Текст книги "Порочные любовники времени (ЛП)"

Автор книги: Сара Сэмюэлс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц)

– Мы закончили, Алина, – процедил я сквозь стиснутые зубы. – Больше ни единого, блядь, слова о том, откуда я родом. Ты меня слышишь?

Она отбивалась, словно дикое животное, впиваясь ногтями в мою кожу. Я мог бы без труда усмирить её и переломать ей запястья. Заставить замолчать. Но вместо этого я вжался бёдрами в её тело, позволяя ей в полной мере ощутить, насколько велика моя власть над ней – и сколько желания клубится под моей яростью.

Она содрогнулась.

Даже когда она царапала меня, собственное тело предавало её. Дыхание сбилось. Веки затрепетали. Она закрыла глаза, когда мой возбуждённый член твёрдо прижался к её животу, и я понял – она жаждала этого хаоса не меньше меня.

Я схватил её за лицо – грубо, неумолимо.

Наши губы столкнулись.

Я впился зубами в её нижнюю губу и кусал, пока не почувствовал вкус крови. Она ахнула, но я не остановился. Я пил медный привкус её боли, словно это была первая милость, которую мне довелось вкусить за долгие годы. Сладкая. Тёплая. Человеческая.

А затем так же внезапно я откатился от неё.

Расстояние убило жар. Между нами ворвался холодный воздух.

Алина лежала, тяжело дыша, её волосы спутались на подушке, словно терновый венец. В глазах пылали голод, ярость и понимание.

Я ухмыльнулся. Порочно.

Попробуй снова бросить мне вызов – вот что говорила эта ухмылка.

– Что ещё ты хотела бы узнать? – спросил я медовым голосом. – Какой ещё мрачный секрет ты так отчаянно хочешь из меня вытянуть… раз уж история моего рождения отныне под запретом?

Она облизнула окровавленную губу и встретила мой взгляд с чем-то диким во взоре – словно лисица, угодившая в капкан, истекающая кровью, но всё ещё улыбающаяся.

– Расскажи мне ещё о моём отце, – сказала она. – Расскажи о Матиасе.

Одно упоминание Матиаса заставило моё сердце сорваться с привычного ритма.

– Для меня он всегда был больше чем другом, – напряжённо произнёс я. – Он был учителем – тем, кому я подражал, кого уважал. Какое-то время я верил, что он единственный мужчина, который по-настоящему меня понимает.

Я замешкался, уже чувствуя, как в груди поднимается боль.

– Когда я убил его, в моей душе осталась пустота, которую невозможно было заполнить.

Я выдохнул.

– Но он предал меня. Поэтому в конце концов… я был рад, что оборвал его жизнь.

– Что он сделал? – с любопытством спросила Алина.

Несколько мгновений я просто смотрел на неё, и моё молчание повисло между нами тяжёлым грузом.

Мне хотелось рассказать ей, что её отец никогда не был тем героем, каким она его считала. Но я не мог. Пока нет. Я знал, какая буря поднимется внутри неё – растерянность, ярость. Она ещё не была к этому готова.

Поэтому вместо этого я рассказал ей кое-что другое.

Не всю правду – лишь ту её часть, которую я мог вынести, произнеся вслух.

– Была одна женщина, – сказал я.

Зара. Её имя вспыхнуло в моих мыслях, словно спичка, поднесённая к сухому хворосту. Моя единственная настоящая любовь. Мой первый шаг в погибель. Единственная, кто когда-либо видел меня таким, каким я был на самом деле, и не отшатнулся.

Я говорил бесстрастно, отстранённо, даже когда горе полосовало стены, возведённые мной вокруг памяти о ней.

– Она была одной из учениц Матиаса, – продолжил я ровным голосом. – Но она отличалась от остальных. Мрачная. Опасная. Смертоносная. Между нами существовала противоестественная связь – извращённая, всепоглощающая. Мы постоянно доводили друг друга до предела. Вечно соперничали, вечно жаждали всё больше крови, всё больше власти.

Я замолчал и выдохнул, но дыхание дрогнуло под тяжестью всего, чего я не собирался говорить.

Зара была для меня гораздо большим. Несравнимо большим. Но этой правды я не мог отдать Алине.

