Текст книги "Порочные любовники времени (ЛП)"

Автор книги: Сара Сэмюэлс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц)

– Возможно, – невнятно отозвался он. – Но любое действие требует столько сил. Это изматывает – постоянно быть вынужденным убивать.

Я сложила тряпку и отложила в сторону.

– Как это произошло? – спросила я. – Я никогда не видела тебя таким.

Его веки дрогнули и открылись. Он медленно заставил себя сесть, словно каждое движение давалось ему с огромным трудом.

– Мы с Маликом охотились, – сказал он.

Я стиснула челюсти.

Значит, они охотятся вместе.

Я плотно сжала губы, ничего не сказав. Но в голове теснились вопросы: насколько они близки? Как давно это продолжается? И почему именно Малик принёс его домой – так бережно, словно любовник?

– Мы наткнулись на мужчину, покрытого нарывами, – хрипло и тихо произнёс Бальтазар. – Он стонал, корчился от боли. Я умирал от голода… плохо соображал. Думал, что оказываю ему милость – прекращаю его страдания, заставляю умолкнуть эти жалкие стоны… и заодно восстанавливаю собственные силы.

Он провёл рукой по влажным волосам.

– Я ошибся. Когда я поглотил его сущность, то вместе с ней вобрал и его болезнь.

Тихо застонав, он завалился набок и положил голову мне на колени.

Я напряглась от внезапной тяжести, поражённая жаром, исходившим от его тела. И всё же погладила его липкую от пота щёку, убирая с лица влажные пряди волос. От горячей, липкой кожи меня мутило – отчасти от жалости, отчасти от отвращения.

– Откуда ты знаешь этого… Малика? – спросила я, старательно придав голосу непринуждённость.

– Я его вырастил, – пробормотал Бальтазар, не открывая глаз. – Научил всему, что он знает. Он мне как сын.

В животе неприятно скрутило от внезапного холода.

Как сын, и всё же… до сегодняшнего дня я ни разу не слышала его имени.

– Понятно, – тихо ответила я, с трудом выдавив слова сквозь стиснутые зубы. Я не хотела затевать ссору – не сейчас, не когда он был так слаб, – но ревность жгла горло словно кислота.

– А можно, – спросила я, убирая локон с его виска, – убивать просто ради… удовольствия?

– Забавно, что ты об этом спросила, – прошептал Бальтазар. – Мы с Маликом как раз говорили об этом перед тем, как я совершил эту ошибку. Размышляли, можно ли каким-нибудь образом питаться страданиями без последствий.

Он прижался ко мне теснее, и его горячее дыхание коснулось моего бедра. Он глубоко вдохнул, словно черпая силы из моего запаха и самого моего присутствия.

И всё это время его слова впивались в меня, словно крапива.

Они с Маликом разговаривали, смеялись, делились мыслями. Мой возлюбленный и его не-сын. Моя тьма… и его ученик.

Я хотела ему доверять.

Хотела верить, что Малик был всего лишь преданным подчинённым.

Но Бальтазар говорил о нём с гордостью, с какой-то собственнической привязанностью – и это слишком напоминало настоящую нежность. Слишком близкую. Слишком личную.

Я скрыла бурлящие эмоции за безмятежным выражением лица и продолжила перебирать пальцами его волосы. Внешне спокойная. Внутри всё просчитывающая.

Как соперничать с тем, кто знает тьму мужчины лучше, чем ты когда-либо сможешь?

Эта болезненная правда пульсировала под кожей словно яд.

Но я не позволила ей проявиться.

Я сладко улыбнулась, напустив на себя притворное любопытство.

– И что же вы двое обсуждали? Просвети меня.

Бальтазар открыл глаза, и его губы искривились в презрительной усмешке.

– Малик верит, что существует способ подарить нам счастливый конец, – насмешливо произнёс он. – Можешь себе представить? Счастливый конец – для тьмы.

– Нет, – сухо ответила я. – Это нелепо. И зачем он нам вообще нужен? Я жажду ещё больше тьмы, а не света.

Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь настойчивым тиканьем напольных часов в углу – метрономом для тревоги, нараставшей у меня в груди. Я искоса взглянула на него, гадая, не провалился ли он в сон. Но нет. Он не спал.

