Текст книги "Порочные любовники времени (ЛП)"

Автор книги: Сара Сэмюэлс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 37 страниц)

Они были прямо там – Зара, дети и я, – всего в одном вздохе от меня. Я видел солнечные блики в их волосах, слышал смех, когда-то наполнявший мой дом. Но стоило мне протянуть к ним руки, как пальцы проходили сквозь воздух. Всегда совсем рядом. Всегда вне досягаемости.

– Зара, – попытался прошептать я сдавленным голосом, пока душа умоляла её услышать меня.

Но она не слышала.

Она разговаривала с ним – другим Бальтазаром, мужчиной, которым я когда-то был. Они склонились друг к другу, тихо разговаривая так, как могут лишь любовники. А я стоял в стороне словно незваный гость, чужак, призрак, преследующий мгновение, которое когда-то принадлежало мне.

Сожаление безжалостно прорезало мою грудь.

Я пришёл слишком поздно.

Если бы только я вернулся раньше – если бы не потратил столько времени на погоню за местью, не топил себя в выпивке, не хоронил себя в крови, – может быть… только может быть, я сумел бы всё спасти.

Но теперь прошлое застыло. Закрылось для меня. Сцена была навечно расставлена, и на ней продолжала разыгрываться жизнь, в которой для меня больше не было места.

Я больше не был им.

Прошло слишком много времени. Слишком многое было потеряно. А я – кем я стал теперь? Пустой оболочкой? Монстром? Мужчиной, проклятым вечно наблюдать за чужой радостью со стороны, лишённым возможности прикоснуться к свету?

Руки ныли от желания обнять моих детей. Почувствовать тяжесть их маленьких тел в своих объятиях. Прижаться губами к их лбам, прошептать, что я люблю их – что никогда не переставал. Но я знал, что этот миг уже никогда не наступит. Это место было жестокой иллюзией. Совершенным миром, который я уже однажды разрушил.

Моё сердце плакало по Заре.

Я снова попытался заговорить. Рассказать ей всё, чего так и не успел сказать. Что любил её сильнее собственной души. Что никогда не переставал. Что лишь она удерживала меня от окончательного краха.

Но мои губы не произнесли ни слова.

Только тишина.

Только тоска.

И тогда я отвернулся – потому что, останься я там, это уничтожило бы меня.

Я сжал кулаки, запрокинул голову и закричал.

Из груди вырвался первобытный, пробирающий до костей рёв отчаяния и вознёсся к небесам. Он рассёк тишину словно молния, но ни один бог так и не ответил.

– Позвольте мне почувствовать их! – закричал я, и от моего голоса словно задрожал сам ветер. – Позвольте мне обнять моих малышей! Позвольте мне утешить их – всего один раз! Позвольте мне поцеловать жену и вспомнить, что значит жить!

Но ответа не последовало.

Ни божественного милосердия. Ни чуда.

Лишь смех вдали… смех, который когда-то принадлежал мне.

Бессильный что-либо сделать, я смотрел, как они уходят: дети льнули к другому Бальтазару, Фрейя положила щёку ему на плечо, а пальцы Зары переплелись с его пальцами.

Они прошли сквозь меня словно дым.

Их счастье раздавило пустоту в моей груди, втоптав мои мечты в грязь под их ногами.

А я⁠—

Я был ничем.

Не отцом.

Не мужем.

Даже не мужчиной.

Всего лишь тенью.

Запертой среди руин жизни, которую я сам уничтожил.

Внутри меня поднималась ярость – густая, расплавленная, какой я не чувствовал уже много лет. Она обжигала вены, пробуждая ту часть меня, которую я давным-давно похоронил, – военачальника, зверя, разрушителя. Я сжал кулаки, дрожа от усилий не позволить себе окончательно развалиться на части.

Я больше не мог смотреть.

Больше не мог чувствовать.

Если бы я остался там ещё хоть на секунду, то разбился бы на осколки, которые уже невозможно собрать.

Поэтому я отвернулся и, пошатываясь, направился в ближайшую таверну, отчаянно желая утопить свою ярость в чём угодно, лишь бы не в воспоминаниях. Деревянная дверь заскрипела под моей рукой, и я толкнул её, оказавшись внутри, где меня встретили запахи пота, дыма и выдохшегося мёда.

Трактирщик поднял голову, на его лице отразилось удивление – я не знал этого человека.

