Текст книги "Последний шанс (ЛП)"
Автор книги: Сара Грандер Руиз
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
Когда Рэйн кончает, я не слышу, произносит ли она моё имя. Она сжимает меня своими бёдрами так сильно, что я вообще ничего не слышу.
Глава 21
Рэйн
Когда я, наконец, прихожу в себя после лучшего оргазма, который у меня когда-либо был, то понимаю, что практически раздавила бедного Джека.
– Прости меня ради Бога, – говорю я, разведя колени в стороны и освободив его от своего смертельного захвата.
Джек садится и смотрит на меня сверху вниз.
– Сейчас ты заберёшь свои слова назад.
Выражение его лица заставляет меня рассмеяться.
– Я серьёзно! – говорит он.
Он взъерошивает мои волосы, и теперь они выглядят ещё более дико, чем мгновение назад.
– Забери назад свои извинения. Мне они не нужны.
– Хорошо-хорошо, я их забираю.
– Спасибо, – говорит он.
– А теперь иди сюда, – говорю я, освободив ему место, чтобы он мог лечь со мной на диване.
Он проводит пальцем вниз по моему боку.
– Ты абсолютно невероятная.
– Как ты можешь такое говорить? Я ничего не сделала.
– О, ты много что сделала, ciaróg, и мне всё очень понравилось.
Я провожу рукой по воротнику его рубашки.
– Может быть, ты уже снимешь это?
– Тебе не нужен перерыв?
– Это и есть перерыв, и он закончился.
Он смеётся, после чего целует меня в нос и выпрямляется, чтобы стянуть рубашку.
Я замечаю множество татуировок, которые не видела раньше. Я обвожу пальцем контуры розы в нижней части его живота. А когда мой взгляд падает на татуировку, которая располагается выше, я не могу не рассмеяться.
– Это кот-астронавт?
– Слишком странно?
Я качаю головой, не в силах отвести от него взгляд. Этот мужчина само воплощение красоты – яркий и такой сладкий.
– Идеально.
Над котом-астронавтом набита змея. Моя рука перемещается к его груди, где по бокам изображены два пистолета, сложенные из пальцев и направленные друг на друга.
Мои руки двигаются вниз по его груди и останавливаются на боку.
– Джек.
– Хм-м-м?
– Это что – бублик с крыльями от самолёта?
– Это бублик-самолет.
Я смотрю на него и разражаюсь смехом.
– Даже не смей надо мной смеяться, ciaróg, – говорит он.
– Почему нет? Что ты со мной сделаешь за это?
– О, у меня целый список того, что я хочу с тобой сделать.
– Это длинный список?
– Невозможно длинный.
Я тяну за поясные петли его джинсов.
– Сообщаю тебе, что позже я собираюсь пристально изучить все твои татуировки.
– Это именно тот тип развлечений, который мне нравится.
– А мне нравятся такие развлечения, когда ты лежишь голым на диване, – отвечаю я.
Джек смеется, но вместо того, чтобы притянуть меня к себе, как я того ожидаю, он поднимает меня и закидывает себе на плечо.
– Ни за что, ciaróg. Я не буду тебя сегодня трахать.
Он относит меня в спальню, кладёт на кровать, и я чувствую расстройство.
– Нет?
Джек встаёт между моих ног и запускает пальцы мне в волосы. Когда он находит мои глаза, то наклоняется и целует меня.
– Но я бы очень хотел с тобой переспать, – говорит он. – Если ты не против…
– Я не против. Я очень даже «за».
Он смеется, после чего захватывает рукой мой подбородок и наклоняется ближе.
– И я был бы более чем счастлив трахнуть тебя в следующий раз. Может быть, даже на моём столе. Но сейчас, я не хочу торопиться. Я хочу, чтобы тебе было комфортно. Я хочу насладиться каждым твоим дюймом.
Я подавляю смешок, а Джек прищуривается.
– Даже не смей…
– Где-то я это уже слышала, – шепчу я.
– Ciaróg.
– Прости-прости, – говорю я. – Продолжай.
– В общем, – говорит он. – Я не думаю, что "трахаться" это подходящее слово.