Он был далеко.

Скакал рядом с Маликом.

Вместе с Маликом.

Его сыном. Его спутником.

Я стиснула кулаки. Мне хотелось ударить его, чтобы вернуть в настоящее, ко мне.

– Расскажи мне подробнее об этом счастливом конце, – попросила я тихим, сдержанным голосом.

Бальтазар резко сел, словно его выдернули из воспоминаний. Его взгляд остановился на мне так, будто он увидел меня впервые.

– Малик и его возлюбленная Лейла утверждают, что существуют два кинжала – Солнца и Луны, – сказал он, нахмурившись. – И если использовать их вместе, они могут даровать нам блаженство. Вечное блаженство.

Он замолчал, явно сомневаясь.

– Но я ему не верю, – пробормотал он. – Не понимаю, как два кинжала вообще способны что-то изменить.

По позвоночнику пробежал холодок. Пульс участился.

– А что, если этот Малик пытается тобой воспользоваться? – осторожно спросила я. – Что, если он кормит тебя фантазиями, чтобы потом присвоить себе всё, что ты создал?

Глаза Бальтазара сузились, и из его горла вырвалось низкое рычание.

– Чушь, – огрызнулся он. – Я вырастил Малика. Научил его всему. Он не станет, не сможет… пойти против меня.

Но в его глазах что-то промелькнуло.

Сомнение.

Тонкое, хрупкое. Но настоящее.

– Я люблю Малика, – сказал он, и эти слова хлестнули меня словно плетью. – Всем своим существом.

Тысяча ножей полоснула по моему сердцу.

Я резко поднялась и направилась к камину, а отблески пламени осветили яд, клубившийся внутри меня.

– Ты и моего отца любил, Бальтазар, – прошипела я. – И что он с тобой сделал? Предал тебя. Обжёг. Оставил истекать кровью. А теперь ты стоишь здесь и защищаешь Малика, словно он не способен поддаться тому же искушению?

Он вздрогнул.

– Малик пытается превзойти своего учителя, – смертоносно произнесла я. – Всё по классической схеме, разве нет? Завоевать доверие. Выведать секреты. А потом перерезать горло.

– Как ты смеешь? – прохрипел Бальтазар. – Малик никогда меня не предаст. Я собственными руками его взрастил. Дал ему больше, чем способен дать любой отец.

Его лицо исказила мука, пока он пытался справиться с моими обвинениями.

– Именно так люди и поступают, – холодно сказала я, наслаждаясь болью в его глазах. – Пользуются чужой уязвимостью. Изучают своего учителя, пока не узнают, как его уничтожить. Ты убил моего отца, чтобы доказать своё превосходство. Теперь Малик следует твоему примеру.

Бальтазар поднялся с диванчика, словно набирающая силу буря. Он двинулся ко мне, глаза пылали – в них смешались растерянность и подозрение. Он пристально всматривался в моё лицо, будто пытался проникнуть сквозь маску, которую я носила… и, возможно, уже чувствовал, что скрывается под ней.

– Что ты делаешь? – спросил он тихо и настороженно. – Почему пытаешься настроить меня против моего сына?

Я стиснула кулаки, изо всех сил пытаясь удержать бушующее внутри пламя. Ярость. Чувство предательства. Боль. Он скрывал от меня Малика. Спутника. Сына. Часть самого себя, которой никогда со мной не делился.

И теперь мне хотелось отнять её у него.

Сжечь всё дотла.

– Неужели ты не видишь? – закричала я, и голос зазвенел от первобытной ярости. – Он пытается тебя перехитрить. Обойти тебя. Малик пойдёт на всё, чтобы получить желаемое, а когда получит, в жертву принесут нас – наше счастье!

Я шагнула ближе, и пламя камина разбросало тени по моему лицу.

– Мы должны его остановить. Его и Лейлу. Эти кинжалы – ложь. Сказка для дураков. Они дарят ложную надежду, и он воспользуется ими, чтобы отнять у тебя всё. У нас. Мы должны ударить первыми – пока не стало слишком поздно.

ГЛАВА 17

БАЛЬТАЗАР

Глядя в глаза Алины, я чувствовал, как её слова пускают корни, оплетая каждое сомнение, которое я так долго хоронил. И внезапно… всё обрело смысл.