Наши взгляды встретились.

Он меня видел.

Впервые за весь сегодняшний день кто-то меня видел.

Ну конечно. Те, до кого я отчаянно жаждал достучаться, не могли меня увидеть. Зато какой-то незнакомец с грязными руками и заляпанным мёдом фартуком? Он мог со мной взаимодействовать.

Я бросил на стойку несколько серебряных монет.

– Выпить, – хрипло произнёс я.

Он налил. Я выпил. Потом ещё. И ещё.

Может быть, если я выпью достаточно, боль притупится, тоска утихнет, а воспоминания смоет янтарным огнём. Но сколько бы я ни пил, истина оставалась вырезанной в моих костях⁠—

Я больше не был тем мужчиной, которым когда-то был.

Я был руиной. Жалким ничтожеством. Живым воплощением последствий собственных поступков.

Спустя какое-то время – минуты или часы, я уже не понимал – трактирщик отступил назад и скрестил руки на груди.

– Хватит с тебя, мужик. Ещё даже полдень не наступил. Тебе нужно проспаться.

Грубые руки схватили меня за тунику и стащили со стула. Я почти не сопротивлялся, когда меня потащили к двери и вышвырнули наружу словно ненужный мусор.

Я рухнул в пыль, ладони обожгло болью, а остатки гордости истекали кровью.

И тут – смех.

Передо мной прошли две знакомые фигуры.

Рагнар. Торстейн.

Мои старые братья по оружию выглядели потрёпанными жизнью, а шаги были нетвёрдыми – то ли от выпивки, то ли от слишком многих пережитых сражений.

– Приветствую, старые друзья! – окликнул я их, подняв руку с отчаянной искрой надежды.

Рагнар остановился и нахмурился.

– Ты это слышал?

Торстейн фыркнул, уперев руки в бока.

– Слышал что?

– Не знаю… голос. Будто знакомый.

Торстейн отвесил ему подзатыльник.

– Наверное, у тебя в башке до сих пор визг твоей жены эхом отдаётся. Она с тебя живьём шкуру спустит за то, что всю ночь где-то шлялся.

Рагнар принялся насмешливо двигать бёдрами, выставив руки так, словно сжимал женскую задницу.

– Я знаю, как заставить её обо всём забыть.

Они оба расхохотались и неспешно пошли прочь, а их шутливая перебранка тянулась следом словно последний вздох угасающего костра.

Я сидел в грязи и смотрел, как они исчезают вдали по улице.

Я заставил себя подняться на ноги и, пошатываясь, побрёл к единственному месту, которое всё ещё ощущалось домом.

Всё было именно таким, каким я помнил.

Длинный дом стоял крепкий и прочный, его деревянные балки потемнели от долгих лет под солнцем и дымом. Я построил его собственными руками, и он всё ещё оставался таким же надёжным и крепким. Из дымохода лениво вился дым. Под навесом аккуратными рядами лежали дрова. На склоне паслись козы, их тихое блеяние звучало до боли знакомо.

Я представил их внутри – другую версию себя, того, кто не потерпел поражение, не уничтожил всё. Зару. Детей. Смех у очага. Покой, царивший в доме.

Я опустился на гладкий камень у края тропы, закрыл лицо руками и заплакал.

А затем тот день – день, когда всё изменилось, – нахлынул на меня с беспощадной ясностью.

Запах горящей соломы. Крики. Мои руки, обнимающие безжизненные тела. Моих детей. Их кровь. Море огня, пожиравшее всё, что я построил.

И Зара…

Я винил её.

Чувство вины терзало меня словно дикий зверь. Как я вообще мог её обвинить? Как мог не понять, что сам всё разрушил?

Волны мягко плескались о берег неподалёку, ветер доносил тихое блеяние коз. Когда-то эту мелодию повседневности – музыку обычной жизни – я воспринимал как должное. Я вспомнил, как босиком гонялся за детьми по полям, как мы доили коз, пачкая руки и смеясь.

Теперь… тишина.

Теперь лишь призраки того, что когда-то было.

И вдруг – прикосновение.

Лёгкое. Знакомое.

Я открыл глаза.

Рядом со мной стояла Зара.

Не та Зара из плоти и крови. Не та женщина, чей смех доносился из длинного дома за моей спиной. А моя Зара. Призрак, которого я уже видел. Только на этот раз она казалась более осязаемой и сияющей, словно само солнце увенчало её нимбом.

