Текст книги "Порочные любовники времени (ЛП)"

Автор книги: Сара Сэмюэлс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 37 страниц)

Мой взгляд переместился на уцелевшие захламлённые полки, прогибавшиеся под тяжестью любимых книг Матиаса. Картины, лежавшие на полу, – яркие, красочные изображения учеников, застывших в мгновениях фальшивого просветления, – вызывали у меня отвращение. Горделивые позы, боевые стойки, глаза, полные надежды.

Когда я начну обучать учеников, никаких картин не будет.

Никакого света.

Только сила.

Только правда.

– Ни один художник не осмелится запечатлеть то, во что мы превратимся, – холодно произнёс я.

– Времени для этого ещё будет достаточно, – ответил Амир тихо и ровно, ничуть не дрогнув. – Но сначала нам нужно поговорить.

Он развернулся и повёл меня вниз по лестнице, а я всё ещё держал в руках боевой молот.

Мы спустились в парадную гостиную, где когда-то подавали чай, вино и прочие утончённые атрибуты дипломатии приезжавшим сановникам.

Когда хозяином здесь стану я, пусть пьют хоть пылающую кровь – мне плевать.

Амир неторопливо подошёл к буфету и вернулся с серебряным графином и двумя золотыми стаканами. Лунный свет лился сквозь витражные окна, разбиваясь на цветные осколки по каменному полу и ложась на нашу кожу, словно боевая раскраска.

Дубовый стол между нами блестел отполированной поверхностью, на которой были вырезаны символы доблести – мечи, щиты и искусно вырезанный в центре каплевидный щит. Всё это олицетворяло отвагу и поколения воинов, когда-то называвших это место своим домом.

От него так и несло праведностью.

Слишком благородно.

Слишком чисто.

Такому не было места в моём мире.

А вот кресла были древними и потрёпанными, их потрескавшиеся спинки словно шептали о тайнах и прошедших веках. Подлокотники отполировались от прикосновений, дерево стало бледным и сухим, словно кость, выбеленная пустыней.

Их можно оставить.

А стол?

Он сгорит.

Амир твёрдой рукой разлил виски и протянул мне один из стаканов.

Мы выпили.

Потом заговорил я.

– Я это сделаю, – сказал я. – Заберу школу себе.

Взгляд Амира остановился на мне, непроницаемый.

– Смелый план, друг мой. Чем я могу помочь?

Я подался вперёд, едва сдерживая огонь, бушевавший в груди.

– Ты станешь моей правой рукой. Моим заместителем. Будешь формировать учеников. Сделаешь из них повелителей тьмы. Хватит этого самоотречения. Хватит стыда. Мы построим нечто настоящее. Ты готов к этому?

Его глаза слегка сузились.

– Для меня было бы честью стоять рядом с тобой, Бальтазар… – Он замолчал, обдумывая слова. – Но, по-моему, ты действуешь безрассудно. На эмоциях. Несёшься вперёд с сердцем, полным мести, и боевым молотом в руке. Возможно, пришло время подумать… об альтернативах.

– Ни за что! – прорычал я, слова кипели во мне. – Я отниму у него всё – школу, наследие. Я заберу его ребёнка и убью. И тогда, только тогда, он поймёт, каково это – потерять всё. Так же, как потерял я.

Голос Амира стал тише, почти спокойным – но острым, словно клинок.

– Ты годами повторяешь одно и то же: как Матиас разрушил твою жизнь, как отнял у тебя детей. А теперь разносишь его школу по кускам, словно безумец, размахивающий молотом посреди грозы.

Он откинулся на спинку кресла, так и не притронувшись к виски в руке.

– Возможно, – произнёс он, – ты проявил бы к нему больше милосердия, если бы просто сжёг всё дотла.

– Мне нужна эта школа, – огрызнулся я. – Я заберу её. И стану лучше него. Сильнее. Я сделаю это место своим.

Амир глубоко вдохнул.

– Подумай, друг мой. Если мы сожжём школу дотла, всё, что построил Матиас, – вся его философия, учения, наследие – исчезнет в дыму. Не останется ничего.

– Нет, – прорычал я, оскалившись. – Это слишком просто. Слишком милосердно.

Я подался вперёд, чувствуя, как в моём взгляде сгущается что-то порочное.