Воспоминания о Заре, о том, что мы создали вместе, – о том, что потеряли, – всё ещё оставались слишком свежей и священной раной. Сама мысль о том, чтобы обнажить перед Алиной эту часть себя, рассказать ей о Заре и наших детях, казалась непростительным предательством. Поэтому я дал Алине ту версию истории, с которой она могла справиться, – лишь поверхность, кровь и огонь, но не любовь, не боль, не смех моих детей, который я до сих пор слышал во сне.

– Она дополняла меня, – сказал я вместо этого. – Я сказал Матиасу, что она моя. А я – её.

Алина издала низкое, гортанное рычание.

Я повернулся и встретился с ней взглядом – лёд столкнулся с огнём.

– И где теперь эта твоя любовница? – выплюнула она, и голос сочился ядом. – Мне нужно её убить?

Ревность настолько пропитала каждое её слово, что я почти ощущал её вкус.

Она была в ярости. Собственница. Моя.

Я едва не улыбнулся.

Алина ревновала к воспоминанию.

К Заре – призраку, о котором я не мог говорить и от которого не мог избавиться.

– Твой отец позаботился о ней, – ровно произнёс я.

Алина напряглась. Её дыхание сбилось от ярости, которую она едва сдерживала.

– Что ты имеешь в виду? – потребовала она.

Я впился в неё острым, словно лезвие бритвы, взглядом. Им можно было резать сталь, и сейчас я хотел, чтобы она это почувствовала.

– Я сказал твоему отцу, что она моя, – произнёс я тихо и смертоносно. – И если бы существовал хоть какой-то способ снова быть с ней, я бы им воспользовался. Каждый грёбаный раз. Отпустить её было не моим выбором – меня насильно обрекли на это безумие. Любовь превратила мой мозг в воду. Она свела меня с ума.

Каждое слово рассекало воздух между нами, словно осколок шрапнели.

Кулаки Алины сжались по бокам. Её взгляд пылал.

– Как её зовут? – потребовала она, и в её голосе звучала злость – и что-то ещё. Что-то обнажённое, ломающееся изнутри.

Я вскинул подбородок, упрямо стиснув челюсти.

– Это имя никогда не сорвётся с моих губ, – холодно ответил я. Мой голос обрушился на неё порывом арктического ветра – достаточно острым, чтобы резать, достаточно холодным, чтобы обжигать.

Её глаза вспыхнули яростью. Всё тело напряглось.

– Ты этим словно вгоняешь кол мне в сердце, – прошипела она. – Ты говоришь о ней так, будто она до сих пор тобой владеет, а я, значит, должна молчать и глотать куски твоего прошлого, стараясь ими не подавиться.

Она покачала головой, глаза наполнились слезами, но ни одна не пролилась.

– Бальтазар, ты меня убиваешь.

А затем её голос превратился в клинки.

– Я больше не хочу слышать о ней ни слова. Мне плевать, что она для тебя значила. Я хочу, чтобы ты похоронил её. Чтобы благословил нас. Теперь убийцы – мы. Мы – настоящее. Ты и я.

Мои губы растянулись в тёмной, злобной улыбке.

– Я буду говорить о ней, если, блядь, захочу, – прорычал я. – Твой отец знал, насколько глубоки были мои чувства к ней. Он знал. И всё равно решил, что сможет её отнять. И он её отнял.

Алина застыла.

Кровь вскипела в жилах, когда старая ярость вырвалась из могилы, которую я так долго пытался держать запечатанной.

– Он был с ней. За моей спиной. Ничего мне не сказал. Лгал прямо в лицо. А потом однажды… я нашёл их.

Я рассмеялся – пустым смехом, рождённым на грани безумия.

– Я потерял контроль. Боги, как же я её любил. Но это не имело значения. В конце концов у меня отняли всё.

Тишина обрушилась, словно могильная плита.

Мои слова повисли между нами, тяжёлые, словно мертвецы.

А затем из этой тишины вновь зазвучал мой голос – пустой, преследуемый призраками прошлого, от которых мне никогда не удавалось убежать.

– Когда я увидел Матиаса с ней, – произнёс я, – то потерял контроль. Я нарушил все правила, которые он когда-либо мне навязывал. Позволил живущему во мне монстру вырваться наружу, ничем его не сдерживая.