Она улыбнулась, и словно разошлись тучи.

Она меня видела.

И наконец я мог по-настоящему видеть её.

– Я знаю, что ты скучаешь по ним, – тихо произнесла она, и её голос был словно ветер в сосновых ветвях.

Несколько мгновений я не мог говорить. Горе душило меня. Когда мне наконец удалось обрести голос, он сорвался.

– Я всё испортил. Оттолкнул тебя, когда должен был прижать ещё крепче. Я видел лишь то, чего боялся, и не замечал того, что у меня было. Одно мгновение. Один вдох. И всё исчезло.

Зара кивнула, и в её глазах была та тихая сила, которой я всегда восхищался.

– Всё хорошо, – произнесла она просто, но мягко. – Все мы совершаем ошибки. Но помни: на самом деле ты никогда не одинок.

По моему лицу текли слёзы.

– Для меня всегда была только ты, – прошептал я срывающимся голосом. – Всегда. Тьма с тьмой. Нам было суждено гореть единым пламенем.

Зара протянула руку и провела пальцами по моей щеке, стирая большим пальцем слезу. Её прикосновение было невероятно нежным – невероятно настоящим.

– И мы до сих пор такие, – произнесла она, и в её голосе причудливо сплелись пепел и солнечный свет. – Даже в пустоте. Даже во тьме.

Затем выражение её лица стало жёстким.

– Тебе не следовало гоняться за Алиной, – упрекнула она. – Мы всё делали правильно, Бальтазар. У нашей жестокости была цель. Мы держали её под контролем. Она была оправданна. Мы следовали правилам. А ты – ты побежал за ней. После всех твоих разглагольствований о том, что именно Матиас, её отец, убил наших детей, – как ты вообще мог влюбиться в его дочь?

По позвоночнику пробежал ледяной озноб. Её слова словно цепями обвились вокруг моего сердца. Руки задрожали, и я не осмелился потянуться к ней, потому что знал: стоит мне попытаться, и пальцы пройдут сквозь неё.

К горлу подступил ком.

– Я скучаю по тебе, – прошептал я. – По твоей мудрости. Твоей любви. По всему, что было в тебе. Но ты призрак…

– Я так же реальна, как и ты, – твёрдо произнесла она. – Я всего в нескольких шагах от тебя.

Её взгляд пронзил меня, не дрогнув ни на мгновение. Воздух между нами словно наэлектризовался, как за секунду до удара молнии.

А затем прозвучали её слова – тихие, настойчивые, окончательные.

– Бальтазар, любимый… мы можем всё вернуть. Нашу семью. Наших девочек. Но только если ты заберёшь клинки у Алины. Разве ты этого не хочешь? Разве не хочешь, чтобы мы снова были вместе?

Её голос надломился от мольбы, но в глазах пылала куда более яростная решимость – отчаяние, голод.

– Да, – прошептал я с болью. – Больше всего на свете. Я хочу вернуть их. Хочу вернуть нас.

Она один раз кивнула.

– Тогда слушай меня. Отправляйся в 1990 год. В колледж МакМонт. Там ты найдёшь клинки… и найдёшь Алину. Сосредоточься, Бальтазар. Больше никакой выпивки. Добудь клинки. Верни наших дочерей домой.

Я попытался сопротивляться – отстраниться. Разум всё ещё был затуманен выпивкой и горем. Но её слова пронзали меня словно клинки истины.

– Ты призрак, Зара, – произнёс я, скорее пытаясь убедить самого себя. – Ты ненастоящая. Как я могу во всё это поверить? Что, если это очередная ложь? Очередная погоня, которая приведёт в никуда?

Глаза Зары сузились. В их глубине вспыхнул огонь.

– Я устала от того, что ты мне не веришь, – прошипела она. – Твои дочери стыдились бы тебя. И я… я разочарована в тебе, Бальтазар.

Её голос дрогнул – не только от ярости, но и от любви, которая всё ещё цеплялась за руины того, чем мы когда-то были.

И это выпотрошило меня изнутри.

Моё сердце замерло, когда она отвернулась. Её силуэт один раз замерцал, а затем исчез, оставив после себя лишь пронизывающий холод и тишину, от которой стыла кровь в жилах. Леденящее ощущение поползло вниз по позвоночнику словно поцелуй смерти. Я не знал, что пугало меня сильнее – то, что она исчезла… или то, что могла вернуться.

