. Будущее обязательно должно быть светлым. Точно так же, как прошлое должно быть романтичным и бессмысленно жестоким, а настоящее – беспросветным. Читая книгу, человек должен устремляться вперед.
– Но воспитание человека… – Скрябин отвел взгляд в сторону.
– А это и есть воспитание, – напористо сказал Каршон. – Человек видит светлое будущее и понимает, что недостоин жить в нем. И начинает заниматься самовоспитанием.
– Но он так и не сможет привыкнуть к мысли, что будущее – для него!
Каршон всплеснул руками и просиял.
– Вот! – возбужденно крикнул он. – Вот! Вы – попутчик, но ухватили самую суть. Человек видит, что недостоин будущего. И он мысленно это будущее отодвигает. Не для своих детей, так для внуков. Он ведь надеется, что они-то вырастут достойными! И те в свою очередь увидят свою ущербность и будущее отодвинут. Так мы создадим необходимый резерв времени для строительства.
– Постойте, постойте, – заволновался Скрябин. – И сколько это будет продолжаться?
– А ровно столько, чтобы будущее было построено! – крикнул Каршон. – И именно потому нам нужны не просто способные, а невероятно талантливые люди. Чтобы они создали восхитительную картину будущего, недосягаемую для воображения остальных! Чтобы не получилось так: примерится человек к будущему, а оно ему вроде бы и по плечу. Поэтому нам не нужны утопии ближнего прицела, нам нужны утопии о невообразимо далеком будущем.
– Осталось только определить, что строить, – вздохнул Скрябин.
– А вот это, товарищ мой славный, – сказал Каршон назидательно, – это уже совсем неважно. Неважно, что мы строим – светлое коммунистическое будущее или не менее светлое капиталистическое. Главное, чтобы общество было занято самим процессом строительства и отдельные члены его не задумывались над вопросом, почему же в настоящем все живут так плохо. Дать им достойную цель, ради которой они будут готовы подтянуть пояса и засучить рукава, ради которой они будут готовы жертвовать своим настоящим. Теперь вы понимаете, почему так необходимо руководить литературным процессом?
– Понимаю, – задумчиво сказал Скрябин. – Цинично все это.
– Но необходимо, – согласился Каршон. – Литература должна состоять из двух потоков – один из них мутный и непритязательный – должен нести в массы соответствующую культуру. Это поток для быдла, и должен быть быдлу понятен – загадочные убийства, увлекательный мордобой, влекущие воображение женщины и секс, приключения тела, так чтобы яйца ломило и хотелось выйти на ночную улицу. Вторая часть потока – изящна и интеллектуальна, она для избранных. Разумеется, часть того, что мы называем «быдлом», захочет приобщиться к великому искусству. Пусть! Мы не будем им мешать: все они – чернозем, на котором взрастет будущее. Но основная задача – создать литературу мечты. Чтобы мы ни строили, цель будет одна – заставить людей пустить слюни по недосягаемым идеалам. И еще немаловажное обстоятельство: надо дать понять, что решить задачи строительства может лишь сплоченное общество. И тут на первый план выступает национальная идея.
Каршон остановился, раскуривая трубку, выдохнул в сторону Скрябина облако душистого дыма, поднял указательный палец.
– Национальная идея! Она всегда немного мифическая и несбыточная и всегда подчинена задачам строительства. Если мы строим коммунизм, надо объединять людей на основах равенства, братства и всеобщей любви. Конечно, здравомыслящий человек будет понимать, что преграда между элитой и остальным обществом непреодолима, но общественное мнение следует как раз ориентировать на противоположное. Люди склонны верить лозунгам, это началось еще в первобытные времена, когда клич «Все на мамонта!» или «Благоустроенные пещеры – избранному племени!» вызывал приступ общественного энтузиазма и желание немедленных действий. В этом строительстве главный упор следует делать на моральные стимулы. Каждый должен быть полезен обществу, а оно, в свою очередь, обязательно и неизбежно полезно для любого своего члена. Понимаете? Но если мы с вами начинаем строить капитализм, то эти лозунги будут работать на строительство значительно хуже. На передний план надо выводить идеи всеобщего процветания и равных возможностей. Заметьте, не равенства, ибо оно недостижимо, хотя и притягательно, а именно равных возможностей. Надо убедить общество, что каждый его член может войти в элиту, пусть даже в результате крупного выигрыша в казино. И объединять людей надо именно благодаря материальным стимулам. Дешевая колбаса, нарезанная вовремя и в большом количестве, всегда отвлекает от деликатесов. Необходимо внушать мысль, что богатое общество всегда состоит из богатых членов. А для этого не надо скупиться – двести сортов колбасы, тысяча фасонов обуви, машины на выходной и будний день. Капитализм всегда прежде всего потребление, и только потом искания духа. Если говорить об объединении всерьез… Вот вы не задумывались, что может объединить бедного и богатого? Только мысль о том, что богатый может поступиться частью своего богатства для бедного, и мысль о том, что бедный – всего лишь временное состояние и что при определенном усердии, экономном образе жизни любой бедняк может стать богатым. Именно поэтому культивируются истории о бедном сапожнике, который благодаря своей бережливости стал миллионером, или о бедном, но талантливом инженере, который выбился из нищеты благодаря своему усердию. Мы-то с вами знаем, что это возможно лишь случайно – один шанс на несколько миллионов. Обычно сапожник так всю жизнь и не видит ничего, кроме глянца, наведенного им на чужую обувь, а талантливого инженера обуют более способные и оборотистые дельцы. Исключения из правил, конечно, бывают, но они только подтверждают незыблемость правил.
– Ничего нового вы мне не сообщили, – сказал Скрябин. – Я вам так скажу, фантастика – это эскапизм. Бегство от действительности. Хотя, черт меня побери, от этой действительности иногда и в самом деле хочется убежать. В глубине души каждый хочет жить по-человечески. Это ведь время создает борцов и героев. А простому человеку всего-то и надо: прожить жизнь без особой нужды и лишений, вырастить детей, посадить дерево, написать книгу в конце концов.
– Это мещанский взгляд на жизнь, – благодушно пыхнул трубкой Каршон. – Вся человеческая жизнь – это борьба с жизненными противоречиями, исправление естественного хода истории. А вы все-таки, Александр Александрович, о фантастике подумайте. Но не о той, которая проистекает из наших недостатков. Все человеческие недостатки преходящи, как сама жизнь. Думайте о вечном! Любая общественная формация преходяща, кроме той, в которой существует борьба – вначале хорошего с плохим, затем отличного с хорошим, а потом великолепного – с отличным.
– Но позвольте, под такое определение подойдет любая формация – от рабовладельческой до коммунистической!
Каршон довольно погрозил ему трубкой.
– А говорите, что ничего не понимаете! – сказал он.
Во второй половине дня, когда комлитчики были заняты теоретическими спорами, касающимися становления литературного процесса в губернии, в кабинет к Скрябину ввалились трое в черных кожаных куртках грубого турецкого покроя и с белыми шарфами на мощных борцовских шеях.
– Кто тут начальник? – без обиняков спросил один из них.
Скрябин с любопытством посмотрел на вошедших. Про белые шарфики он, конечно, уже слышал, про них весь город уже в полный голос говорил – мол, есть такие, пальцы гнут и никого не признают. Бригада, одним словом. Из тех, кто не сеет и не пашет, но урожаи собирает. Причем – еженедельно.
– А вы не ошиблись? – сказал Скрябин. – Это ведь не кабак и не магазин, и нефтью у нас никогда не пахло. Здесь люди творчеством занимаются. Тут, понимаете, литературный процесс идет…
Пришельцы недоуменно переглянулись.