– А как бы ты это назвал?
– Думаю, проще тебе показать, – говорит он.
– Так покажи.
Когда Джек целует меня, тот быстрый темп, в котором мы двигались в гостиной, сменяется чем-то более тягучим. Я полностью его раздеваю, и когда его кожа касается моей, и нам больше ничего не мешает, я испытываю новый, совершенно иной вид удовольствия.
И хотя это наш первый раз, я не чувствую себя неловко и не переживаю о том, что будет дальше. Когда я смотрю на Джека, я вообще ни о чем не переживаю. Словно ничего больше не существует.
Он давит на меня всем своим весом и медленно целует, словно у нас с ним есть всё время этого мира. И от его прикосновения Вселенная у меня в голове сжимается до одной единственной звезды. Каждое его движение неторопливое и внимательное. Я наслаждаюсь каждой мелочью. Ощущением от его волос между моими пальцами. Тем, как он смотрит на меня, когда натягивает презерватив и медленно входит в меня. Звуком его дыхания у себя в ухе.
Он задерживается везде, и теперь я понимаю, что он пытался мне объяснить, сказав, что не хочет меня трахать. Потому что это совсем не похоже на то, что произошло в гостиной. У меня никогда не было такого секса. Во всём этом акте как будто нет конечной цели. Вся суть в ощущениях. Меня и раньше касались в этих местах, но не так. Я была средством для того, чтобы кончить, но я никогда не была всем. Именно так ощущается занятие любовью. И я вдруг понимаю, что никто никогда не делал со мной этого раньше.
Он замирает и заводит прядь волос мне за ухо.
– Ты в порядке, ciaróg? Ты плачешь.
– Просто я чувствую, – говорю я. – Это хорошие чувства. Так здорово просто чувствовать и не думать.
Я провожу по тату ласточки на его плече.
– Наверное, мои слова звучат бессмысленно.
– Я прекрасно тебя понимаю. Ведь я чемпион по части бесполезных раздумий.
Когда я начинаю смеяться, слёзы расходятся не на шутку и начинают стекать по моим щекам.
– О, Боже. Мне так стыдно, – говорю я.
Я вглядываюсь в его лицо в поисках хотя бы намёка на раздражение и ничего не обнаруживаю.
– Чувствуй, что хочешь, – говорит он.
Его голос у меня в ухе звучит как лучший секрет, который принадлежит только мне.
– Но если ты почувствуешь, что тебе что-то не нравится, говори мне, ладно?
Я киваю.
– Хорошо.
Он стирает мои слёзы, хотя они всё подступают.
– Мне нравится, что ты столько всего чувствуешь. Я люблю это в тебе больше всего.
– А что ещё ты во мне любишь? – говорю я и притягиваю его ближе. – Не останавливайся. Пожалуйста.
Он снова врезается в меня и опускает голову так, что его нос касается моего.
– Я люблю твои веснушки, – говорит он. – Люблю твой голос.
Он целует меня в губы, в шею, а затем шепчет мне на ухо:
– Люблю звуки, которые ты издаёшь. Люблю то, как ты выглядишь, когда кончаешь. Люблю быть внутри тебя.
"А меня?" – думаю я. "Ты любишь меня?"
Я не спрашиваю его, потому что я, похоже, знаю. Я чувствую это по тому, как он целует меня, по тому, как его пальцы гладят меня по волосам, по ритму его дыхания и по размеренному неспешному темпу, в котором он двигается вместе со мной. Интересно, понимает ли он, что я его люблю, потому что это так.
Только я не уверена, что это имеет значение. Потому что как бы мне ни нравилось здесь, я не могу остаться. Я и так уже чувствую боль у себя в груди. Это напоминает синяк, который должен появиться, но ты его пока не видишь.
Когда я снова кончаю, я не могу понять, разваливаюсь ли я на кусочки или становлюсь цельной. Все те части меня, которые напоминали расстроенные струны, как будто обретают своё место. А, может быть, они всё же не были расстроены? Может быть, я просто слушала другую тональность – ля-минор вместо до-мажора? Может быть, я всё-таки играю правильные ноты, но просто начала не с того места? И весь этот диссонанс вызван тем, что я пыталась играть чужую песню.