Лейла.

Она меняла Малика – смягчала его, как когда-то Кора смягчила Матиаса. Превращала его в кого-то, кого я не узнавал. В кого-то доброго.

Грудь сдавил незнакомый прежде ужас. Сердце бешено заколотилось от осознания.

Малик хочет меня уничтожить.

Его образ в моём сознании исказился, и преданный, жадный до знаний ученик, которого я вырастил, превратился в зловещую фигуру, окутанную предательством. Его невинность была маской. Ложью. Под ней он уже точил свой клинок.

И если я не потороплюсь, он меня погубит.

Я потянулся к Алине и стиснул её в объятиях, прижимая к себе и покачивая, словно пытался таким образом обрести равновесие.

– О, моя возлюбленная Алина, – пробормотал я прерывисто дыша. – Где бы я был без твоих мудрых советов? Ты открыла мне глаза. Теперь я всё вижу.

– Я рада, что теперь ты видишь всё ясно, – произнесла она медовым от торжества голосом. – Пока ещё не слишком поздно.

Но тут новая мысль поразила меня словно молния.

Я напрягся.

Отстранившись от неё, я с внезапной решимостью встретился с ней взглядом.

– Мне нужно поговорить с Маликом. Наедине.

– Да, – выдохнула она, и её глаза ярко вспыхнули в предвкушении. – Ты должен спешить – пока он не ударил первым.

Я резко развернулся и стремительно вышел, чувствуя, как под кожей разгорается пламя мести.

Поместье Малика возвышалось в тихом сердце Лондона, окутанное атмосферой изысканности и могущества. Высокие железные ворота украшала вьющаяся золотая филигрань, а за ними в идеальной симметрии раскинулись ухоженные сады – лаванда, розы и наперстянки полыхали буйством красок. В центре шумел фонтан, мраморные фигуры которого навечно застыли в танце мифа и великолепия.

Дом стоял в конце длинной дорожки, гордо белея на фоне темнеющего неба. Вход обрамляли богато украшенные колонны, а каменный фасад покрывала искусная резьба – безупречный, величественный, гостеприимный.

Вход в поместье Малика был настоящим шедевром мастерства – роскошный портал из красного дерева, окрашенного в глубокий бордовый цвет и покрытого настолько тонкой резьбой, что в угасающем свете узоры казались живыми. По обе стороны двери располагались два латунных молотка в форме рычащих львиных голов, чьи раскрытые пасти застыли в безмолвном вызове. Под ними блестела отполированная металлическая пластина, украшенная замысловатыми завитками и узорами – символами изысканности, тайны и власти.

Над входом возвышалось огромное эркерное окно, выходившее на улицу, а по обе стороны от него располагались балконы, выполненные из того же дерева и в том же стиле, словно распахнутые объятия, приветствующие мир – или предостерегающие его.

Весь Малик, подумал я. Он всегда ценил изысканность, окружая себя красотой и порядком.

Когда дверь открылась, он явно удивился, увидев меня на пороге.

– Бальтазар, – произнёс он со слабой улыбкой. – Ты быстро оправился. Какая удача.

– Да-да, избавь меня от любезностей, – отрезал я и, оттеснив его, вошёл в вестибюль.

Я снял пальто и шляпу и повесил их на резную эбеновую вешалку на ножках в форме звериных лап. Затем повернулся к нему лицом.

– Нам нужно поговорить.

Малик несколько мгновений изучал меня с непроницаемым выражением лица – но я слишком хорошо его знал, чтобы обмануться. Где-то за этой маской уже шли расчёты.

Я посмотрел на него, по-настоящему посмотрел – и на мгновение захотел, чтобы Алина ошибалась. Хотел, чтобы она оказалась неправа. Я любил Малика. Обожал его. Я взращивал его тьму как отец, как брат, как извращённое отражение самого себя. Мы вместе убивали, вместе трахали женщин, шептали во тьме секреты, которых больше никто и никогда не смог бы понять. Мысль о том, что теперь он хочет затмить меня – возвыситься надо мной, – стала раной, кровотечение из которой я пока не знал, как остановить.

– Разумеется, – спокойно и сдержанно ответил он. Он мягко закрыл за нами дверь. – Тебе что-нибудь предложить? Бокал вина? Бурбон?