Я не двигался. Не мог.

С самого утра и до заката я оставался на том же камне, безмолвным стражем жизни, которую потерял. Я наблюдал за ним – другим Бальтазаром, – как он играет с моими детьми, обнимает мою жену и живёт моей счастливой жизнью. Зара возилась руками в земле, ухаживая за садом, её смех звучал словно музыка. Дети с радостным визгом носились вокруг неё.

А когда другой я танцевал с Фрейей, Ревной, Мейей, Тове и Астрид, я поднимал руки и кружился в скорбном танце, вальсируя с призраками, которых видел только я. Я представлял, что их смех предназначался мне. Корчил смешные рожицы, шептал истории о далёких землях, пытаясь украсть хотя бы крошечный осколок того, что когда-то принадлежало мне.

Но это была пытка. И ей не было конца.

Что ещё оставалось мне здесь? Остаться и позволить воспоминаниям выпотрошить меня или броситься в неизвестность, в 1990 год, где, по словам Зары, меня всё ещё ждала судьба?

Ответ прошептал холодный ветер. Если я останусь, раны станут лишь глубже. Но если ринусь вперёд – если найду Алину, если завладею клинками, – возможно, наконец смогу заново перекроить руины собственной жизни.

В ту ночь снег падал словно пепел – мягко, беззвучно. Длинный дом укрыло одеялом безмолвия. Внутри моя семья прижималась друг к другу в тепле и безопасности.

Но снаружи… я стоял один.

Передо мной простирался фьорд, его замёрзшая гладь мерцала под растущей луной словно серебряное зеркало моей боли. Я поднял взгляд к звёздам, грудь сдавило от тоски. Воспоминания вернулись – беспощадные.

День, когда всё сгорело.

День, когда у меня отняли детей.

День, когда тепло Зары навсегда ускользнуло из моих рук.

Их лица мелькали в памяти, очертания постепенно расплывались, растворяясь в дыму. Их смех – мелодия, когда-то наполнявшая наш длинный дом, – теперь был лишь слабым эхом на ветру. А её объятия… я больше не мог их почувствовать, мог лишь изнывать от желания ощутить снова.

Я знал⁠—

Завтра я уйду.

Но сегодня оплачу их в последний раз.

И всё же ноги отказывались двигаться. Я так и стоял, словно изваяние скорби, под неусыпным оком луны.

Я думал обо всём, что могло бы быть.

Обо всём, что должно было быть.

Если бы только я был сильнее. Мудрее. Быстрее.

И тут—

Странный звук. Где-то вдали. Приглушённый. Движение в снегу.

Я прищурился, вглядываясь в склон холма, и передо мной развернулось призрачное видение: фигуры в плащах – шесть, может быть, семь – выступали из снежной пелены словно бесплотные духи. Они двигались целенаправленно, слаженно и безжалостно.

Охотники за временем.

У меня перехватило дыхание.

Я видел это. Ту ночь. Ту самую ночь.

Они спустились к моему длинному дому, высоко подняв горящие факелы, отблески пламени плясали на их жестоких лицах. Один за другим они подносили огонь к дереву. Соломенная крыша занялась. Вспыхнуло пламя. Заклубился дым. Раздались крики.

Крики детей.

Моих детей.

Я рухнул на колени, пока огонь пожирал дом, который я построил собственными руками. Моё сердце разбивалось с каждым воплем, разрывавшим ночную тишину.

И тогда я увидел их. Зара и другой Бальтазар с обезумевшими глазами и оружием в руках бросились к пылающему дому. Другой я набросился на Охотника за временем и вонзил кинжал ему в горло. Кровь брызнула на снег.

А затем—

Из пламени вырвался один из мужчин в плащах, неся на руках маленькое безжизненное тело. Он двигался словно хищник, уносящий добычу, отблески факелов плясали на его лице, глаза были холодными, пустыми, нечеловеческими.

Тове.

Он поднял её словно трофей, насмехаясь над другим Бальтазаром.

Я закричал от отчаяния, но мой сорванный голос ничего не значил в этом призрачном мире.

По щекам хлынули слёзы, бесполезные перед лицом ужаса, который я уже не мог изменить.

