Текст книги "Порочные любовники времени (ЛП)"
Автор книги: Сара Сэмюэлс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 37 страниц)
ГЛАВА 38
АЛИНА
Самолёт резко накренился, заходя на посадку. Я вцепилась в подлокотники, изо всех сил пытаясь сохранить самообладание, пока внутри меня всё рушилось.
Рядом Джек баюкал нашу новорождённую дочь, его глаза блестели от счастья. Он сиял, глядя на неё, совершенно не замечая бури, которая бушевала во мне. Всю дорогу домой из Перу я пыталась смириться с одной пугающей истиной – моя дочь была Рождённой временем, редким, могущественным существом, способным подчинять своей воле время и пространство.
Это знание наполняло меня не восхищением, а ужасом. Такая сила сделает её мишенью – желанной добычей. А где-то в самых тёмных уголках моей души гноился ещё более глубокий страх: Бальтазар – любовь, которую я так и не смогла похоронить, – придёт за ней. Он увидит её потенциал, её силу и полюбит её сильнее, чем когда-либо любил меня. Я не могла этого допустить.
Я похороню её дар, прежде чем позволю кому-либо её забрать, даже если ради этого придётся уничтожить то самое, что делало её особенной.
Джек повернулся ко мне, глаза горели почти безумным восторгом, дыхание было быстрым и прерывистым.
– Это чудо! – прошептал он. – Она Рождённая временем! Она может путешествовать во времени!
Мне захотелось заставить его замолчать, сжав руками его горло.
– Твоя теория ошибочна, Джек, – процедила я сквозь стиснутые зубы. – И если ты сейчас же не заткнёшься, то пожалеешь.
Воздух словно сгустился, когда угроза повисла между нами. Его восторг угас.
Господи, я опять это сделала.
При мысли о том, во что я превратилась, сердце сжалось – я оказалась в ловушке рядом с Джеком, мужчиной, на которого едва могла смотреть. Мне удалось оставить Эмили с Филипом. Но на этот раз я не могла сбежать. Не с этим ребёнком. Не с этим мужем.
Если мне не удастся и дальше ублажать Джека, если с ребёнком что-нибудь случится, Учёный найдёт меня. Зара будет охотиться на меня словно на добычу. А Бальтазар… он уже был где-то там. Тень на краю судьбы, выжидающая момента для удара.
И в глубине души я знала – я только что зажгла сигнальный огонь.
Все наблюдали за мной.
Я взглянула на Джека.
– Прости, милый. – Слова оставили во рту горький привкус. Никогда в жизни я не извинялась столько, сколько приходилось извиняться перед Джеком. Я чувствовала себя марионеткой – невидимые нити дёргали меня, заставляя плясать по чужой воле. – Но мы больше никогда не будем говорить о твоих теориях. Путешествия во времени, кинжал Луны… Всё кончено. С меня хватит.
Джек склонил голову набок, внимательно разглядывая меня.
– Чего ты так боишься?
Я закрыла глаза. Господи, как же мне хотелось ему рассказать. Хотелось выкричать всё это в пустоту. Но я не могла. И не собиралась.
– Я просто устала, – сказала я, заставляя себя встретиться с ним взглядом.
– Послеродовая депрессия, – мягко произнёс он, кивая так, словно всё понимал. – С этим можно обратиться за помощью.
Помощь? От того, что меня преследовало, никакой помощи не существовало.
Его взгляд опустился на мою набухшую грудь.
– Ты будешь кормить её грудью? – спросил он, дрожа от хрупкой надежды.
Я бросила на него взгляд.
– Нет. Ты сказал, что будешь помогать. Ты хотел этого ребёнка. Вот и корми её смесью.
Малышка зашевелилась у него на руках, крошечные ладошки сжались в кулачки, она задёргала ручками и ножками, а плач становился всё громче.
– Но она голодна уже сейчас, – взмолился Джек, разрываясь между желанием послушаться меня и успокоить дочь. – Ты должна её покормить, хотя бы пока мы не доберёмся домой.
Я стиснула челюсть и протянула руки к ребёнку, которому до сих пор даже не дала имени. Она присосалась к моей ноющей груди, ослабляя болезненное давление, но я ничего не чувствовала.