– Я хочу развратить его учеников – их разум, души и цели. Хочу превратить их в оружие тьмы, заставить служить тому самому злу, которое Матиас пытался из них вычистить. Пусть они станут той гнилью, которую он стремился вырезать. Пусть несут её в себе. Пусть он смотрит, как она разрастается.

Амир покачал головой.

– Упрямый дурак. Значит, ты уже всё решил.

Он сделал ещё один долгий глоток виски, наблюдая за мной поверх края стакана.

Я повторил за ним, позволяя жгучей жидкости скользнуть по горлу, словно пламя, облизывающее края моей решимости. Я постукивал пальцами по подлокотнику кресла – ровный ритм окончательно принятого решения.

– Для начала, – сказал я, – нужно устранить Кору.

Амир приподнял бровь.

– Жену Матиаса?

– Она попытается меня остановить. Вмешается. Значит, её нужно убрать.

Губы Амира растянулись в ухмылке.

– И как ты собираешься это сделать? Чем я могу… помочь?

Я резко рассёк ладонью воздух, обрубая эту мысль. Ветер неестественно завихрился, пронёсшись по комнате, словно призрак.

– Предоставь это мне, – сказал я, и мои губы растянулись в опасной улыбке. – Ты занимайся своей частью. Я разберусь с Корой. И с ребёнком.

Тихий вздох.

Я замер.

Затем послышались торопливые шаги, быстро удаляющиеся по коридору.

Я мгновенно вскочил с кресла.

– Ты это слышал?

Амир не шелохнулся. Лишь отпил виски, как всегда невозмутимый.

– Похоже, кто-то подслушивал.

– Кора здесь? – спросил я, всматриваясь в дверной проём. – Я думал, она ушла по делам.

– Она вернулась совсем недавно, – ровно ответил Амир, и в его глазах блеснуло что-то непонятное. – Тебе стоит нанести удар сейчас, пока преимущество ещё на твоей стороне.

Затем он провёл одним пальцем по поверхности стола, лениво очерчивая невидимую линию среди вырезанных в дереве символов доблести.

На его губах появилась загадочная улыбка.

Я прищурился.

Что он задумал?

Почему улыбается так спокойно?

Почему у меня возникло ощущение, будто теперь уже не я дёргаю за ниточки?

Пронзительный вопль разорвал мои мысли.

Ярость мгновенно схлынула, уступив место острой, заставившей меня забыть о дыхании необходимости действовать.

Кора всё слышала.

Я взлетел по лестнице, ведомый инстинктом, яростью и охотничьим азартом.

Кора.

От неё исходила невинность – слишком светлая, слишком чистая. Её фарфоровая кожа почти светилась в лунном свете. Дикие волнистые волосы рассыпались по спине, обрамляя лицо, которого словно никогда не касалась жестокость. Но сильнее всего меня поразили её глаза – пронзительные, кристально-голубые. Они были не просто красивыми.

Они видели.

Видели меня.

И что-то внутри меня жаждало это уничтожить.

Стереть с лица земли.

Её чистота висела в воздухе, словно проклятие, – неестественная, сводящая с ума. Я жаждал разрушить её, осквернить всё нежное, что в ней было, и обнажить тьму, скрывавшуюся за безупречным фасадом. Это желание пульсировало во мне – дикое, звериное, заглушающее последние крупицы разума.

Я достиг верхней площадки и стремительно направился к спальне, тяжело ступая сапогами по полу.

Она стояла посреди комнаты. Ребёнок надрывался от плача, пока Кора бережно укладывала его в плетёную корзину.

А в руке Коры был кинжал.

Кинжал ребёнка.

На его рукояти были выгравированы письмена Старого Мира – знаки, которые не смог бы расшифровать никто за пределами древних кругов тьмы. Я зарычал, увидев, как она надевает на шею ребёнка ожерелье с рубином и лунным камнем.

Ожерелье Зары.

Эта священная, хрупкая вещь – последняя реликвия, оставшаяся от моей возлюбленной, – никогда не должна была принадлежать ей. И всё же, помоги мне боги, с этим ожерельем на крошечной ключице ребёнок выглядел по-ангельски.

Гнев. Сожаление. Боль. Всё нахлынуло на меня одновременно.

Из моей груди вырвался первобытный рёв, прокатившийся по комнате, словно гром, и наполненный всей силой моей тьмы. Содрогнулись сами стены. Я знал, что Кора это почувствовала, – она застыла, глаза широко распахнулись, дыхание перехватило.