– Ты, мужик, не юли, – строго сказал старший, у которого куртка была пошита более искусно. – Это понятно, раз у вас организация, значит, процесс обязателен. А всякий процесс имеет целью изготовить конечный продукт, этому нас Маркс и Адам Смит учили. А конечный продукт должен иметь свою стоимость. Короче, мы ваша крыша, хотите вы этого или не хотите. Давай начальника, я ему о наших условиях сообщу.
– А вы уже опоздали, – благодушно сказал Скрябин. Ему было благостно и хорошо, как всегда бывает человеку, который, попав в неприятности, все-таки ухитряется перевести стрелки на кого-то другого. – У нас уже есть крыша. Вон они – в соседнем кабинете сидят!
Рослые парни в куртках с воплями возмущения ринулись в соседний кабинет, на ходу доставая пистолеты. В соседней комнате поднялся галдеж, слышен был резкий возмущенный голос Каршона, ему грубо возражал старший из братков, а остальные просто вторили им, отчего даже фраз отдельных разобрать невозможно было – так, скандальчик из незаказанных, какофоническая оркестровка для концерта со скрипкой.
Затем на мгновение наступила тишина, а потом в соседнем кабинете беспорядочно захлопали выстрелы. В ожидании, когда выяснение чужих отношений закончится, Скрябин принялся листать журнал «Свиноводство», оставленный на столе Иммануилом Каршоном. Глаз выхватил фразу из текста. «При правильном уходе, – гласила фраза, – свинка может за короткое время набрать значительный вес, а это, в свою очередь, после забоя обещает собственнику значительную прибыль». Последняя страница журнала, судя по всему, предназначалась детям. На ней был изображен игрушечный поезд из разноцветных вагончиков, в которых сидели розовые веселые свинки и распевали:
Нас везут на комбинат, комбинат!
Потребитель будет рад! Будет рад!
Дверь в кабинет Каршона открылась, и два туберкулезного вида комлитчика за руки и за ноги вынесли из кабинета первого братка. Кожаной куртки на нем не было. Следом на пороге появился Иммануил Каршон. Вид у него был потерянный.
– Уборщица в этом доме есть? – поинтересовался он и хрустнул длинными худыми пальцами. – Прибрать надо!
Остановился рядом со столом Скрябина, расстроенно вздохнул и пробормотал:
– Торопливые они у меня. Вот так люди иной раз и создают себе смертельных врагов – стрелять начинают, вместо того чтобы умные и содержательные беседы вести.
Глава третья
А ночью уже к Скрябину пришли.
В дверь постучали ближе к полуночи. Скрябин, позевывая, шел к двери и все гадал, кого это принесло так поздно? Оказалось, реквизиционную комиссию любороссов. Прямо в дверях они предъявили Скрябину ордер, подписанный председателем их фракции в губернском парламенте, и, прежде чем Скрябин пришел в себя, разбрелись по квартире, простукивая стены и подпарывая подушки и матрас на постели. Улов их был невелик – серебряная ложечка да двести пятьдесят «крошинок», отложенных на черный день. Разочарование членов комиссии можно было понять: любороссам в ближайшем будущем предстояла предвыборная борьба, на что требовались немалые деньги, а тут – всего двести пятьдесят «крошинок» – на три бутылки государственного самогона не хватит.
Плечистый и громоздкий от мышц реквизитор, которого остальные члены комиссии называли Гераклом, подошел к столу, бросил деньги и ложечку перед ведущим протокол председателем и вопросительно поднял брови:
– Нет, Гера, – сказал председатель. – Это даже лучше, чем мы ожидали!
Они вышли, грохоча тяжелыми подкованными армейскими «штукасами», слышно было, как они спускаются по лестнице, потом на площадке шестого этажа послышался длинный требовательный звонок, и стало ясно, что визит реквизиторов не был случайным, готовились, похоже, даже списки зажиточных жителей дома по подъездам составили.