Я смотрел сквозь тусклый свет невидящим, поглощённым воспоминаниями взглядом.

– Поэтому он меня наказал. Запер в камере, наполненной ядами – испарениями, которые разъедали мой разум, скручивали мысли в вопящие узлы. Безумие облепило меня, словно вторая кожа. А она… – Я тяжело сглотнул, горло обожгло болью. – Она не пришла. Ни разу не навестила. Ни разу не утешила.

Мой голос дрогнул, а затем вновь стал безжизненно ровным.

– Матиас смеялся. Называл меня слабым. Насмехался надо мной за то, что я потерял контроль из-за такой хрупкой вещи, как любовь. А потом сказал…

Я замолчал, с трудом заставляя себя произнести следующие слова.

– «Я тоже не могу делить её с кем-то», – сказал он мне. – «Потому что я люблю её. Я должен убить её… чтобы мы оба смогли от неё освободиться».

Я закрыл глаза.

– Я не думал, что он говорит всерьёз.

Воздух словно сгустился, тишина стала удушающей.

– Я ошибался.

Мой голос стал пустым. Мёртвым.

– Он убил её. Отнял её у меня самым жестоким способом, какой только можно представить. Вонзил кинжал ей в горло… вытер лезвие пальцами… а потом слизал с них кровь, не отрывая от меня взгляда.

Из меня вырвался горький смешок. В нём не было ни капли веселья – лишь боль, выскобленная изнутри и облачённая в насмешку.

– Он убил её не из любви. Он убил её, чтобы контролировать меня. Чтобы доказать, что я принадлежу ему. Что я никогда не буду свободен.

Я взглянул на Алину, но почти не видел её. Перед глазами клубились призраки.

– Мне удавалось делать за его спиной то, о чём он никогда не узнал, – тихо добавил я. – Но не с ней. Её я спасти не смог.

Мучительные стоны Алины наполнили комнату, но доносились словно издалека. Всего лишь отголоски под бурей, бушевавшей внутри меня.

А потом я увидел, как изменилось её лицо – боль исказила черты. И дрожащими губами она задала единственный вопрос, который я надеялся никогда от неё не услышать:

– Ты всё ещё её любишь?

Жгучая боль от этих слов была сильнее любого яда, который когда-либо создавал Матиас.

– Как я мог забыть женщину, которая дала мне всё, чего меня прежде лишали? – хрипло произнёс я. – Она подарила мне любовь. Дом. Ощущение, что я наконец кому-то принадлежу. Я делил с ней всё – тело, сердце и душу.

Горло сжалось. Грудь пронзила боль.

Каждое воспоминание о ней – её смех, жар её кожи, дикость в её глазах – было высечено на стенах моего сердца, и стереть их было невозможно.

Горе нахлынуло внезапно – острое, неукротимое.

Из моей груди вырвался гортанный вой – дикий и нечеловеческий, от его силы задрожали стены.

Ожерелье с лунным камнем, висевшее на шее Алины, мерцало словно призрак, насмехаясь надо мной своей проклятой красотой. Мой взгляд приковало к нему, и в порыве ярости я схватил цепочку и рванул. Золото лопнуло с металлическим звоном, а камень раскололся в моём кулаке. Осколки и искорёженные звенья посыпались на пол, словно разбитые обещания.

Алина ахнула, вскинув руку к горлу.

– Зачем ты это сделал? Я любила это ожерелье!

На её нежной коже осталась тонкая красная полоса там, где лопнувшая цепочка впилась в шею.

– Потому что это ожерелье я подарил ей, – прорычал я сквозь стиснутые зубы. – Оно принадлежало ей. Женщине, чьё имя я больше никогда не произнесу.

Алина отшатнулась, и её лицо исказилось от отвращения, словно сама мысль о том, что она носила вещь, пропитанную памятью о моей мёртвой возлюбленной, привела её в ужас.

Я оседлал её, обхватив рукой за горло – не сжимая настолько, чтобы душить, но достаточно крепко, чтобы она ощутила угрозу, скрывавшуюся за моей яростью. Мой голос стал холодным и окончательным.

– Худшее, что ты можешь со мной сделать, Алина, – прорычал я, – это полюбить другого. Это единственная черта, которую тебе нельзя переступать. Если ты когда-нибудь раздвинешь ноги перед другим мужчиной, клянусь тебе, я убью тебя. Моя тёмная возлюбленная предала меня. Она была для меня всем. Всем.

В моём голосе кипела едва сдерживаемая ярость.

Алина с неожиданной, поразительной силой оттолкнула мою руку.

– Тогда почему, – прошипела она, – в самом начале всего этого ты позволял мне заводить любовников?

Я оскалил зубы, издав низкое, звериное рычание.

– Потому что пытался защитить последние осколки своего тёмного, разбитого сердца. Но больше этого не будет.

Я наклонился к ней, и мой голос завибрировал от угрозы.

– Пообещай мне. Поклянись. Никогда меня не предавай. Потому что если предашь, я позабочусь о том, чтобы ты не прожила достаточно долго, чтобы успеть об этом пожалеть.

– Не предам, – сказала она, глядя мне прямо в глаза, и в её голосе звучала торжественная серьёзность. – Никто никогда не примет меня так, как ты. С этим покончено. Теперь мы – будущее. Мы непобедимы.

Она замолчала, и её тёплое дыхание коснулось моей челюсти.

– Я рада, что ты убил моего отца, – сказала она. – Потому что если бы ты этого не сделал… это сделала бы я.

Её мягкие руки целенаправленно обхватили мой затвердевший член и направили его к её влажному входу. Она была готова принять меня – жаждала этого и ничуть не стыдилась.

Я одобрительно зарычал.

– Я всегда хотел лишь развратить этот мир, – прошептал я. – Заразить человечество. Свергнуть своего учителя. Своего господина. Но он предал меня. Отнял единственный свет, который у меня когда-либо был.

Мышцы задрожали, когда я навис над женщиной, которая теперь заняла то место, – над моим всем.

Но затем выражение её лица изменилось, став первобытным и мрачным. Ярость смешалась с похотью. Казалось, скажи я ещё хоть слово – и она перегрызёт мне горло.

Поэтому я замолчал.

Я впился в её губы яростным поцелуем, пожирая её дыхание, её сомнения, её непокорность.

А потом я трахал её – жёстко, безжалостно, словно сама война обрела плоть, – каждым толчком выжигая себя в её костях. Давая понять, что она моя. Только моя.

И если она когда-нибудь посмеет нарушить свою клятву —

Я уже сказал ей, что произойдёт.

И я, блядь, говорил абсолютно серьёзно.

ГЛАВА 16

АЛИНА

Вдалеке стрекотали сверчки и квакали лягушки, призывая пару или оплакивая детёнышей, затерявшихся во тьме. Сквозь приоткрытое окно проникал тихий хор рассвета – нежный, невинный, почти успокаивающий.

Он манил меня к покою.

Но этот покой лопнул словно мыльный пузырь под тяжестью истории, которую нарисовал Бальтазар, – о моём отце, о ней, о любви, слишком священной, чтобы произносить о ней вслух.

Под кожей тлела ярость.

Мужчина, которого описывал Бальтазар, казался мне не более чем самодовольным лицемером. Человеком, которому больше подошли бы ряса и проповеди, чем тьма и кровь. Извращённый треугольник между ним, Бальтазаром и призраком той женщины заставлял мой желудок гореть от кислоты.

Я хотела убить её дважды – один раз за то, что она вообще когда-то была в его объятиях, и второй – за ту тоску, которую оставила после себя.

А его? Его мне хотелось ударить за то, что он рассказал мне эту историю. Как он смеет выставлять передо мной напоказ такую сильную, бессмертную любовь, словно реликвию из лучшего прошлого? В его сердце не должно быть места ни для какой любви… кроме нашей.

– Мне следовало присоединиться к тебе, когда ты казнил моего отца, – прошипела я.

– Это была честь, которую я должен был забрать себе единолично, – невозмутимо ответил Бальтазар. – К тому же ты была всего лишь младенцем.

– Мою ненависть к нему затмевает только гордость оттого, что ты забрал и мою мать, – выплюнула я. – Во мне не осталось ни капли милосердия к тем, кто слишком добр.

Он приподнял бровь, ничего не ответив, но в его глазах блеснуло молчаливое одобрение.

Я оглядела комнату и почувствовала, как к горлу внезапно подступает отвращение – воздух вонял потом, сексом и опалёнными воспоминаниями. Выцветшие обои, скрипучий пол и удушающая жара – всё вызывало у меня тошноту.

Я сбросила одеяло и стремительно пересекла комнату, яростно хватая свою одежду. Схватила вещи Бальтазара со стула и швырнула их в него.

Он лениво вскинул руки, заслоняясь от них, а губы растянулись в ухмылке.

– Из-за чего ты так взбесилась? – спросил он с явной насмешкой в голосе.

– Из-за всего! – огрызнулась я, яростно натягивая нижнее бельё. – Мой отец был слащавым, самодовольным ублюдком-святошей…

Я боролась с тканью, и с каждым движением ярость внутри разгоралась всё сильнее.

– А твою бывшую любовницу… я хочу вызвать из ада и разорвать на части просто за то, что она существовала.

Бальтазар, наблюдая за мной с кровати, тихо замычал какую-то бессловесную мелодию. Этот звук действовал мне на нервы своей невыносимой невозмутимостью. Издевательской.

А затем без всякого предупреждения его голос стал низким и резким.

– Твой отец никогда тебя не хотел.

Я замерла на полудвижении.

– Что? – прошептала я, ошеломлённо моргая и глядя на него.

– Он не хотел иметь ничего общего с дочерью, – сказал Бальтазар, и его слова были словно лёд, треснувший под моими ногами. – Он сбежал, как только твоя мать родила. Исчез. Спрятался от ответственности. Когда она умоляла его вернуться, он вернулся лишь затем, чтобы сказать это вслух – он никогда тебя не хотел. Ни тогда. Никогда.

Воздух в моих лёгких словно превратился в хрупкое стекло. Пальцы задрожали, сжимая платье, а я не могла вымолвить ни слова.

– Ты в этом не виновата, – теперь уже тихо произнёс Бальтазар, и в его голосе странным образом смешались жестокость и утешение. – Его самого терзали демоны. Но он никогда не был готов стать отцом – особенно твоим отцом.

Я отвернулась, глаза жгло. Я не позволю слезам пролиться.

Боль в груди превратилась в ярость.

Я схватила ближайший предмет – фарфоровую фигурку со сколом, вероятно безделушку, подаренную какой-нибудь шлюхе влюблённым клиентом, – и швырнула через всю комнату. Она разбилась при ударе, и осколки фарфора разлетелись по полу, словно разбитые останки моего детства.

– Меня тошнит от этой комнаты! – закричала я, задыхаясь. – Ты меня слышишь? Меня тошнит от этой вони, жары, грязи! Я хочу домой!

Я натянула платье на плечи и принялась застёгивать крошечные пуговицы. Руки дрожали слишком сильно, и у меня ничего не получалось. В отчаянии я издала сдавленный крик и вскинула руки.

Бальтазар с раздражающей грацией поднялся с кровати и без всякой спешки оделся. Затем неспешно подошёл ко мне, как всегда невозмутимый, и нежно поцеловал в кончик носа.

А потом одну за другой начал застёгивать пуговицы на моём платье.

– Неважно, что твой отец думал или не думал о тебе, – пробормотал он. – Он был эгоистом. Всегда заботился прежде всего о собственных интересах.

Он поднял голову, встретился со мной взглядом и наклонился ближе – языком слизнув единственную слезу с моей щеки.

– Подумай… – Его голос был мягким, уговаривающим. – Если бы он тебя вырастил… Если бы любил так, как должен был… разве всё закончилось бы иначе? Разве ты была бы собой?

Я ненавидела, когда Бальтазар становился нежным. Его мягкость распутывала что-то глубоко внутри меня – заставляла чувствовать себя хрупкой, словно листок, цепляющийся за ветку за мгновение до того, как ветер сорвёт его.

Я презирала это чувство.

Поэтому я толкнула его.

Но он даже не дрогнул. Не разозлился.

Он рассмеялся.

А затем он молниеносно рванулся вперёд, заключил меня в объятия, и, прежде чем я успела воспротивиться, мы растворились в тенях. Комната, ярость, призраки и разбитый фарфор – всё исчезло.

Мы вновь появились в его доме, окутанном тьмой и тишиной.

И вот так я оставила все мысли о своём отце и о ней – той проклятой женщине – позади. Там, где им и было место. В пропахшей потом и сожалениями комнате шлюхи.

Следующие дни прошли в тумане плотских наслаждений и привычного спокойствия. Мы растворялись в удовольствии от общества друг друга, в неутолимом голоде наших тел. Не существовало ни времени. Ни мира. Только мы.

Пока он не исчез.

Без предупреждения. Без объяснений. В один день он был рядом – а на следующий его уже не было.

Поначалу я убеждала себя, что это всего лишь очередная его причуда. Он всегда любил внезапно исчезать и оставлять после себя одни загадки.

Но дни превратились в недели, и с каждым рассветом моё беспокойство становилось всё сильнее. По ночам я смотрела на полную луну, гадая, где он и с кем.

Потребность найти его становилась всё мучительнее… пока не сделалась невыносимой.

В конце концов я не выдержала.

В лихорадочной спешке я собрала небольшую сумку. Перед уходом оставила послание – отчаянный знак, который мог понять только он. Это был стеклянный флакон духов, привезённых из Франции. На его боку я выгравировала:

1411. Франция.

Я взяла кинжал. Прошептала слова ритуала. Тени ответили.

И в следующее мгновение меня уже не было – меня вышвырнуло на мощёные улицы Франции 1411 года.

Одну. Ждущую.

Его.

Ему понадобилось два месяца, чтобы найти меня.

Наша встреча, как всегда, была одновременно радостной и бурной – огонь столкнулся с огнём, любовь переплелась с войной. Но потом, без всякого предупреждения, я снова исчезла.

Так началась наша игра в кошки-мышки, которой предстояло растянуться на годы.

Я стала мастером путешествий во времени, скользя сквозь эпохи словно тень. Я перемещалась с призрачной точностью, оставляя после себя лишь едва заметный след – ровно столько, чтобы он продолжал погоню. Запах. Письмо. Разбитое зеркало с выгравированной датой. Я нигде не задерживалась надолго. И никогда не доставляла ему удовольствия поймать меня слишком легко.

Я жила ради этого азарта, ради погони и ради того, как история превратилась в нашу личную площадку для соблазнения и нарушения всех правил.

Бальтазара это бесконечно забавляло – иногда приводило в ярость, часто ставило в тупик, но он неизменно оставался зависим от этой игры. Каждая наша встреча становилась новым безумием. Всякий раз, когда ему удавалось разгадать оставленный мной след и снова меня найти, казалось, будто мы попадали в новую историю – другие декорации, та же запутанная страсть.

Я заставляла его гадать. Заставляла прилагать усилия.

Так я уравновешивала силы между нами.

Я не забыла, как он прижал меня к кровати той шлюхи, как сжал рукой моё горло, чтобы донести свою мысль.

А это был мой способ донести свою.

И каждый раз, когда мы сталкивались вновь – к чёрту время и пространство, – секс был сокрушительным. Глубоким. Порочным. Пропитывающим саму душу. Наши тела становились одновременно полями сражений и убежищами. В те часы мы делились друг с другом тем, о чём невозможно было говорить вслух. Тайнами. Фантазиями. Шрамами.

Мир исчезал. Мы становились собственной вселенной.

Однажды, в Вене 1730 года, Бальтазар ворвался в гостиную, и его обычно царственное лицо исказила мрачная гримаса.

Я расположилась на роскошном бархатном диване, раскрыв дневник на коленях. Лучи предвечернего солнца лились сквозь высокие эркерные окна, окутывая тёплым золотистым светом моё лицо и изумрудное атласное платье, которое мерцало при каждом едва заметном движении.

Как только дверь с грохотом захлопнулась, я вздрогнула и инстинктивно прижала дневник к груди.

– Отложи эту проклятую книжонку, – прорычал Бальтазар громовым голосом. – Ты вечно что-то строчишь в этой грёбаной штуке.

Не успела я ответить, как он стремительно пересёк комнату с пылающими глазами и вырвал дневник у меня из рук. Одним яростным движением он швырнул его через всю комнату. Страницы затрепетали, словно раненые птицы, прежде чем дневник ударился о стену и рухнул на пол.

Я ошеломлённо приоткрыла рот – но дара речи не лишилась.

Я поднялась, холодная как стекло, неспешно пересекла комнату и подобрала упавшую книгу. Смахнула пыль с обложки и бережно положила дневник на столик рядом с диваном, на котором только что лежала.

– Тяжёлый день, милорд? – спросила я, намеренно пропитав обращение ядом.

Его челюсть напряглась.

– Я говорил тебе никогда меня так не называть.

– Прошу прощения, милорд, – произнесла я, издевательски присев в реверансе.

– Чёрт возьми, Алина. Хватит, блядь, меня провоцировать.

Он рванулся ко мне и схватил за лицо, сильно стиснув пальцы. Под ними вспыхнула боль, но я даже не поморщилась. Моргнув, я встретилась с ним взглядом и невозмутимо произнесла.

– Я больше никогда так не сделаю, мой… – Я выдержала паузу, а затем с лукавой улыбкой поправилась: – Любимый.

Его хватка немного ослабла.

– Так-то лучше.

Он резко притянул меня к себе и впился в мои губы жестоким, карающим поцелуем. Мои юбки собрались вокруг бёдер, когда он задрал их и пробрался пальцами под нижнее бельё, безошибочно находя тот жар, который, как он знал, уже ждал его.

Я ахнула, когда он безжалостно доводил меня до тех пор, пока оргазм не сотряс всё моё тело, оставив меня задыхающейся.

Затем он толкнул меня на колени.

Я подчинилась без колебаний, наслаждаясь тем, как тесно переплелись между нами власть и подчинение. Когда он кончил, его рёв разнёсся по гостиной, словно боевой клич. Он убрал член в штаны и стремительно ушёл, напевая себе под нос тихую бессловесную мелодию, а затем снова исчез.

Он не возвращался несколько дней.

Каждый вечер я сидела в гостиной на полосатом диванчике с искусно вырезанной спинкой, положив дневник на колени. Да пошёл Бальтазар на хуй со своим презрением к моим записям. Я писала, чтобы окончательно не потерять себя в его отсутствие. Он мог возвращаться когда ему вздумается и в каком угодно настроении, но это – принадлежало мне.

Поместье, которое мы занимали в Англии XIX века, было величественным, но словно задыхалось от призраков. Комната была просторной и светлой, и всё же воздух в ней был пропитан отголосками прошлого. Вдоль стен висели выцветшие гобелены с изображениями древней охоты с копьями и гончими. Время приглушило краски, но в этих сценах всё ещё сохранялось какое-то первобытное величие.

Тяжёлая бархатная портьера обрамляла высокое окно, приглушая бледный свет, проникавший сквозь слои кружевных занавесей. В углу стоял массивный письменный стол из красного дерева, а на нём – потускневшая печатная машинка с истёртыми, безмолвными клавишами. Мерное тиканье напольных часов отсчитывало время, словно вечное биение сердца.

Из вестибюля донёсся громкий грохот, заставивший меня вздрогнуть. Я вскочила на ноги и бросилась посмотреть, не вернулся ли Бальтазар. Ох, как же сильно мне хотелось его увидеть.

Незнакомый, но поразительно красивый мужчина нёс Бальтазара на руках, целеустремлённо шагая по коридору. Когда я проскользнула в дверной проём, он поднял голову, и на меня взглянули глаза цвета изумрудов.

– А, вы дома, леди Точино. Куда мне его положить?

Меня поразило, что он знает моё имя, но куда сильнее встревожил вид Бальтазара, безвольно обмякшего в его руках.

– Он мёртв? – спросила я, всплеснув руками у лица, словно испуганными птицами.

– Бальтазар? – переспросил мужчина, вскинув брови. – Нет. Но он серьёзно болен. Убил не того человека. Убил больного и перенял его дурную энергию. Куда мне его положить, мадемуазель? С каждой секундой он становится всё тяжелее.

Когда незнакомец приблизился, я утонула в его зелёных глазах и засмотрелась на точёные черты лица. Сильную линию челюсти покрывала тёмная однодневная щетина, высокие выразительные скулы переходили в широкий лоб, придававший ему вид умного и сильного мужчины. Яркие миндалевидные глаза обрамляли длинные тёмные ресницы, которые при каждом моргании взмахивали словно веер.

Дыхание застряло в груди, а кожу обдало жаром. Никогда прежде моё тело не реагировало на кого-либо настолько сильно, и от этого ощущения кружилась голова.