А затем она метнулась, словно молния.

Дрожащими руками Кора полоснула младенца по ладони. Выступила кровь, а она зашептала запретный стих твёрдым, решительным голосом.

– Нет! – проревел я, бросаясь вперёд.

Но было слишком поздно.

Ослепительно-белая волна энергии разошлась во все стороны. Ребёнок исчез, ожерелье сверкнуло в последний раз, прежде чем свет поглотил её целиком.

Она исчезла – вырванная из моих рук, отправленная в другое время, в другое место, далеко за пределы моей досягаемости. Её плач растворился в эфире.

Ярость поглотила меня.

Я бросился на Кору и сомкнул руки вокруг её горла. Она колотила меня по груди, кашляла, рыдала, судорожно пыталась вдохнуть под всё сильнее сжимающимися пальцами.

– Теперь ты не сможешь причинить ей вред, – прохрипела она сквозь боль. – Она далеко… в безопасности от твоих жестоких рук.

Слёзы текли по её щекам.

– Однажды, Бальтазар… кто-нибудь убьёт тебя. Свет всегда находит способ победить тьму.

– Вот тут ты ошибаешься, – прорычал я. – Я буду править миром с помощью тьмы.

Я сильнее сжал её тонкую шею. Под моими пальцами с хрустом треснула кость, словно раскалывающийся лёд.

Кора в последний раз посмотрела мне в глаза – умоляюще, с безмерной скорбью. Затем закрыла их, с пугающим смирением принимая свою судьбу.

Хруст.

Её тело обмякло.

А затем – шаги.

Громовые. Стремительные.

– Кора! – рёв Матиаса прокатился по коридору, отражаясь от каменных стен, словно погребальный звон.

Я развернулся на каблуках с хищной ухмылкой, чувствуя, как жажда крови гудит в венах.

Матиас застыл в дверях. Его взгляд сперва упал на безжизненное тело Коры… а затем – на мои окровавленные руки.

– Что ты наделал? – выдохнул он, и ужас в его голосе быстро сменился яростью. – Где моя дочь?

Я склонил голову набок, губы растянулись в презрительной усмешке.

– Почему бы тебе не спросить у своей жены? – Я небрежно указал на неподвижное тело Коры. – Хотя… похоже, для этого уже поздновато.

Матиас взревел и с оглушительной силой врезал кулаком мне в челюсть. Меня отбросило назад, и я проскользил по полу.

К тому моменту, когда я рухнул на камень, он уже держал её на руках, осторожно покачивая, словно она ещё могла проснуться.

– О, моя Кора… моя бедная, милая Кора, – прошептал он, целуя её лицо, руки и всё ещё хранившую остатки тепла кожу.

Затем он повернулся ко мне, и горе в его глазах превратилось в ярость.

– Все эти годы я знал, что ты меня предашь. Я дал тебе второй шанс. И всё равно ты остался лишь жадным до власти, эгоцентричным ублюдком. Клянусь, я отомщу тебе.

Я сел, вытер кровь с губ и оскалился с насмешливым презрением.

– И что ты сделаешь? Попытаешься меня остановить? Всё, что ты построил, сгорит. Твоя школа. Твои ученики. Твоя ханжеская мечта. Я убил твою драгоценную жену – и найду твою дочь. А когда найду, уничтожу последнее, что осталось от твоего наследия.

Внезапно позади него, в коридоре, раздался громкий грохот.

Я посмотрел мимо Матиаса – мимо его мёртвой жены – и увидел пламя.

Горящие балки рухнули на пол, разбрасывая вокруг искры, словно фейерверк. Огонь распространялся быстрее, чем я ожидал.

Чёртов Амир.

Он всё-таки поджёг школу.

Матиас пополз вперёд и вцепился в мои лодыжки, отчаяние исказило его перепачканное копотью лицо.

– Почему? – прохрипел он. – Почему ты так одержим желанием меня уничтожить?

Я вырвал ногу и прорычал:

– Потому что ты уничтожил меня. Ты послал Охотников за временем. Ты убил моих детей. Ты убил Зару. Ты проповедуешь добро, сам прячась во тьме, – ты худший из нас всех.

Матиас уставился на меня безумным взглядом.

– Я не убивал твоих детей! – закричал он. – Я никогда не посылал Охотников за временем!