Ночью Скрябин пил чай и валидол, и жалел, что в свое время, когда был помоложе, не уехал куда-нибудь подальше, к нормальным людям, которые если и боролись когда-нибудь, то не за абстрактные и оттого невнятные истины, а за обычную и достойную человека жизнь.
Когда-то распад страны на три десятка государств он воспринимал с душевной болью и громил в прессе допустивших его негодяев. Теперь по истечении полутора десятков лет пыл негодования стал меньше, теперь он понимал, что государство распадается не тогда, когда об этом договариваются правители, а тогда, когда к этим планам население страны относится со спокойным равнодушием, следуя нехитрым правилам, которые гласят, что, во-первых, плетью обуха не перешибешь и что, во-вторых, и это самое главное, лучшая хата – это та, которая с краю. Собственно, он и сам так в последние годы жил.
Утром на работе его ждал сюрприз.
Неистовые комлитовцы решили привлечь к общественной ответственности поэта Небозарова. Нет, в некоторых моментах Скрябин с комлитовцами был вполне согласен, вот и в случае с Небозаровым, которого Скрябин откровенно считал за графомана и конъюнктурщика, меры общественного воздействия не помещали бы, только б знать, во что они у комлитовцев выльются – в общественное порицание с занесение в личное дело или закончатся стенкой. От неистовых Виссарионов, рвущихся к руководству литературным процессом, можно было ожидать любых крайностей. Сам Скрябин считал, что общественное порицание, примененное к Небозарову, – мера недостаточная, но пуля в затылок, которую он вполне мог получить, была бы мерой чрезмерной. Правильнее было бы сослать Небозарова на остров Сарпинский годика на три, а еще лучше на четыре, лишив его чернил, бумаги или на худой конец компьютера.
– Ерунда, – авторитетно сказал ближе к обеду Каршон. – Наказание никогда не бывает чрезмерным. Тут дело в ином – литераторов у нас не хватает. Так что не волнуйтесь, никто ему вышки не даст. А вы что хотели? Вы его вирши в последнем выпуске «Губернских ведомостей» читали?
– Не читал, – признался Скрябин.
– И слава Богу, – успокоил его Каршон. – У творцов психика слабая, вполне могла не выдержать. Возись потом с вами, в чувство приводи. А вообще, для большинства суета – это бесцельная трата времени. Я во вторую гражданскую много читал. Я тогда при штабе седьмой армии состоял. Одно время мы в Балашове стояли, а там публичная библиотека отличнейшая, скажу вам, была. Почитал, почитал… Кнута Гамсуна, Джека Лондона, Достоевского, Алексея Толстого, Винниченко, Арцыбашева. А еще там были книги, теперь про них и не помнят, а тогда имена авторов на слуху были. Помню, роман Вербицкой «Горе ушедшим». Сюжет не перескажу, помню только, что там две сестры были – Вера да Маня. Муж у Веры – сущий зверь, а отравилась почему-то Маня. Была такая – Анна Map. Роман написала «Женщина на кресте». Прочитал. Ну, что сказать? Точно – на кресте. Героиня – мазохистка, муж – садист. Пакость сплошная, но если с точки зрения медицины судить – может, и интересно. Ну, Арцыбашев, конечно, его книг в библиотеке много было. У того, разумеется, как всегда, – студентик хочет изнасиловать девицу, та, естественно, этого не желает, отдалась литератору, понравилось, стала кокоткой, отдалась студенту и долго плевалась – не понравилось. Тоже мне, любовник, а еще в насильники целился! Ну, Елена Наградская с романом «Борьба микробов». Все вертится вокруг секса – богатая Ирина Ракитина спит с одним, потом ей нравится другой – он помоложе и в чреслах покрепче. Ну и, разумеется, есть в романе борьба микробов, переводящая роман в уголовный план. Эта Наградская одно время довольно известна была, дамские романчики пописывала, адюльтер воспевала. И кто ее сейчас помнит? Да никто. Забываются любые имена, попадание в литературу всегда немного случайно.