Незнакомец улыбнулся мне, и в его глазах заиграли озорство и понимание.

– Мадемуазель?

Его взгляд скользнул к Бальтазару, безвольно обмякшему у него на руках.

– О! Конечно, – пробормотала я, выныривая из оцепенения. – Отнесите его в гостиную, пожалуйста.

Я поспешила вперёд, жестом приглашая его следовать за мной. Быстрым движением схватила дневник с диванчика и отошла в сторону, освобождая место.

Незнакомец опустил Бальтазара с удивительной осторожностью, словно укладывал ребёнка в колыбель. В том, как бережно он с ним обращался, было что-то почти благоговейное.

Бальтазар застонал, его лицо было бледным и блестело от пота.

– Лучше принесите таз, – тут же сказал незнакомец. – Когда он очнётся, его будет сильно рвать. У вас есть какие-нибудь настойки или микстуры от гастрита?

– Гастрит? – переспросила я, нахмурив брови.

– Болезнь желудка, – объяснил он, одарив меня добрым и в то же время не терпящим возражений взглядом.

Он присел рядом с Бальтазаром и убрал влажные волосы с его пылающего лба.

– Быстрее, – поторопил он, не сводя глаз с Бальтазара. – Он весь горит.

Бальтазар свернулся, подтянув ноги к животу, и тихо застонал от боли.

Я резко развернулась и поспешила из комнаты, сердце бешено колотилось. Через несколько минут я вернулась, сжимая в руках таз и небольшую сумку с лекарствами, – но незнакомец исчез.

Растворился без следа.

Бальтазар изменил положение на диванчике и теперь сидел, сгорбившись и обхватив живот, а его глаза остекленели от боли.

Увидев меня, он нетерпеливо махнул рукой.

– Сюда этот таз. Быстро.

Я бросилась к нему и опустилась на колени как раз вовремя.

Его тело содрогнулось, и в таз хлынул мощный поток рвоты. Вонь была омерзительной – густой, кислой и какой-то неестественной. Я отвернула голову и стиснула зубы, чтобы самой не начать блевать. Из меня совершенно не годилась сиделка, подобные обязанности были выше того, что способен вынести мой желудок.

Мне стоило огромных усилий не вышвырнуть таз в окно и с криками не сбежать из комнаты.

Наконец рвотные позывы прекратились. Бальтазар обессиленно откинулся на подушки, бледный и дрожащий, его покрытая потом кожа была холодной и липкой.

– Воды, – прохрипел он. – И убери от меня эту мерзость.

С отвращением скривившись, он слабо указал на исходящий паром таз.

Дважды повторять мне не пришлось.

Задержав дыхание, я бросилась на кухню, распахнула заднюю дверь и выплеснула содержимое таза на пыльную улицу. От звука мерзкой жижи, шлёпнувшейся о землю, желудок скрутило, но по крайней мере теперь я её не видела.

Когда я вернулась, в руке у меня был стакан воды, по стенкам которого стекали капельки конденсата. Бальтазар взял его и осушил одним жадным глотком. Вернув стакан мне, он наклонился вперёд, упёрся предплечьями в бёдра и низко опустил голову.

– Кто тот мужчина, который принёс тебя сюда? – тихо спросила я, усаживаясь рядом. – И откуда он знает моё имя?

– Его зовут Малик, – пробормотал Бальтазар. – Мой друг.

Он застонал и снова откинулся на диванчик, уронив голову на подушку.

– Боже. Какую же хуйню я сегодня сотворил. Иногда я ненавижу быть тьмой. Мне постоянно приходится убивать, чтобы продолжать существовать. – Его голос стал горьким. – Хотел бы я убивать, когда мне хочется, а не потому, что приходится.

Затем он, крякнув, махнул рукой.

– Принеси мне тряпку. От меня воняет.

Я прикусила язык, прежде чем успела возразить. Ещё один приказ, подумала я. Но подчинилась.

Когда я вернулась, его глаза были закрыты, а лицо по-прежнему покрывал пот. Я опустилась рядом с ним на колени и промокнула лоб, щёки, челюсть и шею, морща нос от резкого запаха, исходившего от его кожи.

– Возможно, ванна тебя успокоит, – пробормотала я.