И тут краем глаза я заметил движение.

Появился мужчина. Худощавый. Неприметный. Хрупкий.

Не Охотник за временем.

На нём были очки, и здесь он выглядел совершенно неуместно – скорее учёный, чем воин, словно случайно забрёл из библиотеки прямо на поле боя. Он не нападал и не вмешивался. Он крался сквозь царивший вокруг хаос с какой-то определённой целью.

Я последовал за ним сквозь кружащий снег, мои призрачные шаги не оставляли следов на земле.

Он остановился.

Из-под снежного холма донёсся слабый плач.

Он рухнул на колени и принялся лихорадочно разгребать сугроб. И тогда из-под снега показалось лицо.

Фрейя.

Моя Фрейя.

В крови, дрожащая, но живая.

Она захныкала и потянулась к мужчине, а он крепко прижал её к себе, заключив её крошечное тельце в объятия. Не сказав ни слова, он развернулся и исчез в ночи, прочь от пылающих руин моего прошлого.

Я застыл.

У меня перехватило дыхание.

Колени подкосились.

– Моя Фрейя… – выдавил я, и её имя сорвалось с губ словно молитва. – Она… она выжила.

Из самой глубины моей души вырвался вопль – мучительный крик неверия, облегчения и надежды, которую я уже много лет не осмеливался испытывать.

Всё это время я считал её мёртвой.

Единственным доказательством был забрызганный кровью башмачок, погребённый в сугробе. Детский башмачок. Этого оказалось достаточно, чтобы навсегда оставить её лишь в воспоминаниях. И всё же… она выжила.

Я поднял взгляд к ночному небу, слёзы обжигали щёки, и прошептал благодарность звёздам за то, что они пощадили одну из моих дочерей, за Фрейю.

Мою Фрейю.

Последнее биение сердца моей потерянной семьи.

Её забрали в ту роковую ночь – вырвали из нашего дома под полной луной. И теперь, по какой-то невероятной прихоти судьбы, я знал, что она жива.

Мужчина, нёсший её, вдруг замер на полушаге, словно почувствовал моё присутствие. Медленно обернулся. Наши взгляды встретились.

Его взгляд пронзил меня насквозь – холодный, расчётливый, с нечеловеческой неподвижностью.

Он был не просто человеком.

В нём скрывалось нечто ещё. Нечто более тёмное. Разум, отточенный тайнами и тенями. По коже побежали мурашки. Инстинкты кричали об опасности. Но прежде чем я успел пошевелиться, он исчез.

Видение растворилось.

Я снова остался один в безмолвной ночи, пока снежинки лениво опускались на землю.

Но внутри меня что-то изменилось.

В груди вспыхнул единственный уголёк надежды. Фрейя была жива.

Кто её забрал? Где она теперь?

Ответов у меня не было. Но я знал, что должен сделать.

Моих дочерей больше не было.

Моя жена стала призраком.

Моё наследие было уничтожено огнём и предательством.

Но теперь – теперь появился шанс всё вернуть.

Зара сказала, что клинки способны вернуть их – кинжалы Солнца и Луны, обладающие силой пронзать границы времени. Я найду их. Я завладею ими.

Даже если ради этого придётся пролить кровь.

Даже если ради этого придётся выследить Алину и убить её.

Каким же глупцом я был, позволив страсти ослепить меня. Прикоснуться к дочери человека, убившего моих детей. В её венах течёт кровь Матиаса.

Больше никакого милосердия.

Никаких колебаний.

Только месть, подпитываемая яростью.

Я шёл за Алиной, и ни одна сила ни на земле, ни за её пределами не остановит меня на пути к возвращению моей семьи.

И к тому, чтобы навсегда уничтожить наследие Матиаса.

ГЛАВА 29

БАЛЬТАЗАР

Когда я прибыл в 1990 год, я возненавидел в нём абсолютно всё.

Визжащие машины, несущиеся по асфальтированным дорогам. Кричащие неоновые вывески. Непрерывное гудение электричества в воздухе. Этот мир был шумным, стремительным, пустым – совершенно чуждым всему, что я когда-то знал. Люди тоже вызывали у меня отвращение – вечно чем-то отвлечённые, ничего не замечающие вокруг. Это время было не для меня. Мне здесь не было места.