Я поднял руку.

– Нет. Ничего не нужно. Где мы можем поговорить наедине?

Он кивнул и повёл меня по роскошным коридорам мимо комнат, переполненных тщательно отобранными сокровищами со всего света – персидскими шелками, римскими статуями, восточной слоновой костью. Воздух был густо пропитан сладким ароматом свежих цветов, искусно расставленных на каждой свободной поверхности, и от этого запаха меня мутило. Всё это ему не подходило. Казалось… слишком выверенным. Искусственным.

Мы вошли в его курительную комнату, и она пришлась мне куда больше по вкусу. Запах изменился – табак и кожа, насыщенные, землистые. Стены, обшитые тёмным деревом, мягко светились в приглушённом свете ламп. Вокруг камина стояли кожаные кресла, по бокам от них – резные столики с сигарами, хрустальными пепельницами и дорогими принадлежностями для курения. Обстановка была мужественной и изысканной – картины с гончими посреди охоты, всадниками, несущимися сквозь туман и кровь.

Малик жестом указал на одно из глубоких кожаных кресел.

Я сел, погрузившись в примятую подушку, а он с неторопливой грацией пересёк комнату. Из стоявшего в углу хьюмидора⁸, отделанного изнутри испанским кедром, он достал коробку своих лучших сигар – выдержанных, скрученных вручную и до неприличия дорогих. И протянул её мне.

Я тщательно выбрал одну, поднёс к носу и вдохнул насыщенный аромат табака и гвоздики. Землистый, ненавязчивый и опасный.

Малик сделал то же самое, привычным движением выбрав сигару, после чего устроился в кресле напротив меня.

– Закурим, пожалуй? – произнёс он, чиркнув деревянной спичкой о бок коробка. Вспыхнул язычок пламени.

Я повторил за ним, поднёс огонь к кончику сигары и осторожно затянулся, пока она не начала тлеть. Курительную комнату наполнил запах горящего табака, дым змеями вился вокруг нас, окутывая всё знакомой и в то же время непривычной дымкой.

Некоторое время мы курили молча – два хищника в одном логове, притворяющиеся, будто между ними царит мир.

Наконец Малик нарушил тишину.

– Итак… о чём ты хотел поговорить?

Я стряхнул пепел в пепельницу, наблюдая, как дым лениво поднимается вверх.

– Я знаю тебя с самого момента твоего появления, разве нет? – произнёс я, встретившись с ним взглядом через всю комнату.

Вопрос был риторическим, но он всё равно кивнул.

– Я тебя сформировал, – продолжил я. – Взял дикого убийцу, который убивал без разбора, и превратил в утончённого палача. Ценителя смерти.

– И это правда. – Он выдохнул, и из приоткрытых губ в воздух потянулся дым. – Во многом тем, кто я есть, я обязан тебе.

– Тогда скажи мне, – тихо произнёс я, вновь поднося сигару к губам, – почему теперь, после всего, ты ищешь способ излечиться от тьмы? Я сбил тебя с пути? В чём-то тебя подвёл?

– Вовсе нет, – ответил Малик, непринуждённо закинув ногу на ногу. Его улыбка была натянутой, сдержанной – слишком безупречной. – Но мы с Лейлой…

Вот оно.

Это проклятое имя.

– …обнаружили нечто невероятное. Изначальные кинжалы. Первую пару – Солнца и Луны. Не копии. Не легенды. Клинки, рождённые из самой тьмы.

Он слегка наклонился вперёд, и в его голосе зазвучало благоговение.

– Ты можешь представить, что значит обладать такими реликвиями? Владеть подобной силой?

Но я перестал слушать после слов «мы с Лейлой».

Они жужжали в ушах, словно оса, запертая под стеклянным колпаком.

Я так и знал.

Она была гнилью, разъедавшей его корни. Мягкость в его глазах, нежность, таившаяся в уголках губ, – это была уже не тьма. Это была надежда. И у этой надежды было имя.

Лейла.

Она отравляла его, разрушала то, кем он был.

Я крепко стиснул зубами кончик сигары. Табак стал горьким на языке, едким, словно пепел.

– Значит, – холодно произнёс я, – это была не твоя идея… она принадлежала Лейле?