Ни тепла. Ни привязанности. Ни любви.
Только пустоту.
Вернувшись домой, я сидела на кухне и без всякого желания ковыряла вилкой готовый салат, который мы прихватили в продуктовом магазине. Аппетит полностью исчез.
– Мне нужно увидеться с Ли, – бесстрастно сказала я.
Джек взглянул на меня, покачивая малышку у себя на плече.
– Ты хочешь увидеться с Ли? Зачем?
– Мы должны рассказать ему о ребёнке. Он заслуживает знать.
Его лицо исказилось от разочарования, а взгляд обжёг меня словно раскалённые угли. Голос стал резким и обвиняющим.
– Как скажешь. Кто-то ведь должен заботиться о нашем ребёнке, и, похоже, теперь это я.
Он качнул её чуть сильнее, чем следовало, но она не заплакала. Наоборот, тихо заворковала, на удивление спокойно чувствуя себя в его грубоватых объятиях.
По крайней мере, я подарила своим детям отцов, которые хотели о них заботиться.
Джек посмотрел на неё, и его лицо смягчилось от восхищения.
– Ей нужно имя. Что-нибудь красивое. Достойное её.
Малышка забулькала, размахивая крошечными ручками, словно всё понимала.
– Оливия, – внезапно сказал он. – Да, Оливия! Из «Двенадцатой ночи». Сильная. Независимая. Сложная. Точно!
Он поднял на меня сияющие глаза.
– Что скажешь, Алина? Назовём её Оливией?
Моё сердце дрогнуло. Это имя – её имя.
– Нормально, – безжизненно ответила я. – Мне всё равно, как ты её назовёшь.
Улыбка Джека стала шире.
– Мамочке всё равно, – пропел он.
Оливия радостно взвизгнула.
– Ей всё равно, – продолжил он, щекоча малышке животик. – Но я думаю, что это не так. Думаю, ей совсем не всё равно.
Он закружил её на руках и вальсом вышел из кухни, словно мы жили в каком-то счастливом сне.
– Посмотрим, сможет ли наша соседка присмотреть за тобой, пока мы с мамочкой навестим дядю Ли, м-м?
Я ввалилась в квартиру Ли, движимая отчаянием. Джек тащился следом, цепляясь за меня словно преданная, но нежеланная дворняга.
– Алина, – поприветствовал меня Ли, отступая в сторону, чтобы пропустить нас. Его взгляд метнулся к Джеку. – Джек.
Я покосилась на Джека, затем наклонилась к Ли и пробормотала.
– Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.
Ли не колебался.
– Джек, не мог бы ты оставить нас ненадолго?
Джек перевёл взгляд с меня на него, затем коротко кивнул и ушёл.
Ли провёл меня на кухню. Он опустился на стул за маленьким столом, где лежал недоеденный сэндвич и стояла почти пустая бутылка пива.
– Выглядишь ужасно. Я слышал, ты родила в Перу.
Он откусил кусок и жестом предложил мне сесть.
– Кто тебе сказал?
– У меня есть свои источники. – Он вытер рот, а затем мягко спросил: – Как ты держишься? Как ребёнок?
Я опустилась на жёсткий табурет.
– Нам нужно уехать, – тихо сказала я. – Нам нужно отправиться в другое время – только тебе и мне. Мы должны убраться отсюда.
Он приподнял бровь, но ничего не сказал. Просто ждал.
– При её рождении рядом с ней появился кинжал, – продолжила я. – Оливия – Рождённая временем. Её нужно спрятать от тьмы, иначе Бальтазар её найдёт. Он придёт за ней. За всеми нами.
Я полезла в сумочку, достала чёрный кинжал и осторожно положила его на стол перед Ли.
Ли резко втянул воздух, не отрывая взгляда от мерцающей поверхности клинка, покрытой письменами.
– Ты должен его спрятать, – прошептала я, и в каждом слове звучала отчаянная настойчивость. – Она никогда не должна узнать, кто она. Не должна знать, что способна путешествовать во времени.