Я бродил по городу, наблюдая и приспосабливаясь. Мир казался лихорадочным сном – холодный металл, пластик, экраны и полное отсутствие неба в их глазах.

А потом я нашёл его.

Колледж МакМонт.

Владения Алины.

И там была она – моя жалкая Алина.

Я замер как вкопанный.

Она шла через университетский двор с царственной грацией, и казалось, сам мир расступался перед ней. Рядом увивались двое молодых мужчин с охапками книг в руках и обожанием в глазах. Она рассмеялась чему-то, что сказал один из них, и этот звук донёсся до меня словно отравленный мёд.

При виде неё во мне вспыхнуло нечто яростное.

Я шагнул вперёд, и грудь взорвалась болью.

Обжигающая боль пронзила рёбра. Я судорожно вдохнул и отшатнулся, вцепившись в рубашку, когда колени подогнулись. Перед глазами всё поплыло. Дыхание перехватило.

Я умирал.

Что происходило?

Я лихорадочно огляделся. Люди проходили мимо, ничего не замечая, их лица сливались в безразличные пятна. Поднялась паника – густая, удушающая. Я попытался закричать – позвать Алину, – но из горла вырвался лишь хриплый стон.

Она уходила, ничего не замечая, к краю университетского городка. Я тянул к ней руки, пальцы хватали пустой воздух. Конечности дрожали.

Я отнимал жизни. Питался чужой болью. Я должен был быть неуязвим. Так почему же теперь я разваливался на части?

Мир перед глазами сузился до тёмного тоннеля.

И тут – тень.

Из мутной пелены выступила исполинская фигура, отбрасывая в угасающем свете длинный, костлявый силуэт. Он стоял неестественно неподвижно, словно мир двигался вокруг него, но не вместе с ним.

Он был высоким – неправдоподобно высоким – и измождённым, с неестественно длинными конечностями и потусторонним присутствием. Кожа слишком плотно обтягивала кости, а губы растянулись в нечто среднее между оскалом и ухмылкой.

Но именно его глаза заставили меня оцепенеть.

Серые. Холодные. Бездонные.

Словно грозовые тучи, готовые вот-вот разразиться бурей.

Они смотрели прямо на меня – не с любопытством, а словно предъявляя на меня свои права.

Я не мог пошевелиться.

Не мог говорить.

Мог лишь смотреть в эти глаза, пока нечто древнее и опасное заглядывало прямо в пустоту моей души.

Когда он двинулся ко мне, удушающий ужас окутал меня словно саван. Я дышал часто и неглубоко, каждый вдох грохотал в ушах словно военные барабаны. Я хотел бежать, но не мог. Нечто невидимое приковало меня к месту, удерживая в плену.

Это был не просто страх – это была сила. Древняя. Неоспоримая.

Я закрыл глаза, сдаваясь охватившему меня бессилию.

Когда я осмелился открыть их, он всё ещё смотрел на меня. Уголок его рта приподнялся в усмешке – мрачно-забавляющейся, омерзительно довольной. Затем, не произнеся ни слова, он развернулся и зашагал прочь с видом самодовольного превосходства, оставив после себя густой шлейф ужаса и презрения.

Боль не прекращалась.

Я согнулся пополам, схватившись за живот, а мучительная боль извивалась внутри словно огненная змея.

– С вами всё в порядке? – воскликнула молодая женщина, бросившись ко мне. – Вызвать скорую? Вы можете дышать? Вы подавились?

Я с гортанным рычанием отшвырнул её руку.

– Уйди с дороги! Мне не нужна твоя помощь!

Но она даже не вздрогнула.

Она твёрдо стояла на месте, в глазах пылала решимость.

– Вы меня не тронете.

Во мне вскипела ярость, и прежде чем я успел себя остановить, я позволил ей увидеть, кем являлся на самом деле. Позволил маске соскользнуть – обнажил зверя под человеческой кожей, монстра, сотканного из теней и мести.

Кровь отхлынула от её лица. Она отступила на шаг, дрожа всем телом.

– Я… я не желаю вам зла, сэр, – прошептала она.

– Не называй меня «сэр»! – взревел я.

Она бросила взгляд на парк через дорогу.

– Давайте я помогу вам дойти до той скамейки, – тихо произнесла она, указывая рукой. – Вам явно очень больно.

Её доброта ошеломила меня. Почему она всё ещё пыталась помочь, увидев моё истинное обличье?