Когда Джек тоже кончает, он утыкается мне лицом в шею, и я прижимаю его к себе как можно ближе. Я держу его и не отпускаю до тех пор, пока он не замирает. Я держу его и не отпускаю, пока наши дыхания не замедляются. Я держу его и не отпускаю, пока одно мгновение не сменяется следующим.
Я не хочу отпускать.
Затем мы лежим в тишине, а Джек следит взглядом за своим пальцем, который движется по моему обнаженному плечу. Интересно, о чём он думает? Он бормочет что-то себе под нос, словно пытается сосчитать веснушки, которых касается его палец.
Наконец, он поднимает на меня глаза.
– Куда ты отправишься?
– Хм-м?
– Когда уедешь из Коба.
– О.
Я уже задавалась вопросом о том, когда мы поднимем эту тему.
– Думаю, в Вену.
– Не в Голуэй?
– Не думаю, что он может сравниться с Кобом, – говорю я.
– Почему в Вену?
Потому что это далеко отсюда, и мне нужно уехать как можно дальше от тебя и этого места, иначе я не смогу этого сделать.
– Это очень музыкальный город.
– И… когда ты думаешь отправиться туда?
– Когда закончатся мои двенадцать недель, в апреле. Мы же договорились.
Джек какое-то время молчит.
– Это очень великодушно с твоей стороны, – говорит он. – Но у тебя есть всё, что тебе нужно, и ты сделала для паба всё, на что я надеялся. Я не хочу тебя здесь задерживать. С моей стороны было бы эгоистично просить тебя остаться, если тебя здесь больше ничего не держит.
Его рука движется вверх и вниз по моей руке пока он говорит.
– Тебе нужно наверстать все те приключения, что ты пропустила из-за того, что застряла в этом глупом пабе вместе со мной.
– Не знаю. Думаю, я могу отнести эту ситуацию к одному из своих приключений.
– Надеюсь, это было хорошее приключение, – говорит он.
– Одно из лучших.
Я задумываюсь о новом походном чехле, MIDI-клавиатуре и микрофоне. Задумываюсь о новом комбике, рюкзаке и зарядке для телефона. О своей старой гитаре и ножном тамбурине. Я вернула себе свою жизнь. Я должна быть этому рада и… я рада. Я с нетерпением жду, когда смогу увидеть новые места и встретить новых людей. Когда снова вернусь к музыке. Я скучала по тому ощущению, когда не знаешь, что принесёт новая неделя.
Я хочу, чтобы он попросил меня остаться, потому что хочу, чтобы он хотел, чтобы я осталась. Но я также не хочу, чтобы он просил меня об этом, потому что знаю, что не смогу. Я люблю паб, но я не хочу работать там вечно. Я люблю Коб, и "Ирландца", и Джека, но я не могу бросить путешествия. Я не могу представить для себя обычную жизнь. Что если я останусь и начну ненавидеть место, которое я люблю? Ненавидеть его?
Не думаю, что я смогу это вынести.
– Клара улетает в Бостон в понедельник днём, – говорю я. – Так что я, наверное, поеду через неделю после неё.
– Хорошо, – говорит он.
Мы снова замолкаем. Я обвожу пальцем каждую из его татуировок, сначала их контуры, а потом каждую деталь.
– Сколько у тебя татуировок? – спрашиваю я.
Он хмыкает, ненадолго задумавшись.
– Понятия не имею. Я уже сбился со счёта.
Татуировка, изображающая выключатель, привлекает моё внимание. Она гораздо более выцветшая, чем все остальные. Линии нечёткие.
Я провожу пальцем по надписи в нижней части выключателя.
– «Отвали», – бормочу я, прочитав слова.
Когда я поднимаю глаза на Джека, он задумчиво смотрит на меня.
– Это моя первая татуировка, – говорит он. – Я набил её сам с помощью одной из маминых швейных игл, когда мне было четырнадцать. Чертовски глупо. Это чудо, что я не занёс себе заразу. Если бы Шона узнала об этом, сомневаюсь, что она взяла бы меня на обучение. