Текст книги "Порочные любовники времени (ЛП)"
Автор книги: Сара Сэмюэлс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 37 страниц)
Снаружи холодный ночной воздух ударил в лицо, словно ледяная пощёчина. Я продолжал улыбаться, скрывая за этой улыбкой нарастающий в груди голод.
Вместе мы растворились в тенях деревни.
И с каждым шагом по окутанным туманом улицам мы охотились.
Мы нашли себе пропитание среди путников – тех, кто причалил к берегам Хейвеншилда в поисках тепла, не подозревая, что у самой ночи есть зубы.
Мы поглощали души, пока не насытились и голод наконец не стих. Я помог Заре забраться на моего коня, и она прижалась к моей спине, пока мы ехали через спящую деревню. Копыта глухо стучали по земле под усеянным звёздами небом. Меня охватило редкое чувство покоя – неожиданное, но приятное.
Несмотря на то что прежде я противился её желанию пойти со мной, теперь был благодарен за эту ночь, за нашу близость, за связь, вновь скреплённую кровью. Зара была для меня всем – родственной душой, женой, матерью моих детей. Нас связывало нечто более тёмное, чем любовь, нечто более древнее, чем сама судьба. Иногда эта тьма обращалась внутрь, и тогда мы обрушивали её друг на друга в дикой, исступлённой страсти. Но один вопрос преследовал нас всегда: кто мы такие? Зачем мы существуем?
Мы не были людьми.
Это я знал наверняка.
Когда вдали показался наш длинный дом, ледяной ужас хлынул по венам.
А затем Зара закричала.
Из разбитых окон валил густой дым. Пламя лизало стены, словно змеиные языки, пожирая построенный нами дом – комнату за комнатой, каждую священную для нас часть. Запах горящего дерева ударил в лицо, словно кулак.
Я пришпорил коня, сердце колотилось, а крик ярости застрял в горле.
Добравшись до двора, мы спрыгнули с седла.
Хокон лежал, раскинувшись на траве, со стрелой, глубоко вошедшей в грудь. Его безжизненные глаза смотрели в небо – широко распахнутые, немигающие, словно он увидел приближающуюся смерть и молча её принял.
Из горящих развалин выбегали налётчики из враждебного клана – знакомые лица, мужчины, с которыми когда-то я сражался бок о бок, а позже – друг против друга. В руках они тащили наши припасы, еду, всё, чем мы жили.
Я не думал. Просто двинулся.
Выдернул кинжал из-за пояса и вонзил его в грудь ближайшему мужчине, прежде чем тот успел среагировать. Он судорожно вдохнул, захлебнулся кровью и рухнул.
Зара издала дикий боевой клич и всадила клинок в другого, её глаза пылали.
И тут сквозь отсветы огня скользнула тень.
Из дверного проёма нашего охваченного пламенем дома вышла высокая фигура.
Хроносбейн.
Его ухмылка была словно высечена изо льда и жестокости. А на руках он держал одну из моих дочерей.
Мёртвую.
Он шагнул вперёд, дым клубился за его спиной, словно плащ, и бросил Тове к моим ногам, будто она ничего не значила.
У меня перехватило дыхание.
Мир остановился.
И всё внутри меня взорвалось пеплом и яростью.
Охваченный ужасом, я рухнул на колени. Руки дрожали, когда я прижал безжизненное тело дочери к груди. Из горла вырвался гортанный звук – сырой, первобытный. Горячие слёзы текли по лицу, смешиваясь с копотью и потом, пока ярость, густая и расплавленная, не хлынула по венам, заставляя меня гореть изнутри.
– Моя Тове… – прошептал я в её волосы, чувствуя, как быстро уходит оставшееся тепло. Я осторожно положил её позади себя, подальше от взгляда чудовища, закрывая от его жестоких глаз. Дрожащими пальцами опустил ей веки. – Пусть Фольквангр примет тебя в свои объятия.
Затем я поднялся, и внутри меня бушевала буря.
Я повернулся к нему – к самопровозглашённому Охотнику за временем, к убийце, стоявшему среди руин моей жизни.
– Я слышал истории о тебе, – прорычал я. – О твоих деяниях – жестоких, мерзких, порочных. Ты носишь их, словно доспехи. Убиваешь невинных, как паразитов, будто какая-то извращённая сила шепчет тебе на ухо о смерти. Я видел, как ты рубишь солдат, словно они муравьи под твоим сапогом.
Хроносбейн презрительно усмехнулся.
– А я наблюдал за тобой, Бальтазар. За тобой и твоей драгоценной женой – чудовищами в человеческой шкуре. Вы пожираете души невинных, чтобы продлить свои порочные жизни.
Его губы растянулись, обнажая острые, словно кинжалы, зубы, блеснувшие в свете огня.
– Мы – ваша расплата. Мы – Охотники за временем. А ваши дети? Они – Связанные временем. Значит, они наша добыча.
Он поднял над головой сверкающий клинок, готовясь нанести удар.
Но я оказался быстрее.
С рёвом я вонзил кинжал ему в живот по самую рукоять и резко провернул.
Он судорожно втянул воздух, рот распахнулся от потрясения. Из губ хлынула кровь, внутренности полезли наружу из рваной раны. Он рухнул на колени, широко распахнув глаза от неверия, а из его руки выскользнули четыре ожерелья моих дочерей и с глухим звоном упали на землю, словно погребальный колокол.
– Нет! – выдохнул я и бросился вперёд, собирая ожерелья в ладони.
Я развернулся и ринулся в охваченные огнём развалины, прижимая их к груди, словно молитву – словно обещание, которое всё ещё надеялся исполнить.
Внутри дым забивал лёгкие и резал глаза. Я спотыкался о рухнувшие балки и тлеющие останки нашего дома – нашей жизни. Пламя лизало стены. Пепел кружил в разрушенном помещении, словно снег.
И тогда я увидел их.
В дальнем углу, прижавшись друг к другу так, будто они просто уснули, лежали обугленные тела трёх моих дочерей.
– Мои дети! – закричал я, и этот страшный звук вырвался из самой глубины моей души. – Нет! Нет… пожалуйста!
Я рухнул на колени. Жар обжигал кожу, пока я склонился перед ними. Дрожащими руками я подобрал каждой ожерелье, которое принадлежало именно ей.
– Это Тове, – прошептал я. – Я верну его ей, когда снова окажусь рядом. Это Ревны… Астрид… Меи…
Я бережно положил ожерелья на их почерневшие груди, а мои губы дрожали, шепча молитвы Фольквангру3: пусть богиня примет вас, пусть убаюкает вас в покое. Затем дрожащими большими пальцами я закрыл им глаза.
После этого я резко вскочил на ноги, лёгкие горели от дыма и боли.
– Фрейя! – заревел я. – Где ты? Папа здесь! Можешь выходить – папа здесь, чтобы тебя защитить!
Слёзы текли по моему лицу, застилая глаза, пока я обыскивал тени, отбрасывая ногами обломки и снова и снова выкрикивая её имя.
Но её нигде не было.
Во имя могучего грома молота Тора… ей было всего три года. Такая маленькая. Такая невинная. Где она могла быть?
Позади меня Зара, пошатываясь, вошла через дверной проём. Её лицо было перепачкано копотью и залито слезами. Её взгляд метнулся к разрушенному дому, к телам.
– Где Фрейя? – закричал я сорванным голосом. Я обвиняюще ткнул в неё пальцем. – Это твоя вина! Ты никогда не слушаешь! Тебе нужно было остаться дома!
Она застыла.
Её тело задрожало, ладони поднялись к губам, но ни звука не последовало – лишь судорожное дыхание и ужас в глазах.
Затем руки опустились.
И на её лице появилось нечто более тёмное.
– Как ты можешь так говорить, Бальтазар? – Голос Зары сорвался, дрожа под тяжестью горя. – Как ты можешь винить меня, когда я умоляла тебя уехать со мной? Найти ответы, узнать, кто мы такие? Но ты… чёртов упрямец… отказался меня слушать!
Слова хлынули из неё, словно буря.
– И теперь… теперь ты обвиняешь меня в том, что мои дети мертвы? – Её голос дрожал. – Я люблю тебя. Боги, как же я тебя люблю. Я хотела всего одну ночь. Одну последнюю ночь с тобой. Хотела убедить тебя остаться с нами. И за это, за это мои малыши мертвы. А ты стоишь здесь и обвиняешь меня так, будто это я сама поднесла огонь.
Слёзы лились по её щекам, а рыдания разносились под звёздным небом.
И вдруг между всхлипами она выдохнула:
– Мы должны найти Фрейю. Она может быть ещё жива!
Я смотрел на неё, стиснув челюсти, и мой голос был холоден, словно камень.
– Я буду её искать. А ты похорони остальных. Наши дети были бы живы, если бы ты осталась дома.
Зара дёрнулась, будто я её ударил.
– Я ушла, потому что люблю тебя! Потому что мне нужно было увидеть тебя. Потому что мы не знаем, кто мы такие, и не можем дальше жить в этой лжи!
Я сорвался.
– Мы чудовища, Зара! – заревел я, и ярость, кипевшая в груди, вырвалась наружу. – Мы всё это время притворялись цивилизованными, притворялись людьми. Но в самой своей сути? Мы отвратительны.
Её лицо исказилось от боли.
Но я уже не мог остановиться.
– Мы потеряли их из-за тебя!
Она закричала сквозь слёзы:
– Фрейя – всё, что у меня осталось!
Не думая, я оттолкнул её в сторону, и она упала на землю. Я даже не обернулся.
Снег выл вокруг меня, пока я брёл сквозь бурю, почти ничего не видя из-за слёз. Я снова и снова звал её по имени, и мой голос срывался от отчаяния.
А потом я увидел это.
Маленький розовый башмачок, едва заметный из-под снежного сугроба.
Живот скрутило. От него тянулась тонкая полоска крови, словно шрам на земле.
Паника сжала горло, и я рухнул на колени, лихорадочно разгребая снег руками.
– Фрейя! – закричал я, задыхаясь, а сердце колотилось, словно молот.
Я пошёл по кровавому следу, и с каждым шагом в ушах будто гремел гром. Лицо было мокрым – не только от снега, но и от слёз, которых я уже не замечал.
Она была где-то здесь. Должна была быть.
И я не собирался прекращать поиски.
Потому что если я потеряю и её, у меня не останется ничего, кроме тьмы.
Впереди сквозь снежную завесу появился Охотник за временем, его силуэт казался призрачным на фоне бледного света зимнего рассвета. В глазах горела дикая решимость, когда он бросился на меня, а его клинок сверкнул, словно пламя, застывшее во льду.
Сталь с яростным звоном столкнулась со сталью, и металлический грохот разнёсся сквозь метель. Я отражал его удары, каждый отдавался вибрацией в костях, от каждого я уклонялся на одном адреналине и зверином инстинкте. Мышцы горели от напряжения, дыхание вырывалось белыми облачками.
И тогда я заметил брешь в его защите.
Я вонзил кинжал ему в грудь. Из его горла вырвался влажный хрип. Глаза широко распахнулись – в них застыло потрясение и непонимание, – прежде чем тело безжизненно рухнуло в снег.
Кровь и пот тяжёлым запахом висели в морозном воздухе, пока я стоял над ним победителем.
Но внутри была лишь пустота.
И призраки прошлого.
Подгоняемый яростью, я убивал каждого чёртова Охотника за временем, который попадался мне на пути, – расправлялся с ними с холодной, почти хирургической яростью. Без колебаний. Без пощады. А затем вскочил на коня и ворвался в деревню, словно сорвавшаяся с цепи буря.
Моих детей убили. Мой дом сожгли. Моё наследие осквернили.
Кто-то предал меня.
Кто-то из моих воинов, озлобленный и завидующий моей силе? Одна из их жён, ревновавшая и ненавидевшая Зару? Или, может быть, жители деревни – голодные, отчаявшиеся и готовые продать меня за монеты или собственную безопасность?
Ярость ослепляла меня.
Пожирала изнутри.
И требовала крови.
Я позволил ей вести меня. Врывался в дома своих людей и устраивал там бойню. Одного за другим я рубил их насмерть. Воздух наполнился криками. Мольбами. Плачем. Ничто из этого не имело значения.
Завтра не будет никакого набега. Никакого союза. Никакой славы.
Только тела.
Только месть.
К восходу солнца деревня превратилась в кладбище, залитое кровью. Я возвращался домой, забрызганный багрянцем, холодный ветер хлестал по лицу, а сердце онемело от ярости и горя.
Но то, что я увидел, приблизившись к дымящимся останкам нашего дома, едва не сломило меня снова.
На поляне рядом с Зарой стоял мужчина, которого я никогда прежде не видел.
От него исходила сила – необузданная, притягательная. Она словно клубилась вокруг него грозовыми тучами, готовыми вот-вот разразиться. Высокий, поразительно красивый, властный. Он смотрел на Зару так, будто хорошо её знал, а она не отстранялась.
Ярость вспыхнула с новой силой.
Я спрыгнул с коня, кровь всё ещё стекала с моих доспехов, и стремительно направился к нему.
Без предупреждения схватил его за ворот и рванул прочь от неё.
– Отойди, блядь, от моей жены! – прорычал я, голос был словно камень и огонь. – Убирайся сейчас же – или сдохнешь на месте!
Мужчина отшатнулся, но удержался на ногах. Его взгляд оставался спокойным и непоколебимым.
– Бальтазар, стой! – закричала Зара срывающимся голосом. – Он пришёл помочь!
Я резко повернулся к ней, и ярость всё ещё грохотала в ушах, словно боевой барабан. Мои дети были мертвы – наши дети, – а я видел перед собой лишь её. Ту, что ушла. Ту, которой не было рядом, когда они нуждались в ней больше всего.
– Нам не нужна его помощь, – выплюнул я, и слова были пропитаны ядом. – Уже слишком поздно. Мои дочери лежат холодные и безжизненные. Их глаза больше никогда не откроются.
Боль пронзила меня, словно зазубренный клинок, выпуская кровь моей души на землю между нами.
– И вот этот человек появляется сейчас – после бойни, после криков, после пожара? Где он был раньше, когда наших детей вырывали из наших рук?
Я снова впился взглядом в незнакомца. Ярость сковала каждый мускул моего тела, когда я шагнул к нему.
– А может, это ты и призвал этих торговцев смертью. Как удобно – возникнуть из ниоткуда и заявить, что можешь исправить то, что уже уничтожено.
Зара встала между нами.
– Бальтазар, прекрати. Как ты можешь обвинять в таком зле человека, который пришёл нам помочь? Он не имеет никакого отношения к смерти наших детей – он лишь хочет помочь нам.
Я повернулся к ней, и мой голос был тихим, но обжигающим.
– Ты права, Зара. Это твоя вина.
Её лицо исказилось.
– Я ненавижу тебя. Презираю тебя. Ты мне отвратительна. – Голос сорвался, но я не остановился. – Я больше не хочу, чтобы ты была частью моей жизни.
Зара судорожно вдохнула и отшатнулась, словно я её ударил. Её глаза наполнились болью.
– Ты мне не нужна, – холодно произнёс я. – Фрейя мертва, и это из-за тебя. Тебе обязательно нужно было увидеть меня и попрощаться. Из-за этого решения наши дети остались без защиты. Они умерли одни.
Наступившая тишина душила – густая, тяжёлая от всего того, чего мы уже не могли вернуть.
Я попятился, судорожно хватая ртом воздух, пока горе сдавливало грудь. Борода намокла, спуталась от крови и пота. Зара стояла в лунном свете – бледная, дрожащая, её кожа светилась во тьме, словно звёздный свет. Она не сводила с меня глаз, полных мучительной боли и неверия.
Тогда мужчина прочистил горло.
– Меня зовут Матиас Аластер, – негромко сказал он спокойным, но властным голосом. – И вы оба должны пойти со мной.
Он шагнул вперёд. В его глазах не было страха – лишь нечто иное: понимание, скорбь и сила.
– Я вижу боль, высеченную на твоём лице, – произнёс Матиас, не отрывая от меня взгляда. – Я чувствую твоё страдание даже отсюда. Можешь винить меня, если это хоть немного притупит боль, но клянусь тебе своей жизнью: я не причастен к смерти ваших детей. Я не призывал Охотников за временем.
Он шагнул вперёд, возвышаясь надо мной.
– Ты должен покинуть это место и пойти со мной. Здесь больше небезопасно. Я знаю, кто ты, Бальтазар. И могу тебе помочь. Помочь понять твою тьму – её предназначение, её силу. Ты сможешь начать всё заново. Построить новую жизнь, новую семью. Но этого не произойдет, если останешься здесь и позволишь вам уничтожить друг друга.
Он протянул руки – не угрожая, а предлагая помощь.
– Пойдём со мной. Позволь мне помочь тебе. Позволь помочь Заре. Сейчас вы нуждаетесь во мне сильнее, чем когда-либо.
– Нет! – заревел я, и это слово раскололо воздух, словно удар молнии. – Я тебе не доверяю и никогда не буду! Я никуда не пойду!
Я отвернулся – и увидел их.
Тове. Ревну. Мею. Астрид.
Их маленькие тела были бережно уложены, головы соприкасались в круге тишины и скорби. Вокруг них сложили поленья – кто-то, скорее всего Зара, подготовил погребальный костёр, чтобы отправить их в Фольквангр.
Обряд воина.
Разбитое сердце матери.
– Ты ничего не сможешь сказать, чтобы заставить меня захотеть понять, кто я такой, – прорычал я. – Слишком поздно. Их больше нет. Моих драгоценных, милых девочек больше нет. Какой смысл жить и искать ответы, когда у меня отняли единственное, ради чего я жил?
Боль поднялась внутри меня, словно буря, словно лесной пожар в груди, пожиравший всё, чего касался, – разум, надежду, самообладание. Я чувствовал, как она выжигает мои вены, поглощает мысли, оставляя после себя лишь дым и крики.
– Теперь у меня нет цели, – произнёс я пустым голосом. – Кроме одной. Мести.
Я сжал кулаки, дрожа всем телом.
– Я сожгу этих грёбаных Охотников за временем до самых костей. Сотру само их имя из времени. Только это имеет значение. Не ответы. Не происхождение. Не новая жизнь. Только месть.
И тут вокруг меня раздались отголоски – тихие, далёкие, невозможные.
Смех.
Их смех.
Хихиканье моих дочерей плыло по ветру, словно призраки. На мгновение я увидел их – улыбающихся, живых, танцующих в мерцании пламени.
А потом смех изменился.
Исказился.
И их лица превратились в оскаленные, забрызганные кровью маски – Охотники за временем, жестокие, ухмыляющиеся, с клинками, с которых капала кровь моих детей.
– Клянусь своей жизнью, – прорычал я, сжав кулаки так сильно, что захрустели костяшки, – я уничтожу Охотников за временем, чего бы мне это ни стоило.
Я подошёл к погребальному костру и рухнул на колени. Снег тут же промочил штаны, ладони упёрлись в землю. Грудь тяжело вздымалась. Перед глазами всё плыло.
Я наклонился и поцеловал милую Тове в лоб, дрожащими пальцами убрав прядь волос с её лица.
– Прощай, Тове, – прошептал я. – Пусть Фольквангр примет тебя в свои объятия.
Одну за другой я проводил их тем же ритуалом.
Ревна.
Мея.
Астрид.
Каждый поцелуй отламывал от меня ещё один кусок. Каждая молитва была криком из пустой бездны моей души. Я безмолвно помолился и за Фрейю, хотя какая-то часть меня всё ещё цеплялась за невозможную надежду, что она могла остаться в живых.
Слёзы застилали глаза, когда я потянулся к ещё тлеющей ветке – последнему угольку моей прежней жизни. Жар обжёг ладонь, покрывая кожу волдырями, но я даже не дрогнул. Это было ничто по сравнению с адским пламенем, бушевавшим в моей груди.
Дрожащими руками я опустил ветку к хворосту под их телами.
Вспыхнули языки пламени.
А затем взревели.
Я смотрел, как огонь поднимается всё выше и пожирает всё – плоть, одежду, воспоминания. Всё, что мы создали. Всё, что любили.
Голос внутри меня требовал мести, выл, жаждая крови.
Но другой голос – едва слышный, надломленный шёпот – молил о прощении. Спрашивал, действительно ли это единственный путь вперёд. Смогу ли я когда-нибудь обрести покой в этой бесконечной ярости.
И на одно биение сердца я не знал, какой части себя подчиниться.
Сделав последний судорожный вдох, я отвернулся от пламени.
И шагнул в раскинувшуюся впереди бездну.
Разрываясь между возмездием и искуплением.
Но месть уже впилась в меня когтями, тащила вперёд, пожирая последние крупицы сомнений, пока не осталось ничего, кроме жажды крови.
ГЛАВА 1
БАЛЬТАЗАР
– Пожалуйста, Бальтазар, – прошептала Зара, и её голос надломился, когда она потянулась к моей руке. – Мы не можем здесь оставаться. Не тогда, когда пепел наших детей ещё не остыл на ветру. Нам нужно уйти… иначе мы утонем в этом горе.
Её глаза покраснели и опухли, лицо было перепачкано копотью и залито слезами. Вокруг нас лежал в руинах весь мир, который мы когда-то знали. Кровь пятнала снег, словно чернила. От погребальных костров, на которых сгорели тела наших дочерей, к небу ещё тянулся дым. Длинный дом – наш дом, сердце нашей жизни – превратился в груду сломанных брёвен и теней.
– Я знаю, тебе больно, – тихо сказала она. – Мне тоже. Но если мы останемся, нам этого не пережить. Матиас… говорит, что может помочь. Я хочу ему верить.
Мысли метались в голове, сливаясь в бурю ярости, утраты и неверия. У меня не было ответов – только боль.
– Да, да, – произнёс Матиас, шагнув вперёд. Его тёмные волосы блеснули в свете угасающих костров. – Я строю убежище. Школу для таких, как вы. Для тех, кто рождён из тьмы, потерян и блуждает без ответов. Мы будем направлять их. Дадим им покой. Цель.
Он встретился со мной взглядом.
– Разве ты не отдал бы всё за нечто подобное, когда впервые очнулся?
Воспоминание ударило меня в грудь словно молот – холодное бескрайнее море, где я дрейфовал, лишённый памяти и поглощённый страхом. Я не знал, кто я и что мне нужно, – лишь понимал, что голод невыносим, а со мной что-то не так.
– Конечно, мне нужен был наставник, – хрипло произнёс я. – Конечно, нужен.
Матиас подошёл ближе.
– Тогда позволь мне стать им для тебя. Для вас обоих. Пойдёмте со мной. Ещё не поздно спасти хоть что-то из этих руин.
Зара накрыла мою ладонь своей, её пальцы были ледяными.
– Пожалуйста, Бальтазар. Ради меня. Ради них. Ради того будущего, которое у нас ещё может быть.
Я в последний раз огляделся – на укрытую снегом могилу моей семьи, на тлеющие обломки всего, что мы построили вместе. Сердце сжалось. Душа была искалечена.
Но огонь мести уже угас, превратившись во что-то более тяжёлое – в невыносимое, бесконечное горе.
И, возможно… в хрупкий осколок надежды.
Я позволил им себя убедить.
И, не оглядываясь, шагнул сквозь время – в Лондон 1130 года.
Оставив позади всё, чем был.
И всё, что потерял.
Часть меня была благодарна за возможность отвлечься, за порядок, который несло с собой что-то новое, – за завесу, способную скрыть боль от потери детей. Но другая часть, погребённая глубоко внутри, безмолвно кричала о предательстве. Я не мог избавиться от мучительного ощущения, что Матиас каким-то образом был причастен к их смерти. Его появление оказалось слишком удобным – накануне их убийства, с обещаниями и мудрыми речами. Если он знал так много, почему пришёл слишком поздно?
И всё же выбора у меня не было.
Мне нужны были ответы.
А Матиас утверждал, что они у него есть.
Годы проходили под его наставничеством – медленные, бесцветные годы, сливавшиеся один с другим. Каждый день тянулся в следующий, словно проклятие. Мы с Зарой обучали его солдат – таких же тёмных, сломленных существ, как и мы, которых учили повиноваться, уничтожать, выживать. Бок о бок мы сражались, учили и терпели.
Но внутри меня ничего не исцелилось.
Моё сердце всё ещё было расколото, разбито на тысячу острых осколков, которые с каждым воспоминанием вонзались всё глубже. Часть меня тосковала по привычному ритму и теплу нашей прежней жизни с Зарой. Другая часть горела – голодная, дикая, жаждущая мести.
Ярость гнила внутри меня.
Я обращал её против них – Матиаса и Зары – и обвинял их в предательстве. Я видел, как он смотрит на неё, видел, как она смягчается в его присутствии. И позволял этому видению разъедать меня изнутри, пока не перестал видеть что-либо, кроме их обмана.
Он был с ней.
За моей спиной.
Ничего не сказал.
Лгал мне в лицо.
А потом однажды… я нашёл их.
Но не сплетёнными в постели лжи.
Хуже.
Зара стояла перед ним – безоружная, растерянная. Она спросила, чего он хочет.
Он ответил: её.
Я смотрел, застыв на месте, не в силах пошевелиться, как он притянул её к себе – и вонзил кинжал ей в горло.
Она захрипела. Её тело судорожно напряглось. Она вцепилась в него, но он крепко удерживал её. Что-то прошептал ей на ухо.
То, чего я никогда не забуду.
А потом позволил ей рухнуть на землю, словно она ничего не значила.
Он вытер клинок о рукав. Посмотрел на кровь на своих пальцах.
Затем поднял взгляд.
И слизал её.
Не сводя с меня глаз.
Дело было не в ревности.
Не в любви.
Дело было в контроле.
Он не мог обладать ею, поэтому уничтожил её.
И в тот момент уничтожил и меня.
С той минуты моя ненависть к нему стала абсолютной.
Она кипела в крови и въелась в самые кости. От одного его присутствия меня передёргивало. Каждый раз, когда я смотрел на него, тревога сжимала позвоночник, словно затягивающаяся петля.
А самое страшное?
Я его знал.
Не по этим годам.
А ещё раньше.
Воспоминание ускользало, погребённое во тьме, – словно осколки стекла, поблёскивающие под мутной водой, – но оно было там.
Знакомое чувство.
Узнавание.
Ужас.
Он разгуливал со своей идеальной маленькой жизнью – прекрасной женой, ясноглазой крошкой-дочерью, – словно не разрушил мою. Словно не отнял у меня всё.
И я ненавидел его за это.
Ревность свернулась в животе чем-то острым и горьким. Когда-то это была моя жизнь – тепло, любовь, семья. Теперь от неё остались лишь пепел и воспоминания, а он жил как король за стенами, возведёнными из лжи.
Наши ссоры становились всё чаще.
Бесконечные.
Ходящие по кругу.
Ядовитые.
Я хотел свободы.
Он хотел покорности.
Я хотел правды.
Он предлагал цепи, замаскированные под наставничество.
И я начал понимать: Матиас был здесь не для того, чтобы помочь мне.
Он был здесь, чтобы контролировать меня.
И, возможно… так было всегда.
Однажды холодным днём наша ссора наконец достигла точки кипения. Мы стояли под тёмными свесами крыши школы, где шёпот тьмы цеплялся за всё вокруг, словно иней.
– Почему мы должны носить эту маску добродетели, – прорычал я, – когда втайне наслаждаемся тем, кто мы есть? Это всё равно что нянчиться с больной добычей и притворяться теми, кем мы не являемся. Я устал от этого фарса. Я хочу принять свою природу – выпустить её наружу.
Матиас покачал головой, его тон стал резким.
– Мы должны исправить тьму внутри себя. То, что мы с ней родились, ещё не значит, что должны ею стать.
– Это всё равно что заставлять льва есть овощи, – огрызнулся я, сжимая кулаки по бокам. – Это противоречит всему, что у нас в крови.
Он подошёл ближе и похлопал меня по плечу – спокойно, сдержанно, покровительственно.
– Эти чувства – часть процесса исправления. Со временем они исчезнут.
Но я не хотел, чтобы они исчезали.
Я хотел, чтобы они росли.
Чтобы пожрали всё внутри меня, пока не останется ничего, кроме мести. Пока я наконец не смогу уничтожить тех, кто отнял у меня всё, включая его.
Матиас извинился и ушёл, думая, что я остыну. Вместо этого я ворвался в тренировочный зал, схватил меч со стойки и обрушил всю ярость на соломенное чучело. Каждый удар разносился по залу – точный, жестокий.
Затем я услышал шаги.
Я замер, тяжело дыша. Вернул меч в крепление на стене, и сталь тихо запела, когда клинок встал на место. Бесшумно пересёк отполированный пол и выглянул в дверной проём.
Матиас шёл по коридору к главному входу, заботливо обнимая за плечи свою жену Кору. Она прижимала младенца к груди, глядя на мужа с нежностью и обожанием.
– Когда ты вернёшься? – мягко спросила она.
– Как только закончу свои дела, – ответил он, одарив её отрепетированной улыбкой.
– Ты всегда говоришь одно и то же, – надулась Кора, и в её голосе прозвучал шутливый упрёк.
– И я всегда возвращаюсь, разве нет? – произнёс Матиас с тщательно выверенной улыбкой, достал из кармана золотую монету и вложил её Коре в ладонь. – Сходи в город. Купи себе что-нибудь красивое.
Кора отчаянно прижалась к нему, пальцы вцепились в его пальто, а губы жадно искали его губы в последнем долгом поцелуе, больше похожем на мольбу, чем на прощание. Когда она наконец отпустила его, было видно, насколько ей этого не хотелось.
Он развернулся и ушёл, ни разу не оглянувшись, а его фигуру поглотили нависшие тени за высокими воротами поместья.
Кора замешкалась, а затем закрыла за ним массивную дверь с глухим стуком.
Наступившая тишина оглушала.
Она разносилась по мраморным залам, словно проклятие, – каждый уголок этого слишком идеального места был для меня словно пощёчина.
Я сжал кулаки.
Перед глазами всё заволокло красным.
Из горла вырвался крик, прокатившийся по пустым коридорам, словно боевой клич. От приторной нежности их прощания меня выворачивало изнутри, отравленного горем и предательством. Он убил Зару. Смотрел мне прямо в глаза и нагло лгал – а теперь разыгрывал любящего мужа и преданного отца.
Я больше не мог этого выносить.
Пришло время положить всему конец.
Я больше не мог притворяться. Не мог и дальше беспрекословно выполнять его приказы, изображая ученика в его извращённой академии, где он обучал «солдат тьмы», а потом убивал их, если они отказывались соответствовать его идеалам.
Хватит.
Если мир считает меня чудовищем, я покажу ему, как выглядит настоящее чудовище.
Первый акт возмездия начнётся в его святая святых – драгоценном кабинете, бьющемся сердце его лживой империи.
Матиас снова куда-то уехал по одному из своих загадочных дел. Идеально.
Какая теперь разница, если я уничтожу его священные реликвии? Вырезанную вручную мебель, исписанные пометками фолианты и драгоценные записи, в которых он подробно описывал жизни и смерти тех, кого якобы пытался спасти?
Стоило мне принять решение, как внутри что-то пробудилось. Сердце с рёвом ожило, подпитываемое веками погребённой ярости.
Я ворвался в его кабинет, сорвал со стены боевой молот и замахнулся.
БУМ.
Молот врезался в деревянную обшивку, и удар прогремел по школе, словно пушечный выстрел.
Полки треснули.
Дерево раскалывалось и стонало под силой моей ярости.
Книги с грохотом посыпались на пол.
Обломки разлетелись во все стороны, некоторые врезались в витражные окна, и те взорвались каскадом сверкающих осколков, осыпавшихся вниз хрустальными слезами.
Это было только начало.
Я превращу его наследие в груду обломков.
А потом похороню его под ними.
Я запрокинул голову и разразился безумным хохотом, пока комната рушилась вокруг меня. Смех отражался от раскалывающихся стен, словно раскаты грома. Дело всей жизни Матиаса, его драгоценное убежище фальшивого покоя, скоро превратится в пепел у моих ног. Я уничтожал его наследие – полка за полкой, реликвия за реликвией.
Грудь сдавило – не от горя, а от холодной, расчётливой ненависти.
Я думал о своих дочерях – об их милом смехе, их тепле – и о том, как жестоко у них отняли жизни. Думал о Заре, чей последний крик до сих пор звучал в глубинах моего сознания.
За это Матиас заплатит.
Горячие слёзы текли по моему лицу, застилая глаза, пока я стоял посреди разгромленного кабинета. Но я знал правду – ни разрушения, ни огонь, ни боевой молот не вернут мне тех, кого у меня отняли.
И всё же я уничтожу здесь всё.
Тут чья-то рука легла мне на плечо.
Я резко развернулся, готовый нанести удар, – и замер.
Это был Амир.
Его лицо было мрачным, но в глазах я увидел понимание, братскую преданность и его собственную ярость. Мы познакомились, когда я прибыл в Лондон, и за прошедшие годы стали ближе, чем родные братья. Мы оба были рождены из тьмы и согнулись под тяжестью тайн, слишком страшных, чтобы произносить их вслух.
Если бы не он, я, возможно, утонул бы в этой тьме.
Клянусь, я заметил, как уголки его губ дрогнули в улыбке.
– Что ты делаешь? – спокойно спросил он.
Я крепче сжал рукоять боевого молота и обвёл взглядом разгромленный кабинет.
– Ремонт, – ответил я. – Ненавижу эту комнату.
Он приподнял бровь, но ничего не сказал, и я продолжил:
– Матиас исчез. Его нигде нет. Поэтому теперь школой управляю я. Я уничтожу всё, что о нём напоминает, и начну отсюда. А когда я буду обучать других, речь пойдёт не об отрицании тьмы – я научу их выпускать её наружу.