Ли молча поднёс бутылку пива к губам и допил её. Он не сводил с меня глаз и насмешливо провёл языком по зубам.
– Я спрячу кинжал. Никто никогда его не найдёт. Никто никогда не узнает, кто она. – Он ткнул пальцем в мою сторону. – Но ты лучше позаботься об этом ребёнке.
Его взгляд был стальным, а слова тяжёлыми словно камни, давившие мне на грудь. Старый деревянный стул скрипнул, когда он откинулся назад, приподняв передние ножки над полом.
– Алина, тебе нужно держаться подальше от неприятностей. Я на какое-то время исчезну и заберу кинжал с собой. Никаких больше путешествий во времени. Никаких поисков второго клинка. Сиди тихо. Заботься о ней. И о Джеке. Не высовывайтесь, пока всё это не уляжется.
Он с громким стуком опустил передние ножки стула обратно на пол, словно ставя точку в своём приказе.
В дверях появился Джек, мрачно глядя на нас.
– О чём это вы тут шепчетесь?
Ли широко и обезоруживающе улыбнулся ему.
– Мы просто говорили о вашей прекрасной малышке Оливии. Ты знал, что если во время полнолуния кинжал прольёт её кровь, она сможет путешествовать во времени?
Глаза Джека загорелись.
– Я знал! Я знал, что мои теории верны!
Ли наклонился ближе, его голос стал тихим и серьёзным.
– Говорят, если нанести правильный порез и произнести древние слова, высеченные на клинке, Рождённый временем может перенестись в другую эпоху… но за это приходится платить.
Джек нахмурился.
– Umbrum Void?
– Неважно, – быстро сказала я, бросив на Ли предупреждающий взгляд. – Он просто рассказывает очередную свою байку. Он спрячет кинжал, и на этом всё. Больше мы эту чушь не обсуждаем.
– Но… – начал Джек.
– Ни. Единого. Слова, – холодно оборвала я его. – С меня хватит.
Ли забрал кинжал из моих рук. Мы попрощались, и я поспешно увела Джека, прежде чем он успел задать ещё какие-нибудь вопросы.
По дороге домой Джек угрюмо сидел на пассажирском сиденье, скрестив руки на груди.
– Ты просто не понимаешь. Путешествия во времени – это моя жизнь и моя страсть. Ты не можешь требовать, чтобы я заткнулся только потому, что тебе от этого не по себе. У нас одарённая дочь – она заслуживает знать, кто она!
Я неотрывно смотрела на дорогу, сердце бешено колотилось, а мысли метались в поисках способа не дать всему окончательно развалиться.
Глубоко вдохнув, я нагло солгала.
– Мы с Ли сошлись во мнении: вся эта история с путешествиями во времени – полная чушь. Не более чем фантазия.
Джек нахмурился.
– Ли так сказал? Но как же священные слова… весь этот ритуал?
– Это всего лишь легенда, а не реальность, – спокойно ответила я. – Он сказал мне об этом до того, как ты вошёл.
Лицо Джека омрачилось разочарованием.
– Он рассмеялся. Сказал, что в La Cueva del Fuego полно таких безделушек, как тот кинжал, который мы ему отдали. Ничего особенного.
– Правда? – тихо спросил Джек.
– Да, милый. Я знаю, тебе больно это слышать, и мне жаль. Но мы должны принять правду: Оливия – самый обычный ребёнок, которому суждено прожить обычную жизнь.
Я протянула руку и мягко положила ладонь ему на бедро.
Он посмотрел на меня, удивлённый этой нежностью. Я рассеянно погладила его, пытаясь успокоить. Со стороны я выглядела воплощением любящей и понимающей жены. Но под внешним спокойствием уже собиралась буря.
Внутри меня бушевала война.
Я пообещала Ли держаться подальше от опасности и отказаться от поисков кинжала Луны. Но сама мысль о том, что я смогу обладать такой силой… встать лицом к лицу с Бальтазаром не как добыча, а как равная ему, – опьяняла.
Считалось ли это предательством, если я решила нарушить обещание ещё до того, как его произнесла?
Уголок моих губ тронула хитрая улыбка, когда ответ окончательно оформился в голове.
Да, это был мой путь. Моя судьба.
Мне было суждено завладеть кинжалами Солнца и Луны – и ничто меня не остановит.
ГЛАВА 39
БАЛЬТАЗАР
Годами меня пожирала жажда мести Алине. Её предательство оставило во мне такую глубокую дыру, что в ней эхом отдавалась ярость. Десятилетиями я строил планы и плёл интриги, поддерживая своё существование одной-единственной всепоглощающей целью – заставить её заплатить.
Но всё изменилось в тот миг, когда родился мой сын.
Ярость притупилась. Жажда мести угасла. А на её месте расцвело нечто неожиданное – радость. Смысл. Яростная, непоколебимая любовь.
Я больше не хотел возмездия. Я хотел стать лучшим отцом, каким только мог.
Я отказывался оставлять его на попечение нянек или чужих людей. Тристан был моим, и растить его я собирался сам. Я был рядом каждую бессонную ночь, при каждом первом шаге, при каждом падении. Те ранние годы стали самыми счастливыми и наполненными смыслом мгновениями моей жизни.
Когда он подрос, я пытался сформировать его – вырастить не добрым человеком, а сильным. В моём мире доброта была слабостью. Насилие, страх и власть были инструментами выживания. Именно такое наследие я намеревался ему оставить.
Я помнил, как однажды опустился перед ним на колени и заговорил тихо, но твёрдо.
– Если кто-то тебя толкнёт, – сказал я, – толкни сильнее. Дай сдачи. Пни. Сломай что-нибудь, если придётся. Сделай так, чтобы они больше никогда к тебе не прикоснулись. Учи их болью. Учи их страхом.
Но сколько бы другие дети его ни провоцировали, Тристан всегда реагировал одинаково – по щекам текли слёзы, маленькие кулачки сжимались по бокам, но драться в ответ он отказывался.
Месяц за месяцем я наблюдал за ним с растущим беспокойством. Ни проблеска ярости. Ни единой искры неповиновения.
Я снова и снова пытался втолковать ему, что проявлять слабость – всё равно что подписать себе смертный приговор, что мир уважает только силу и боится жестокости. Он слушал меня широко раскрытыми серьёзными глазами, словно всё понимал, но урок никак не хотел пускать корни.
Становилось мучительно очевидно – мой сын, возможно, никогда не унаследует тьму, которую я надеялся ему передать.
Как бы мне ни было противно это признавать, Тристан был слишком добрым. Слишком мягким.
Слишком чистым.
Вместо властности от него исходило спокойствие. Он обладал тревожащей меня способностью успокаивать окружающих всего несколькими мягкими словами. Люди слушали его, доверяли ему, и это глубоко меня беспокоило.
Он напоминал мне обо всём, что я презирал. Обо всём, что пытался похоронить.
Он был слишком похож на свою мать.
Слишком похож на Кору – милую до приторности жену Матиаса.
Я мечтал вырастить воина, подобного Малику, – клинок, выкованный в огне и жажде мести. Но вместо этого получил Тристана. Кроткого. Мягкого. Разочарование.
Каждый новый день становился очередным напоминанием о моём провале. Обида гноилась внутри, разгораясь словно лесной пожар, пока не поглотила всё остальное.
И тогда меня словно молнией пронзило озарение. В этом несчастье был виноват лишь один человек.
Алина.
Охота возобновится. Она заплатит за то, что сделала.
ГЛАВА 40
АЛИНА
С тех пор как родился мой ребёнок, прошло восемь мучительных лет – восемь лет удушающей пытки.
Ненависть текла по моим венам словно кислота, разъедая остатки той радости, которая когда-то озаряла мою жизнь с Бальтазаром. Я презирала ту, кем стала, – всего лишь рабыней потребностей ребёнка, которого так и не смогла полюбить. Один день перетекал в другой, превращаясь в бесконечный круговорот кормлений, заботы и притворства – притворства, будто это создание каким-то образом сможет стать моим путём к искуплению. Но как бы я ни старалась, пустота внутри никуда не исчезала.
Дни тянулись бесконечно, отягощённые одиночеством. Я бесцельно плыла сквозь них, собирая антиквариат для магазина, который мы с Джеком купили, когда Оливии исполнилось два года, – «Жизнь после жизни». Какое-то время это занимало мои руки, но в конце концов даже работа перестала заглушать шёпот в моей голове.
Поначалу я пыталась скрывать своё отчаяние, но маска постепенно начала сползать. Голоса звучали всё чаще, насмехаясь надо мной, шипя, что я жалкая, никчёмная и слабая.
Я боялась, что схожу с ума. И всё же отказывалась в это верить. Мне нужно было доказать, что я в здравом уме.
А потом однажды ночью я услышала голоса возле магазина. Или мне показалось, что услышала. Я крадучись спустилась по лестнице в заднюю часть магазина, сердце гулко колотилось, дыхание стало поверхностным.
И тут я ахнула.
За окном стоял Бальтазар, окутанный лунным светом, серебрившим швы его чёрного пальто. Он выглядел именно таким, каким я его помнила, – высокий, властный, тёмные волосы растрёпаны ветром, словно сама ночь склонялась перед ним.
Не раздумывая, я рванула к двери.
Мне нужно было снова его почувствовать. Почувствовать его губы на своих, его руки вокруг меня, ощутить, как он удерживает меня в чём-то реальном. Воздух между нами словно искрил от напряжения, пока я сокращала разделявшее нас расстояние, и моё отчаяние затмевало любые проблески страха.
Дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной, и Бальтазар обернулся.
Его глаза поймали лунный свет – холодные, сверкающие чем-то звериным. Он шагнул ко мне.
Я застыла.
– Бальтазар, я бросила тебя! – закричала я, и голос сорвался от этого признания. – Я не стану этого отрицать. Это был единственный способ найти кинжалы. Каждое мгновение без тебя было сущим адом. Я по кусочкам продала свою душу, гоняясь за призрачной властью. Я вышла замуж за дурака лишь затем, чтобы вытянуть из него все секреты.
Моя грудь тяжело вздымалась.
– Но всё это не имело значения. Не в сравнении с тобой. Ты по-прежнему мой Король. А я по-прежнему – и всегда буду – твоей Королевой.
В его глазах что-то мелькнуло. Расчётливое. Холодное.
Я шагнула вперёд и рухнула к его ногам, прижавшись лбом к его сапогам и вцепившись в край пальто словно безумная, молящая о пощаде.
– Пожалуйста… прости меня. Я не могу прожить без тебя больше ни дня.
Его рука вцепилась в мои волосы и с жестокой силой рванула меня вверх.
Боль пронзила череп – острая, восхитительная, карающая. Я застонала.
– Ебаная шлюха, – прорычал он, подтягивая меня к себе так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Его голос ломался от ярости, вибрируя от предательства. – Ты бросила меня ради них. Ты раздвигала ноги ради власти. Ты жаждала кинжалов, а не меня.
– Я знаю, знаю, – выдохнула я, глаза защипало. – Мой… – Я вовремя осеклась, прежде чем с губ сорвалось слово «господин». – Мой Король.
Это что-то в нём сломало.
Зарычав, он стиснул рукой моё горло, сдавливая его до тех пор, пока зрение не затуманилось. Под напором ярости его кожа начала гнить – изо лба выползали личинки, плоть отслаивалась от лица, обнажая кость и сочащиеся хрящи.
И меня это возбуждало.
Запах смерти. Его тяжесть. Боль и голод.
Он впился в мои губы жестоким поцелуем – до синяков, властно заявляя на меня свои права. Резким движением он распахнул брюки, обнажив толстый, пульсирующий член – твёрдый и яростно напряжённый.
– Этого ты хочешь? – прорычал он, прижимаясь им ко мне. – Скажи.
– Да, – отчаянно выдохнула я. – Боги, да. Мне это нужно, Бальтазар.
– Ты этого не заслуживаешь, – выплюнул он, обдавая моё лицо горячим дыханием, а его слюна осталась на моих губах словно наказание.