– А чего же читали? Зачем время тратили?
– А со скуки. И вот я тебе что скажу. Отступили мы от Балашова, как говорится, под натиском превосходящих сил противника, а вернулись обратно, уже третья гражданская была. И что? Библиотека совсем другая. На полках «Мать» Горького стоит, «Разгром», «Тени исчезают в полдень» ледерином лоснятся. Арцыбашев кучей на полу лежит, на всех титульных листах штампик «В спецхран».
– А потом Юлиана Семенова и Семена Бабаевского в спецхран поставили, – мрачно сказал Скрябин. – У нас так: сначала одно воспеваем, другое обсераем. Потом – наоборот. И никто не знает уже, где истина.
– Это точно, – кивнул Каршон. – Так к чему это я? Все истины ложны. И таланты преходящи. Еще вчера рукоплещут, ахают – гений, блин, мастер без Маргариты. А полсотни лет пройдет – забыт, забыт! Труды в макулатуру по четырнадцать копеек за пудик принимают. Я ведь вам от чистого сердца фантастику писать рекомендовал. Главное, чтобы про далекое будущее в книге было изложено. Тогда к ней интерес долго подогреваться будет. А наши дни, что они? Сегодня одни проблемы, завтра совсем иные. Сегодня проституток расстреливаем, самогонщиков ловим, а лет так через тридцать жаждем публичные дома открыть, самогон государственным напитком объявляем. А еще через полтора десятка лет всем интересно, как самогонщиков и проституток расстреливали. Кровавые процессы всегда притягивают. Но и забываются тоже. Другое дело – утопии…
Он достал трубку и принялся медленно набивать ее.
– Какие уж нынче утопии, – уныло сказал Скрябин. – Холодную войну социализм когда-то проиграл, а с ним и все утопии кончились.
– Бросьте! – благодушно сказал Каршон, не прерывая своего занятия. – Не было у нас никакого социализма. Не было! У нас был государственный капитализм – государство владело орудиями производства и распределяло конечный продукт. А там, – он неопределенно махнул рукой на окно, – там был рыночный капитализм. И в соревновании он одержал верх над государственным. А байки, которыми нас кормили… Это ведь неизбежно, Александр Александрович! Это идеология – она ведь как хорошо сшитое женское платье, которое всегда призвано для того, чтобы скрыть изъяны фигуры и подчеркнуть ее достоинства.
– Не похоже, что вы из россолюбов, – признался Скрябин. – И на любителя России вы не очень похожи. Кто вы, Каршон?
– Считайте меня здравомыслящим циником, – Каршон раскурил трубку, выпустил несколько удивительно ровных дымных колец. – Понимаете, Александр Александрович, отличия между ними чисто условные. Так сказать, идеологического характера. Но когда вопрос касается экономики, тот тут у всех партий разногласия кончаются, и наблюдается полное согласие. Экономика всегда должна быть в одних руках, желательно – в твоих. Тот, кто рулит экономикой, всегда живет лучше того, кто сидит за пассажира. Если когда-нибудь у вас была машина, вы со мной согласитесь.
– В хреновых она пока руках, – сказал тогда Скрябин. – В обжорках цены каждый месяц растут. Соли в магазинах и то нет.
Именно тогда он и произнес роковое слою «соль». А Каршон ему шутливо сказал, что, мол, зря ноете, гражданин писатель, этой соли на вокзале завались, целый состав с Баскунчака и Эльтона пришел. На это они с Ойкуменовым и купились.
А теперь они сидели на крыше громыхающего на стыках вагона и с тоской смотрели, как тает позади зарево вечернего города. Городских огней уже давно было не видно, только лучи прожекторов метались в темных небесах, скрещивались и расходились – не иначе как национальная городская гвардия проводила учение по отражению ночной атаки НЛО.
Причины для тоски и грусти имелись веские.
Вернуться в город всегда сложнее, чем покинуть его безвозвратно.