Но боль была слишком сильной. Тело сотрясалось с каждым судорожным вдохом. Сейчас было не до гордости.

Я схватил её протянутую руку и позволил ей помочь мне перейти улицу. Под ногами прохладой ощущалась трава, края мира расплывались перед глазами, когда я рухнул на старую, потрёпанную скамью.

– Воды, – прохрипел я. – Мне нужна вода.

Она полезла в большую громоздкую сумку, висевшую у неё на боку, и достала кричаще-розовую с фиолетовым ёмкость, украшенную причудливыми узорами, с торчащей сверху узкой полой трубочкой.

– Вот, – сказала она, протягивая её мне.

Я инстинктивно отшатнулся.

– Что… это?

Она рассмеялась легко и беззаботно.

– Это бутылка для воды, глупенький. В ней вода.

Я нерешительно взял её и повертел в руках. Ничего подобного мне прежде держать не доводилось. Такая лёгкая. Такая податливая. В ней не было ни холодной тяжести железа, ни знакомой шероховатости глины, ни гладкости отполированного рога. На ощупь она казалась чужеродной – скользкой и почти… хрупкой. И всё же она не трескалась и не ломалась. Она была прочной каким-то совершенно непонятным мне образом.

Боль притупилась, когда любопытство взяло верх. Я осторожно сжал ёмкость и удивлённо замер, почувствовав, как она поддалась под пальцами.

Девушка постучала пальцем по узкой трубочке.

– Такое чувство, будто вы никогда раньше не видели бутылку для воды. Как такое вообще возможно?

Я не ответил. Лишь поворачивал бутылку из стороны в сторону, слушая, как внутри тихо плещется жидкость, словно спокойный прилив.

– Нужно пить через трубочку. Вот так. – Она забрала бутылку, обхватила трубочку губами и сделала глоток. Затем с лёгкой улыбкой протянула её обратно.

Я повторил за ней. В рот хлынула прохладная безвкусная вода.

Но она была совсем не похожа на родниковую. В ней не было ни насыщенной чистоты талой ледниковой воды, ни минерального привкуса воды из глубокого колодца. Это… это было нечто иное. Пустое. Обеззараженное. Безжизненное. Словно сама ёмкость лишила воду всякого характера. Она утолила жажду, но не принесла никакого удовольствия.

Я вернул бутылку, покачав головой.

Она нахмурилась.

– Вам не понравилось?

– Не в моём вкусе, – пробормотал я.

Боль снова нахлынула с прежней силой, теперь уже ничто не отвлекало меня от мучений. Я хотел исчезнуть – испариться – сделать что угодно, лишь бы выбраться из этого места, из этого времени.

В памяти вспыхнул образ того незнакомца рядом с Алиной, вновь разжигая мою ярость. Кто он такой? Почему не позволил мне приблизиться к ней? В нём было что-то неестественное, словно он принадлежал этой странной эпохе так, как я никогда не смогу.

Ярость бурлила в крови, переплетаясь со страхом и растерянностью. Я терял контроль.

– Сэр? – раздался тихий голос.

Я резко вернулся к реальности. Девушка всё ещё была рядом, с тревогой глядя на меня.

– Сэр, вам нужна помощь? Что вам нужно?

– Меня зовут не «сэр»! – взревел я, и крик вырвался из самого горла. – Я Бальтазар!

Она даже не вздрогнула. Вместо этого улыбнулась – улыбнулась, чтоб её.

– Какое могущественное имя, – весело произнесла она. – А я Скарлетт.

Спокойствие в её голосе на мгновение лишило меня дара речи. Мне хотелось осыпать её оскорблениями, растоптать эту невозмутимую доброту, но я не мог. Меня слишком ошеломляло её спокойствие, а боль поглощала все силы.

Затем она склонила голову набок.

– Вам есть где остановиться?

Я рухнул, колени с глухим стуком ударились о траву. Лёгкие отказывались наполняться воздухом.

– Я найду, где остановиться, – выдохнул я. – Просто… мне нужна минута.

Скарлетт опустилась рядом со мной на колени. Её взгляд смягчился, но выражение лица оставалось непроницаемым – в нём поровну смешались жалость и решимость.

– Вам необязательно справляться с этим в одиночку, – сказала она. – Позвольте мне помочь. Пойдёмте ко мне. Там вы сможете отдохнуть.