Малик нахмурился, складки у его рта стали глубже.

– Мы пришли к этому в результате наших исследований, – тщательно подбирая слова, ответил он. – Лейла знает, как несчастен я из-за того, что я… такой. – Он замешкался. – Разве тебе никогда не хотелось стать нормальным, Бальтазар? Перестать убивать только ради того, чтобы оставаться в живых? Лейла верит, что кинжалы Солнца и Луны – это решение.

Я рассмеялся резким, безрадостным смехом. Пренебрежительно махнул рукой, разгоняя клубившийся в воздухе дым.

– Ты сам себя слышишь? Цепляешься за сказки, будто пара заколдованных клинков способна перечеркнуть столетия крови и разрушений. Это как-то по-детски.

Малик наклонился вперёд, и его глаза сияли – не безумием, а надеждой. Такой чистой надеждой, что она казалась предательством.

– По-детски, – сказал он, – притворяться, будто то, что мы делаем, не причиняет нам мучений. Нам с Лейлой сказали, что кинжалы способны заставить голод замолчать. Покончить с ним. Мы могли бы жить настоящей жизнью. Нормальной жизнью. Возможно, даже завести семьи. – На последнем слове его голос надломился.

– Разве это не звучит божественно? – прошептал он. – Разве ты этого не хочешь?

Я напрягся.

Когда-то у меня была семья. Давным-давно. Любовь. Дети. Жизнь, полная света, которая закончилась огнём и кровью. Мысль о том, чтобы построить всё это заново… скреблась в стены моего сердца где-то глубоко, в потаённом месте. Я уже познал радость от того, что растишь кого-то, – его. И теперь он хотел оставить меня ради какого-то обещанного света?

Взгляд Малика впился в мой.

– Только представь, Бальтазар. Больше не нужно питаться. Никаких теней. Никаких мучений. Только покой. Свобода.

Я вздрогнул.

Перед глазами с беспощадной ясностью возник я сам всего несколько часов назад – скрючившийся, извергающий из себя гниль последнего убийства. Я всё ещё чувствовал вкус желчи, ломоту в костях, изнеможение, пропитавшее саму душу. Тот момент сорвал с меня иллюзию могущества, оставив лишь гниющую правду.

– Я тебя слышу, – тихо произнёс я, и в голосе звучала настороженность. – Но ты хотя бы знаешь, где находятся эти кинжалы? Ты видел их собственными глазами? Откуда тебе знать, что это не мифы – не очередное проклятое обещание, призванное нас погубить?

Малик ответил мгновенно, слишком быстро – словно гончих спустили с поводка.

– О, они существуют, – сказал он, сверкнув глазами. – У нас сведения из надёжного источника. Я доверяю своим людям.

Я внимательно наблюдал за ним, анализируя каждое слово, каждый вдох, малейшее изменение позы. Челюсть напряглась.

– Как это произошло? – спросил я ровным голосом. – Как ты познакомился с Лейлой? И не упускай подробностей. Начни с самого начала.

Он раздражённо вздохнул.

– Ты же не всерьёз. Я рассказывал тебе эту историю десятки раз.

– Нет, – холодно и непреклонно произнёс я. – Расскажи так, словно я никогда её прежде не слышал.

Малик помедлил, затем откинулся на кожаную спинку кресла, постукивая пальцами по подлокотнику и с трудом сдерживая эмоции.

– Это было в Анатолии, – наконец заговорил он. – Я занимался исследованиями и разведкой в старом городе. Я ничего не искал… а потом увидел её.

Он замолчал, устремив взгляд к потолку, словно заново переживал тот миг.

– Когда наши взгляды встретились, мир остановился. Всё остальное исчезло – словно само время затаило дыхание. Да, сначала меня поразила её красота, но потом её голос, её ум… поглотили меня целиком. Я отдался ей. Полностью.

Его глаза сияли тем же благоговейным, лихорадочным светом, который я замечал и прежде, – только теперь он пугал меня сильнее, чем когда-либо.

– Я не мог хранить от неё секреты, – продолжил он. – Это было бы оскорблением того, что существовало между нами. Поэтому я рассказал ей правду о том, кто я. А она посмотрела мне прямо в глаза и призналась, что она Рождённая временем.