Пламя с пугающей скоростью рвануло по коридору. Искры сыпались сверху, словно расплавленные слёзы. Густой дым валил с потолка, обвивая нас удушливыми щупальцами.

Всё горело.

Всё рушилось.

И среди пламени два чудовища стояли друг напротив друга – одно цеплялось за руины любви, другое питалось костями мести.

– Я заставлю тебя страдать! – заревел я, и мой голос прогремел сквозь огонь. – Смотри, как твой мир превращается в пепел, поглощённый тьмой и отчаянием. Я стану хозяином этого мира. Я буду править всем!

Коридор вокруг нас полыхал, огонь с жадным шипением пожирал стены. Пламя лизало дверной проём, загибаясь внутрь, словно пальцы самого ада. Дым валил густыми удушливыми клубами, и буря из огня и ярости всё теснее смыкалась вокруг нас.

Матиас закашлялся, всё ещё вцепившись в мои сапоги.

– Подумай ещё раз, – прохрипел он, голос был сорван от боли. Он вцепился в мои ноги, пытаясь подняться. – Ещё посмотрим, кто из нас останется последним.

Я зарычал и со всей силы пнул его в грудь. Его руки разжались, и он рухнул.

Я схватил его за обе ноги и потащил по каменному полу, его тело скребло по камню и билось позади меня. Он ругался, сопротивлялся, умолял – но я ничего не чувствовал.

Только рёв огня.

Только жар праведной мести.

У самого порога я остановился – лишь на мгновение, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

А затем последним чудовищным рывком швырнул его в самое пекло.

Его крик разорвал воздух.

Пламя поглотило его – одежду, плоть, лицо.

Я смотрел, не моргая, пока крики не стихли.

А потом улыбнулся.

Удовлетворённый, я позволил своему телу расплыться, очертания начали растворяться в тени, а тьма закружилась вокруг меня, словно живое существо.

Я исчез в дыму и пепле.

Куда теперь?

Найти ребёнка.

Закончить начатое.

Пусть мир узнает, какова на вкус настоящая тьма.

ГЛАВА 2

АЛИНА

Франческо навалился на меня, вжимая моё тело в сено, словно пытался оставить на моей коже своё клеймо. Он дышал тяжело, жадно, его губы скользнули возле моего уха.

– Я люблю тебя, Алина, – выдохнул он, голос был хриплым от желания. – Я хочу быть с тобой вечно.

Я обвила его руками, словно петлёй, с соблазнительным шипением провела ногтями по его спине. Мои бёдра двигались в такт, а стоны были именно такими, какими он мечтал их услышать.

– Да, – прошептала я, выгибаясь под ним. – Навсегда, Франческо. Всегда.

Ложь.

Сладкая, ядовитая ложь, которую он был слишком слеп, чтобы распознать.

Каждое слово было частью спектакля. Каждый вздох и стон были рассчитаны на то, чтобы подпитывать его иллюзию, пока я захлёбывалась отвращением. Я не любила его. Я его не хотела.

Я лишь хотела, чтобы всё это закончилось.

Когда он наконец кончил с тихим стоном, содрогаясь от разрядки, я смотрела на деревянные балки над головой, опустошённая и бесчувственная.

Его тяжесть выдавливала воздух из моих лёгких, душила меня потом и запахом похоти.

– Пожалуйста, – выдавила я едва слышно. Но он не двигался. Он упивался своей иллюзией, погрузившись в фантазию о том, что я когда-либо ему принадлежала.

Я заставила себя удовлетворённо вздохнуть.

– Это было… невероятно, – произнесла я, и слова рассыпались пеплом во рту. Я начала отталкивать его – сначала мягко, затем сильнее, пока он наконец не скатился с меня и не опустился на сено рядом.

Он повернулся ко мне, глаза блестели хрупкой надеждой.

– Я люблю тебя. Я хочу на тебе жениться… когда придёт время. Но я всего лишь конюх. Твой отец… он никогда не примет такого, как я.

Я улыбнулась приторно-сладко, скрывая гниль, разраставшуюся под этой улыбкой.

Пусть верит в любовь. Пусть верит в вечность.

Тем изысканнее будет предательство.

– Я с радостью выйду за тебя, любовь моя, – проворковала я, пропитывая ядом каждое слово. – Я поговорю с отцом. Буду умолять его дать согласие.

Его лицо просияло, словно у пса, которому бросили объедки со стола.

– Правда, amore? (прим. пер. итал. – Любимая) – спросил он, подперев голову рукой, словно мечтательный мальчишка. – Я сделаю для тебя всё. Найду способ обеспечить нас, обещаю.

Снаружи прогремел голос:

– Франческо! Ты где?

Он резко сел и принялся торопливо одеваться.

– Это конюший. Мне пора. – Он наклонился и быстро поцеловал меня в губы, даже не подозревая, что всё это время был всего лишь участником разыгранного мною спектакля. – Надеюсь, разговор с твоим отцом пройдёт удачно.

Я смотрела, как он поспешно спускается по лестнице, словно преданная дворняга.

– Уже иду! – крикнул он и исчез во тьме.

Я неподвижно лежала на сене, дожидаясь, пока голоса внизу стихнут. А затем – медленно – опустила руку и впилась ногтями в собственную кожу.

Из-под ногтей проступили глубокие красные полосы, по рукам и груди разлилась боль. Дыхание сбилось, тело задрожало. Но не от стыда.

У меня была цель.

Я расцарапала щёки, проводя ногтями по коже, пока она не запылала и не начала саднить. Прикусила губу, заглушая рвущийся из горла крик. Одной рукой я вцепилась в юбку и рванула ткань, оставляя неровные, грубые разрывы, а затем запустила пальцы в волосы и безжалостно растрепала их, пока не заболели корни.

Я должна была выглядеть сломленной.

Я должна была выглядеть растерзанной.

Я спустилась по лестнице, дыша часто и прерывисто. В амбаре царила тишина, в лунном свете вытянулись длинные тени. Я настороженно огляделась – никого.

Воздух был пропитан запахом травы и влажной земли. Я бросилась сквозь темноту, но внезапно тишину разорвали голоса – мужские, грубые, слишком близко. Сердце подскочило. Я замерла, вжавшись в стену амбара, словно призрак.

Голоса стихли. Вернулась тишина.

Я побежала.

На глаза навернулись слёзы – не от страха, а потому, что я безжалостно драла себя за волосы, превращая их в спутанный хаос. Кожа горела, губа кровоточила. Хорошо.

К тому моменту, когда я, пошатываясь, ворвалась через парадные двери, я задыхалась, а в широко распахнутых глазах застыла тщательно разыгранная паника.

– Папа! – закричала я надломленно, срывая голос. – О, папа!

Навстречу загрохотали шаги.

– Леди Точино! – пронзительно вскрикнула Беатрис. – Боже правый… что с вами случилось?

– Где мой отец? – всхлипнула я, вцепившись в рукав Беатрис. – Случилось нечто ужасное!

– Он в гостиной, пьёт бренди. Идёмте со мной! – Она схватила меня за руку и потянула за собой, а толстый ковёр заглушал наши шаги.

Перед нами распахнулась гостиная – роскошная и величественная, словно священный зал. Высокие сводчатые арки устремлялись к потолку, позолоченная листва на них вспыхивала в свете свечей, словно божественное пламя. Каждую арку украшала библейская картина – Эдем, Потоп, Тайная вечеря, – и все они взирали на комнату с безмолвным осуждением.

Обитые бархатом стены словно шептали о богатстве и власти, расшитые настолько тонкими нитями, что те казались сотканными из золота. Через каждые несколько футов висели бра, заливая комнату тёплым мерцающим светом. От известнякового очага в самом сердце комнаты тянулся запах горящего дуба. На камне был высечен герб Точино – гордый и незыблемый.

Под моими ногами на роскошном ковре раскинулся фамильный герб – витиеватый, мягкий и удушающий. Мебель из красного дерева блестела, украшенная резьбой с пасторальными сценами – пастухи среди полей, ангелы среди смертных. Парчовые подушки превращали каждое кресло в подобие трона – всё здесь, каждый дюйм, пропахло наследием.

Над каминной полкой возвышался портрет папы, и его нарисованные глаза холодно и пристально следили за мной. Царственный. Вечный. Неумолимый.

А в дальнем углу безмолвно стоял клавесин, его клавиши напоминали костяные зубы, готовые впиться в плоть.

Комната была безупречна – святилище власти, роскоши и тишины.

А я – окровавленная, растерзанная, опутанная собственной ложью – была её осквернением.

Услышав меня, папа обернулся. Его лицо исказилось от тревоги, глаза широко распахнулись, а стакан выпал из руки.

– Дитя моё! – прогремел он, вскакивая с кресла.

Я пошатнулась и шагнула к нему – сломленная, дрожащая, с уже готовой сорваться с губ ложью.

Пусть представление начнётся.

– О, папа! – всхлипнула я и бросилась в его объятия.

Он крепко поймал меня, яростно прижав к себе. Даже сквозь тонко сшитый камзол я чувствовала жар его гнева, напряжение в груди, в дыхании, в том, как пальцы вцепились в меня, словно он боялся, что я могу исчезнуть.

– Что с тобой случилось? – потребовал он. – Говори. Немедленно!

– Пусть она уйдёт! – закричала я, дрожащим пальцем указывая на Беатрис. – Пожалуйста… я не могу рассказать это при ней!

– Беатрис! Оставь нас! – проревел он, и вены на его шее вздулись, словно натянутые канаты.

Экономка на мгновение замешкалась, а затем поспешила прочь, бледная от ужаса.

Как только дверь за ней закрылась, папа схватил меня за плечи и впился взглядом в мои глаза с яростью, способной разбить стекло.

– Расскажи мне, что произошло, дитя. Сейчас же.

Я опустила взгляд, сделав голос тихим и хрупким.

– Я… я пошла прогуляться. Ты же знаешь, как я люблю ночной воздух. Я гуляла возле полей, когда кто-то схватил меня и повалил на землю.

Пауза.

– Это был Франческо. Конюх. – Я позволила словам сочиться ядом. – И он… он…

Я судорожно вдохнула, дрожа – не от страха, а от колебаний. Франческо всегда был нежным. Слишком нежным. Но в последнее время его нежность превратилась во что-то навязчивое… во что-то опасное.

– Он попытался меня поцеловать. Я сказала ему нет. Я сопротивлялась, но он оказался сильнее. Я не смогла его остановить.

Ложь соскользнула с моих губ, словно шёлк, сотканный из теней.

И тут я увидела его глаза – добрые, тёплые глаза Франческо, – и на краткий миг чувство вины змеёй свернулось у меня в животе. Я заколебалась.

Но голос папы мгновенно выбил из меня все сомнения.

– Этот мальчишка причинил тебе вред? – спросил он тихим, смертоносным голосом.

Я задрожала и кивнула, глаза наполнились слезами.

– Да, папа, – прошептала я. – Он обесчестил меня.

А затем с безупречной точностью я разрыдалась.

Папа застыл, и его гнев превратился во что-то куда более холодное. Он отпустил меня, а его лицо стало похожим на грозу, готовую вот-вот разразиться.

– Это непростительно, – произнёс он тихим от ярости голосом. – Я вызову его отца. Сегодня же.

– Нет! – ахнула я, поспешив его остановить. – Он живёт слишком далеко. Мы должны действовать сейчас – пока Франческо не успел сбежать.

Под маской отчаяния я стиснула зубы, чувствуя, как под рёбрами тихо пульсирует упоительное ощущение власти.

Папа внимательно посмотрел на меня – подозрение мелькнуло в его глазах, словно пламя свечи, – но затем выражение его лица смягчилось.

– Хорошо, – решительно произнёс папа. Он притянул меня к себе, крепко и по-защитнически обняв. – Ты всё сделала правильно, моя храбрая девочка. Я так тобой горжусь.

Я уткнулась лицом ему в грудь, позволив пролиться ещё нескольким слезам – слезам, которые теперь жгли, словно кислота.

Когда он вышел из комнаты, оставленная им тишина стала удушающей. Чувство вины клубилось внутри меня, словно густой едкий дым.

Что я натворила?

Что теперь будет с Франческо?

Время тянулось мучительно медленно, словно сам воздух превратился в холодную патоку. Огонь тихо потрескивал в очаге, но даже его тепло не могло прогнать холод, пробравшийся до самых костей.

А затем – шаги.

Вошёл Франческо. Папа втащил его в комнату, словно животное, ведущееся на убой. Его глаза сразу нашли мои – широко распахнутые, блестящие, ищущие. Он смотрел на меня не с гневом, а с разбитым сердцем.

И надеждой.

– Ты ему рассказала? – спросил он хрупким, отчаянным голосом. – Рассказала своему папе, что я хочу на тебе жениться?

Лицо папы превратилось в нечто чудовищное.

– Ты смеешь заявлять права на мою дочь, – выплюнул он, – после того как обесчестил её? Ты всего лишь грязная крыса!

Франческо рухнул на колени, слёзы потекли по его перепачканным землёй щекам.

– Нет, синьор! Всё было не так! Это… это было по обоюдному согласию! Мы любим друг друга, пожалуйста!

Но папа уже ничего не хотел слышать.

С рёвом он схватил Франческо за ворот и втащил его в комнату, с грохотом захлопнув за ними дверь.

– Ты прикоснулся к моей дочери, – обвинил он, и его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. – Ты думаешь, что можешь осквернить то, что принадлежит мне?

Прежде чем Франческо успел ответить, кулак врезался ему в челюсть, резко откинув голову в сторону. Из разбитой губы брызнула кровь, он пошатнулся, но папа не остановился.

Ещё один удар – в живот.

Франческо согнулся пополам, закашлялся, но его тут же схватили за горло и рывком выпрямили.

– Она была невинна! – взревел мой отец. – А ты – грязь из моих конюшен – взял её, как вор среди ночи!

Тогда Франческо попытался сопротивляться – бросился вперёд, отчаянно размахивая руками, движения были резкими, беспорядочными, – но ему не хватало сил. Отец перехватил его запястье на полпути и врезал кулаком по рёбрам, заставив отшатнуться.

– Я не причинял Алине вреда! – выдохнул Франческо, пятясь назад. – Всё было не так… пожалуйста, просто выслушайте⁠—

Он едва успел договорить, как отец ударил снова, на этот раз тыльной стороной ладони, резко повернув его голову в сторону. Из рассечённой губы закапала кровь.

– Ты ещё смеешь произносить её имя? – прорычал отец, схватил его за рубашку и с такой силой впечатал в стену, что штукатурка треснула. – Ты не будешь ничего объяснять. И вообще говорить не будешь!

Франческо рухнул на пол, кашляя и ошеломлённо моргая. Но даже тогда попытался подняться, одной рукой слабо прикрываясь.

– Пожалуйста, – прохрипел он. – Она… она сама попросила меня⁠—

Сапог врезался ему в рёбра.

Снова.

И снова.

А отец всё приближался, с убийством в глазах.

– Вон! Пока я не прикончил тебя, как животное, которым ты и являешься! – проревел папа, и голос сорвался от силы собственной ярости. – Грязная свинья! Чтобы я больше никогда не видел здесь твою морду!

Он вытолкал Франческо наружу, продолжая осыпать его проклятиями, пока всё снова не погрузилось в тишину.

Я сидела на диване и смотрела, дрожа всем телом от того, что сама привела в движение. Снаружи силуэт Франческо растворился в ночи, поглощённый темнотой за амбаром.

В комнате воцарилась тишина. Слышно было только потрескивание огня и моё тихое, поверхностное дыхание.

Дым висел в воздухе, смешиваясь с запахом моей лжи.

– Что с ним будет, папа? – спросила я едва слышно.

Он повернулся ко мне. Взгляд был суровым, но в нём всё ещё теплилась отцовская нежность.

– Конюший ждёт его в амбаре, – сказал он. – На рассвете Франческо выпорют.

У меня перехватило дыхание.

Я не могла ни говорить, ни двигаться. Внутри всё застыло – я оказалась в ловушке собственной лжи, которую уже невозможно было забрать назад.

И всё же я заставила голос надломиться и позволила рыданиям захлестнуть меня.

– О, спасибо, папа, – всхлипнула я, снова прижимаясь к нему. – Спасибо, что защитил меня.

Он вновь обнял меня и ласково погладил по волосам, как любящий отец.

А я…

Я смотрела в огонь, наблюдая, как он горит.

Я уткнулась лицом в его грудь и позволила пролиться ещё нескольким слезам.

Утреннее солнце медленно поднималось над горизонтом, его золотой свет разрезал прохладный туман, словно клинок. Я бесшумно выскользнула из дома, осторожно ставя каждый шаг и едва заметно дыша. Сердце бешено трепетало, словно тысяча птиц билась о прутья клетки, пытаясь вырваться наружу.

Через двор вывели Франческо.

Он был без рубашки, руки туго связаны за спиной, мышцы плеч напряжены до предела. Его привязали к дереву, грубая кора впивалась в кожу, а я проскользнула за амбар и вжалась в тени, словно надеялась, что они поглотят меня целиком.

В нескольких футах от него стоял конюший – молчаливый, мрачный, с длинным плетёным кнутом в руке. Тот блеснул в лучах утреннего солнца – уродливый, жестокий, будто живой.

Лицо Франческо застыло в маске молчаливого неповиновения, но даже с того места, где я стояла, я чувствовала исходящий от него волнами страх.

А затем – хлёсткий удар.

Первый удар пришёлся по спине с тошнотворным звуком. Франческо дёрнулся, но не закричал. На его спине раскрылась ярко-красная полоса, резко выделяясь на бледной коже.

Я так сильно прикусила губу, что почувствовала вкус крови, а слёзы свободно текли по щекам. С каждым ударом его тело вздрагивало. Хлопок кнута разносился по двору, словно гром, снова, снова и снова.

Время исказилось, каждая секунда растягивалась в вечность.

Конюший действовал беспощадно и механически. И наконец, спустя, казалось, целую вечность, остановился.

Не произнеся ни слова, он развязал верёвки и ушёл, а кнут свисал у его бока, словно только что насытившаяся змея.

Франческо рухнул на землю – окровавленная груда из плоти и разбитой гордости. Он не двигался.

Долгое время он лежал совершенно неподвижно.

Затем всё же заставил себя подняться. Его тело дрожало. Кровь стекала с воспалённых рубцов, прорезавших кожу. А потом он посмотрел на меня.

Он, пошатываясь, двинулся в мою сторону, и его глаза пылали огнём – в них больше не было любви, лишь ненависть. Чистая, праведная ненависть.

– Ты! – выкрикнул он сорванным голосом. – Твоя ложь не останется безнаказанной. Ты будешь гореть в вечном пламени ада.

Брызги слюны упали на траву у моих ног.

Я попятилась, ноги дрожали. Холод пробежал по позвоночнику и туго скрутился в животе.

И всё же он выпрямился.

Несмотря на раны и унижение, Франческо поднял голову и пошёл прочь. Каждый шаг причинял ему мучительную боль, но в том, как он возвращался к амбару, было что-то величественное – достоинство окутывало его, словно доспехи, даже когда кровь за ним пропитывала землю.

Я побежала. Больше не могла на это смотреть.

Вернувшись в дом, я взлетела по лестнице, бросилась на кровать и сломалась. Я рыдала, пока не заболело горло и всё тело не начало содрогаться.

Потолок над головой расплывался сквозь слёзы, и как бы крепко я ни зажмуривалась, меня преследовало лицо Франческо – пепельно-бледное, бесстрастное, лицо человека, которого предали окончательно и бесповоротно.

Я совершила нечто непростительное.

Я извратила правду, превратив её в орудие мучений, уничтожила хорошего человека и смотрела, как он истекает кровью, пока сама пряталась в тени.

И в самых тёмных уголках души я осознавала самую страшную истину⁠—

На одно короткое, чудовищное мгновение…

Мне это понравилось.

Теперь, оставшись одна в своей маленькой, душной комнате, я могла лишь цепляться за чувство вины, пока оно выедало меня изнутри.

Исправить уже ничего было нельзя.

Сбежать от этого тоже.

Оставалось лишь эхо проклятия Франческо…

И тишина, наступившая после.

Тем вечером, когда солнце уже давно истекло кровью за горизонтом, я снова тайком выбралась из дома, чтобы увидеться с ним.

Томазо.

Моим другим любовником.

Несмотря на свою юность и неопытность, я безрассудно, по-глупому в него влюбилась. Ему было двадцать восемь, мне – шестнадцать. Он был опытным, обаятельным, искушённым в жизни так, что рядом с ним я чувствовала себя старше своих лет. Когда он говорил о политике, литературе или делах других стран, я ловила каждое слово, опьянённая его голосом и иллюзией того, что принадлежу его миру.

Я тихо постучала в дверь его городского дома, знакомый позолоченный молоток холодил пальцы. Не дожидаясь ответа, я вошла сама.

– Алина, – воскликнул он, выходя из гостиной с тёплой улыбкой и распахнутыми объятиями. – Я скучал по тебе, моя дорогая.