Я замешкался, во мне вспыхнула гордость.

Но боли было плевать на гордость.

– Ладно, – прошептал я, чувствуя, как стыд обжигает горло. – Веди.

Она кивнула и помогла мне подняться. Я пытался взять себя в руки, пока она вела меня по запутанному лабиринту городских улиц – настолько неестественных, настолько искусственных. Следом за ней я поднялся по узкой лестнице из крошащегося бетона, и каждый шаг отдавался в костях словно отсчёт времени до чего-то, чего я пока не понимал.

Её квартира находилась на четвёртом этаже обветшалого дома в районе, насквозь пропитанном отчаянием. Снаружи здание выглядело как очередной разлагающийся пережиток этой эпохи – серые стены, треснувшие окна, исписанный граффити кирпич, словно кто-то покрыл его проклятиями. Но внутри…

Внутри всё оказалось гораздо хуже.

Отдельный мир – и до жалости убогий.

Стены носили на себе следы многолетнего запустения, краска отслаивалась бледными ломкими пластами. Полы были истёрты, исцарапаны и покрыты пятнами. Занавески висели словно призраки самих себя – выцветшие, рваные, сдавшиеся под натиском времени.

– Давайте я вам всё покажу, – с улыбкой сказала Скарлетт, не замечая отвращения, исказившего моё лицо. Она взяла меня за руку и повела из комнаты в комнату, не подозревая, что я едва сдерживаю желание сбежать.

Гостиная была до отказа забита книгами, одеждой и всякими безделушками, беспорядочно сваленными по углам. Мебель выглядела так, словно её собрали на поле боя – потёртая, просевшая, совершенно не сочетающаяся друг с другом. Диван, на который мне предложили сесть, ощущался подо мной словно умирающий зверь. Потёртые до нитей коврики прикрывали отдельные участки пола, будто пытались скрыть повреждения под ними.

В одном из углов притулилась крошечная кухня, её бытовые приборы гудели словно разъярённые пчёлы. Единственным предметом, выглядевшим хоть сколько-нибудь целым, была кровать, но даже она казалась измученной долгими годами использования.

Я огляделся, не веря своим глазам. Вот так теперь живут люди? По собственной воле?

Когда-то я спал в кроватях, задрапированных бархатом, пировал под хрустальными люстрами, купался в каменных ваннах, достаточно огромных, чтобы в них можно было утонуть. А теперь… это. Грязная коробка в гниющей башне.

Скарлетт не заметила моего презрения.

– Пожалуйста, устраивайтесь, – сказала она, указывая на бугристый диван. – Вы, наверное, умираете с голоду. Хотите мак-н-чиз?

Я моргнул.

– Мак? Кто такой Мак?

Она расхохоталась, и её смех прозвучал словно солнечный свет, прорвавшийся сквозь тучи.

– Это не «кто», а «что». Макароны с сыром. Паста.

– А. Паста. – Я кивнул. Теперь я понял – более-менее.

Она достала накрытую миску из белого ящика для хранения продуктов – возможно, ледника – и сняла с неё тонкую плёнку. Затем открыла небольшой чёрно-серебристый шкафчик и нажала кнопку.

Как только машина засветилась и загудела, я вздрогнул.

Скарлетт обернулась, явно забавляясь.

– Расслабьтесь. Это всего лишь микроволновка. Я вчера приготовила макароны с сыром, – усмехнулась она. – Обещаю, они вас не убьют.

Я скованно кивнул, пытаясь скрыть растерянность. Микроволновка. Ещё одно странное слово этой непостижимой эпохи.

Раздался звонкий сигнал, и она достала миску, над которой теперь поднимался пар, положила туда металлическую вилку, а затем оторвала лист от висевшего рулона тонкой бумаги.

– Вот, держите, – бодро сказала она, протягивая мне миску. – И салфетка. Простите, ничего более изысканного у меня нет.

Я уставился на макароны, плавающие в ярко-оранжевой жиже. На вид это напоминало расплавленный воск или отходы какого-то алхимического опыта. И всё же я взял вилку, осторожно потыкал ею в эту массу и, закусив губу, попробовал.

Вкус был… химическим. Неестественно бархатистым. Густым, приторным и пугающе однородным. Тело инстинктивно воспротивилось. Меня передёрнуло, я отодвинул миску и вытер рот.