– Вот как, – произнёс я, разглядывая потухший окурок сигары. – Звучит до жути знакомо. Алина ведь тоже Рождённая временем.

Малик наклонился вперёд, едва не рассмеявшись.

– Невероятно, правда? Двое из самых тёмных созданий… нашли себе пару среди Рождённых временем.

А затем его глаза вспыхнули опасной надеждой.

– Ох, Бальтазар, – выдохнул он. – Не могу дождаться, когда мы с Лейлой создадим семью.

Эти слова ударили словно пощёчина, но он даже не заметил. Он утонул в своей мечте.

– Мы прорубили себе путь сюда. Покончили с властью её отца – её отца, Охотника за временем. Теперь ничто не стоит у нас на пути. Больше никаких правил. Никаких цепей. Только будущее. Разве ты этого не чувствуешь?

Отец Лейлы… Охотник за временем?

Эти слова рикошетили у меня в черепе словно пули. Охотники за временем – те самые чудовища, которые уничтожили мою жизнь, вырвали семью из моих объятий и оставили меня гнить во тьме. И теперь выясняется, что она – дочь одного из них?

Я не мог в это поверить.

Нет – мог.

Потому что именно так они и поступили бы, теперь я это видел. Ясно как день. Они кружили надо мной словно стервятники, ведя долгую игру. Лейла, Малик… они действовали сообща. Все они. Чтобы уничтожить меня.

В голове зазвучал голос Алины, рассекая иллюзии Малика словно клинок.

Мы должны помешать ему найти кинжалы. Они несут лишь ложные обещания счастья. Мы должны избавиться от Малика и Лейлы, пока не стало слишком поздно.

Я заставил лицо принять спокойное выражение, откинулся в кожаном кресле и погладил подбородок, словно размышляя над чем-то чрезвычайно важным.

– В твоём плане есть смысл, сын мой, – намеренно произнёс я. – Если нам удастся найти кинжалы.

Я наклонился вперёд, изображая воодушевление.

– Знаешь что? Я хотел бы узнать Лейлу получше. Почему бы вам двоим не прийти ко мне на ужин? Только мы вчетвером. Тихий вечер, сможем всё подробнее обсудить. Что скажешь?

Лицо Малика просияло, словно мальчишке предложили корону.

– Великолепная идея! Мы принесём вино. У меня есть чудесное бордо из Франции – выдержанное, мягкое, само совершенство. – Он картинно поцеловал кончики пальцев. – Тебе понравится.

– Звучит прекрасно, – сказал я, поднимаясь на ноги. – Приходите завтра. Ровно в семь. Я велю повару приготовить пир, достойный королей. Поужинаем… и помечтаем о будущем.

Малик поднялся и сжал мою руку обеими ладонями – тёплыми, ничего не подозревающими.

– Вот увидишь, Бальтазар, – сияя, произнёс он. – Этот план сработает.

Я встретил его взгляд и улыбнулся. Широко. Лучезарно. Лживо.

– С нетерпением жду, – безмятежно ответил я.

Но в душе я уже перебирал способы, которыми убью их обоих.

Ровно в семь часов следующего вечера Малик и Лейла прибыли в поместье – с точностью до секунды, как и следовало ожидать.

Они выглядели безупречной парой, которой невозможно было не позавидовать.

На Малике был сшитый по фигуре чёрный шерстяной фрак с шёлковыми лацканами, такие же брюки и тёмно-синий шёлковый жилет, застёгнутый на изящные перламутровые пуговицы. Белоснежная рубашка и аккуратно завязанный шейный платок завершали образ, придавая ему безукоризненный аристократический вид. Рядом с ним Лейла излучала изящество в длинном сапфировом платье, лиф которого украшала затейливая вышивка серебряным бисером, вспыхивавшим при каждом её шаге. Чёрные как вороново крыло волосы были уложены в сложную высокую причёску, а мягкие локоны обрамляли её нежное лицо в форме сердечка.

Алина наблюдала за ней как ястреб, высматривающий полевую мышь, – и я едва не подавился от смеха.

Плавным жестом я передал их верхнюю одежду служанке и пригласил гостей пройти в парадную гостиную.