– Пожалуйста, – взмолилась я, извиваясь. – Пожалуйста, Бальтазар. Трахни меня. Накажи меня. Дай мне то, ради чего я столько страдала. Возьми меня – уничтожь меня.
С жестокой силой Бальтазар развернул меня. Юбка разлетелась словно бумага, трусики он с рычанием сорвал вниз. Не медля ни секунды, он вошёл в меня и принялся вколачиваться словно сорвавшийся с цепи зверь – неумолимый, дикий, одержимый. Одной рукой он прижал моё лицо к стеклу, другой стиснул талию словно тисками. Я не закричала. Я принимала всё – каждый жестокий толчок, каждую вспышку боли и удовольствия, – потому что это был он. Мой Король. Мой монстр.
Это было грубо. Жестоко. Не любовь – нечто большее.
Даже в своей жестокости это затмевало каждую безжизненную близость, которую мне приходилось терпеть с Джеком. Джек был пресным и предсказуемым. А Бальтазар? Он был хаосом и огнём. Воплощённым голодом.
Стиснув зубы, я прошептала.
– О, любимый… Я так рада, что убила Скарлетт ради тебя.
Он замер. Пугающе безмолвный.
– Что ты только что сказала?
У меня перехватило дыхание. Мысли лихорадочно заметались. Неужели я сказала это вслух?
– Я… я ничего не говорила, – солгала я, чувствуя, как бешено колотится пульс.
Он резко развернул меня к себе, глаза пылали. Его рука сомкнулась на моём горле так сильно, что я не могла вдохнуть. Я забилась, отчаянно дёргая руками и ногами, но против него у меня не было ни единого шанса. Меня захлестнула паника. Это уже было не проявление власти – это было уничтожение.
И тут… он изменился.
Его тело забилось в судорогах. Кожа пошла волнами, когда под ней с треском начали ломаться кости. Из пальцев вырвались когти, угрожающе загибаясь. Из головы прорезались рога. Его глаза светились уже не яростью, а агонией.
Он вскинул руки к небу и издал вопль, от которого задрожала земля под нашими ногами, – звук, не предназначенный для человеческих ушей.
Я рухнула на землю, задыхаясь и широко раскрыв глаза, а затем, дрожа всем телом, поползла назад словно раненое животное.
– Что происходит? – закричала я, голос сорвался от чистого ужаса.
Бальтазар схватился за голову, когти впились в кожу, и из него вырвался новый нечеловеческий вопль – ещё громче, ещё более утробный, словно нечто древнее и разъярённое пыталось вырваться из него наружу.
– Прекрати! – взревел он надломленным голосом. – Сделай так, чтобы это прекратилось!
Его тело неконтролируемо содрогалось, каждое движение было резким и дёрганым, словно у марионетки с оборванными нитями. Его глаза, прежде смотревшие с холодной жестокой расчётливостью, теперь пылали чистым, ничем не сдерживаемым безумием.
Я с трудом поднялась на ноги, но тут же снова рухнула на мостовую, тяжело дыша. И тогда я увидела это.
Чуть впереди, среди зыбкого света уличного фонаря и теней, на краю тротуара стояла фигура – неподвижная, окутанная тьмой. На её лице расплылась широкая, понимающая ухмылка, словно всё это время она наблюдала за нами.
Прежде чем я успела закричать, Бальтазар исчез в облаке густого чёрного дыма, оставив после себя запах серы и обгоревшей плоти.
Мне хотелось верить, что всё это было лишь кошмаром. Но боль между ног, синяки на коже и рваное от ужаса дыхание говорили об обратном.
Я бросилась внутрь антикварного магазина и с грохотом захлопнула за собой дверь. Замок щёлкнул.
Он вернётся. Он всегда возвращался.
Но на этот раз я буду готова.
Бесконечные ссоры с Джеком поглощали мои дни.
– Ты всегда встаёшь на сторону Оливии! – огрызнулась я, раздражённо вскинув руки. – Она всего лишь ребёнок, а ты уже избаловал её до невозможности.
Джек даже не поднял глаз от клавиатуры в тесной спальне, которую мы превратили в кабинет. Его голос звучал спокойно, сдержанно, до бешенства рассудительно.
– Она наша дочь, Алина. Мы должны быть на одной стороне.
Я фыркнула.
– Ты никогда меня не слушаешь. Наш брак разваливается, а тебя волнует только она.
Однажды вечером во мне что-то сломалось.
Я неподвижно стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди и стиснув челюсть. Старинные часы на буфете тикали словно бомба, готовая вот-вот взорваться.
– Я с самого начала тебе сказала: я согласилась выносить Оливию только ради тебя. Не жди, что я превращусь в твою идеальную мамочку с картинки. Я на эту каторгу не подписывалась.
Мы спорили уже больше часа, но до него по-прежнему не доходило.
Джек вскочил с дивана, от него буквально исходило раздражение.
– Ты должна хотя бы попытаться, Алина! Я делаю всё. Меня устраивает, что в основном Оливией занимаюсь я, но не дай бог тебе проявить к ней хоть каплю любви!
– Я проявляю любовь, – прошипела я. – Я веду себя с ней нормально. Вежливо.
– «Нормально и вежливо»? – Его лицо покраснело от ярости. – Так относятся к соседям, а не к собственной дочери. Ребёнку нужна любовь, а не холодное безразличие.
Мои губы скривились.
– Меня уже тошнит от твоего вечного морального превосходства. Ведёшь себя как какой-то святой, хотя на самом деле ты просто жалкое подобие мужчины. Неудачник.
Он вздрогнул.
Я наклонилась ближе, и мой голос сочился ядом.
– Не надо было мне тебя спасать. Наша сексуальная жизнь просто смехотворна – если она вообще существует, – и, откровенно говоря, меня в тебе отвратительно всё.
Он выглядел так, словно я ударом выбила из него весь воздух.
Последовавшая тишина оглушала.
Мои слова были жестокими, расчётливыми ножами, которые я годами затачивала собственной обидой. Но впервые я произнесла их вслух. Вся желчь, которую я день за днём глотала, наконец вырвалась наружу.
Гнев Джека исчез, уступив место чему-то куда более тяжёлому – неверию и раненому молчанию.
Когда-то он верил, что я его спасительница, та, кто осталась рядом, когда весь мир отвернулся от него. Теперь несколькими беспощадными признаниями я разрушила эту иллюзию. Хрупкий мост между нами раскололся под тяжестью моих слов и рухнул словно прогнившее дерево.
Я приготовилась к ответному удару. К тому, что он закричит, начнёт обвинять меня и швырнёт мою жестокость мне же в лицо.
Но он этого не сделал.
Он просто стоял там – бледный, опустошённый, дрожащий. Его губы приоткрылись, но ни единого слова так и не прозвучало. Боль проступила на его лице – обнажённая, ничем не прикрытая, словно всё ещё кровоточащая рана. На короткое мгновение чувство вины прорвалось сквозь моё оцепенение. Резкий, непривычный укол. Но он быстро прошёл.
Где-то на задворках моего сознания снова зазвучали голоса.
Шипение Зары. Насмешливый голос Учёного.
Они не появлялись уже несколько месяцев, но теперь кричали, насмехаясь надо мной, осыпая угрозами, обещаниями и напоминая о последствиях, с которыми я пока не осмеливалась столкнуться. Их слова обвивали меня словно цепи, всё туже сжимаясь вокруг сердца. Я стиснула кулаки, дрожа от ярости.
Хватит.
Хватит быть их марионеткой. Хватит подчиняться страху, прикрытому пророчествами. Я достаточно долго исполняла их приказы. Больше ни секунды я не буду их послушной ручной зверушкой.
Мы с Джеком молча стояли друг напротив друга, воздух между нами был густым и неподвижным – пропасть, которую никто из нас не осмеливался преодолеть.
Наконец он заговорил.
Его голос был тихим, опустошённым. Голос мужчины, скорбящего по женщине, которая не умерла, а просто… исчезла.
– И это всё?
– Не совсем.
Я схватила его за руки и посмотрела ему прямо в глаза с холодной, непоколебимой решимостью.
– У нас ничего не получается. Я больше не хочу быть твоей женой. Я хочу развода.
Он словно сдулся, будто я ударом выбила из него весь воздух.
– Я знал, что между нами всё напряжённо, – сказал он, моргая, словно пытался удержать почву под ногами. – Но никогда не думал, что мы придём к этому.
Прежде чем мы успели сказать что-то ещё, Оливия ворвалась в комнату словно луч солнечного света – смеющаяся, скачущая, переполненная жизнью.
Я мгновенно отпустила Джека и натянула на лицо улыбку. Представление началось.
Выражение лица Джека смягчилось, и его улыбка была настоящей. Моя же – тщательно выстроенной маской.
– Привет, Оливия, милая, – проворковала я.
– Как дела, красотка? – добавил Джек, наклоняясь к ней.
Она захихикала и обхватила его руками, подпрыгивая с ноги на ногу от безудержной радости.
– Пойдёмте смотреть, как я прыгаю на батуте! Я могу очень высоко!
И тут же это доказала, подпрыгнув так высоко, что кончики её пальцев едва не коснулись низкого потолка.
Джек рассмеялся, широко раскрыв глаза.
– Ты умеешь так высоко прыгать?
– Ещё как! – просияла она.
Он ласково взъерошил ей волосы.
– Я сейчас приду, обезьянка. И мама тоже?
Он посмотрел на меня, пытаясь что-то отыскать в моём лице. Может быть, надежду. Может быть, отрицание неизбежного.
Я заставила себя снова улыбнуться.
– Конечно, малышка. Мы оба придём посмотреть.
Оливия стрелой вылетела из комнаты, оставив нас позади.
Несколько мгновений я стояла неподвижно, а затем выдохнула. Маска сползла с моего лица.
– Прости, – тихо сказала я. – Но я больше так не могу.
Джек растерянно посмотрел на меня.
– Я чувствую… обиду, – призналась я, и это слово оставило во рту привкус пепла. – На нашу дочь. Я никогда её не хотела. А теперь даже притворяться больше не могу. Я не могу заставить себя играть с ней. Быть рядом с ней. Это словно… всё внутри меня от неё отталкивается.
Лицо Джека побледнело, моё признание прозвучало тяжело, словно погребальный колокол.
Его подбородок задрожал, но он не стал спорить. Не стал умолять. Вместо этого он кивнул – медленно, серьёзно.
– Думаю, ты права, – сказал он, и голос его надломился. – Пора перестать притворяться, будто всё это нормально… или будто ты мать, которой не всё равно.
Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала. Впервые за, казалось, долгие годы мы были согласны друг с другом.
И от этого всё стало ещё холоднее.
– Скажи Оливии, что у её мамы появились срочные дела, – произнесла я голосом таким же ледяным, как падающий за окном снег.
Я потянулась за сумочкой, скользнув пальцами по потёртой ткани дивана, который когда-то, в более счастливые времена, мы выбирали вместе.
– Куда ты идёшь? – спросил Джек опустошённым тоном, словно этот вопрос был не более чем привычкой. Его лицо застыло, но взгляд опустился к коричневой кожаной сумке, которую я сжимала в руке.
– К Ли, – ответила я, открывая застёжку.
Внутри мои пальцы нащупали корешок дневника – потёртые края, страницы, заполненные тем, что я никогда не осмеливалась произнести вслух. Одно лишь осознание, что он рядом, успокаивало бушующий во мне хаос. Я захлопнула сумку.
– Я думал, Ли уехал, – произнёс Джек почти самому себе.
– Так и есть, – холодно ответила я. – Он всегда уезжает.
Я повернулась к двери, но что-то заставило меня остановиться. Я оглянулась на Джека, на мужчину, которого когда-то спасла и которого всё это время терпела.
– Мне просто нужно немного побыть одной, – пробормотала я. – Подальше от тебя.
Он ничего не ответил.
Но его молчание сказало достаточно.
Неожиданное чувство вины болезненно скрутило грудь. Наш брак теперь превратился в мавзолей – полный призраков, отголосков и вещей, которые было слишком больно называть своими именами.
И на мгновение я задумалась: стоило ли хоть что-то из этого такой цены?