Комната была настоящим пиршеством для чувств – тщательно продуманная, изысканная и пропитанная богатством. Мебель из тёмного красного дерева гармонировала с мрачной элегантностью персидских ковров под нашими ногами. В углу у окна блестел рояль, его лакированная крышка ловила последние лучи заката. Широкие стеклянные окна обрамляли бархатные портьеры глубокого лесного зелёного оттенка, а над головами переливалась дроблёным светом люстра из гранёного хрусталя. В огромном величественном камине с треском полыхал огонь, а над ним висела позолоченная картина маслом с изображением конной охоты. Запах воска, горящих дров и чего-то более сладкого – возможно, ароматических масел – витал в воздухе словно воспоминание.

И всё это было заслугой Алины. Пока меня не было, она вложила всю себя в эту комнату – в каждую позолоченную раму, каждую отполированную поверхность, – превратив её в место, призванное впечатлять… и усыплять бдительность.

Когда мы собрались у стола и нам разлили напитки, мы с Алиной обменялись взглядами, в которых без единого слова промелькнули наши планы. Этот вечер был спектаклем, и сцена для него была подготовлена со смертоносной точностью.

Алина с отточенным обаянием повела Лейлу к камину и изящным жестом указала на одно из стёганых кресел.

– Мне бы очень хотелось узнать тебя получше, – сладко произнесла она, её голос сочился мёдом и шелковистой заинтересованностью. – Бальтазар столько мне о тебе рассказывал.

Мы с Маликом расположились в мягких креслах у камина – достаточно близко, чтобы слышать разговор женщин, но достаточно далеко, чтобы при желании вести свой.

Потягивая мадеру, я услышал, как Алина с непринуждённым восторгом произнесла:

– Я влюблена в твоё платье, Лейла. Ты просто обязана рассказать мне, кто его сшил.

Щёки Лейлы окрасились нежным румянцем от комплимента.

– Вообще-то, я сшила его сама, – скромно ответила она. – Я люблю возиться с иголкой и ниткой.

– Она скромничает, – вмешался Малик с гордой улыбкой. – Мой костюм тоже сшила она. Когда меня нет дома, она часто проводит дни за шитьём – для неё это превратилось в настоящее искусство.

Тепло в его взгляде могло бы заново разжечь камин.

– Как удивительно, – восторженно протянула Алина. – Боюсь, если бы я рискнула сама шить себе одежду, то выглядела бы как тряпичная кукла.

– Глупости, – весело возразила Лейла. – Шить может каждый! Я с удовольствием как-нибудь тебя научу, если захочешь.

– О, это было бы чудесно, – радостно ответила Алина. – Мы могли бы так весело проводить время вместе.

Мне пришлось спрятать смех за бокалом. Алина скорее отрежет себе пальцы на ногах, чем всерьёз возьмётся вдевать нитку в иголку. Она умела обращаться с обаянием как с клинком, а не с домашними принадлежностями.

Повернувшись к Малику, я завёл с ним непринуждённую беседу – парламентские инициативы, изменения во внешней политике, слухи с континента. Но половина моего внимания по-прежнему была прикована к женщинам у камина, чьи слова доносились сквозь потрескивание пламени.

Алина склонила голову набок, и её ухмылка изогнулась словно струйка дыма.

– Так расскажи мне, Лейла… что это я слышала о каких-то древних кинжалах? – Её тон был лёгким, сладким – слишком сладким. – Бальтазар поведал мне весьма занимательную историю. Реликвии. Искупление. Я просто умираю от желания услышать всё от тебя.

Взгляд Лейлы метнулся ко мне и тут же скользнул в сторону.

– Это… действительно захватывает, – тихо произнесла она. – Они гораздо больше, чем просто оружие. Они способны изменить саму природу тьмы, заставить голод замолчать. Даровать покой.

Алина наклонилась ближе и заговорщически прошептала:

– И что именно ты знаешь о тьме Бальтазара?

Глаза Лейлы блеснули. Она понизила голос.

– Малик рассказал мне достаточно. Твой возлюбленный – чудовище… или ты не знала?

Алина рассмеялась. Смех прозвучал странно – легко, мелодично, но в нём таилось что-то порочное, что-то дикое.

– О, я знаю, – сказала она. – И именно за это я его и люблю.

Я ощутил её ярость на другом конце комнаты словно приближение грозового фронта. Она всколыхнула воздух – едва заметно, но ощутимо, словно электрический разряд. Однако я не обратил на это внимания. Что бы она ни подозревала, она ничего от меня не узнает, если только я сам не решу ей рассказать.

Я снова повернулся к Малику, направляя наш разговор к политике и международным конфликтам. Мой тон оставался нейтральным, хотя обрывки разговора Алины и Лейлы скребли по нервам.

– Оба наших возлюбленных рождены из тьмы, – сказала Лейла с мягкой улыбкой. – Но я помогла Малику обуздать его желания. Теперь он убивает только тогда, когда вынужден, – и лишь тех, кто этого заслуживает.

Алина вздохнула. Достаточно громко, чтобы привлечь внимание.

Вздох был полон пренебрежения, пропитан презрением.

Я стиснул зубы так сильно, что почувствовал во рту металлический привкус крови. Правда заглушала слова Лейлы – она перекраивала его, ломала под себя, превращая в нечто покорное. Управляемое. Как Кора когда-то поступила с Матиасом. Тот же праведный яд. Та же погибель.

Раскалённая ярость обожгла вены, но я остался неподвижен. Время ещё не пришло. Пока нет.

Я допил остатки вина, потянулся к серебряному колокольчику и резко позвонил.

Служанка тут же вошла. Я указал на пустые бокалы.

– Ещё мадеры. Всем.

Она изящно наполнила каждый бокал и удалилась.

Чтобы заполнить тишину, я заговорил о королеве Виктории – её восхождении, символической власти, глобальном расширении её империи. Я почти не слышал собственного голоса. Я слушал – ждал, – когда Алина снова сыграет свою роль.

И она не разочаровала.

– Итак, – произнесла она, покачивая вино в бокале и не сводя глаз с Лейлы, – что бы ты сделала, дорогая, если бы нашла эти чудодейственные кинжалы?

Её голос был приторно-сладким. Но под этой сладостью таилась гадюка.

Лейла выпрямилась в кресле, принимая вызов так, словно только что вышла на сцену. В её голосе зазвучала непоколебимая убеждённость.

– Я сделала бы мир лучше, – сказала она. – Помогла бы Малику жить без убийств, без голода, который пожирает его душу. Он устал убивать – устал быть тем, кем родился. Мы хотим пожениться. Завести детей. Но мы не можем этого сделать, пока отец этих детей остаётся… чудовищем.

Она размеренно отпила вина, её взгляд стал далёким, задумчивым.

– Я люблю его больше жизни. Моё самое заветное желание – освободить его от проклятия собственного существования… разорвать этот круг убийств и поглощения, иначе однажды он навсегда в нём потеряется.

Вот оно. Подтверждение, которого я ждал.

Лейла ничем не отличалась от Коры. Очередная сладкоречивая спасительница, жаждущая «исправить» тьму. А Малик – он стремительно сдавался. Скоро превратится в такого же жалкого, слюнявого дурака, каким стал Матиас, – лишится клыков, а любовь и милосердие затупят его остроту.

Или того хуже – он пойдёт против меня. Попытается одержать верх.

Взгляд Лейлы блуждал по комнате, а затем вновь остановился на Алине.

– Мой отец, – сказала она, – Охотник за временем. Он всю жизнь изучал кинжалы Солнца и Луны в Анатолии. Он верит, что в них заключён ключ к управлению временем… и возможность переписать саму судьбу.

Я замолчал на полуслове и поднял палец, давая Малику знак молчать. Теперь всё моё внимание было приковано к ней.

Она протянула руки вперёд, словно держала в них нечто священное.

– Настолько они могущественны. Способны разорвать по швам саму реальность – распустить нити, связывающие нас воедино. Я верю, что единственный способ уничтожить тьму – обуздать эту силу. Использовать её во благо.

– Ты действительно в это веришь? – тихо спросила Алина голосом, пропитанным сахаром и тенями.

Лейла кивнула, глаза заблестели от эмоций. По её щеке скользнула одинокая слеза.

– Да.

Я улыбнулся ей – приветливо, задумчиво.

– Какая история, – произнёс я. – Поразительно.

Лейла выпрямилась ещё сильнее, вновь преисполнившись решимости.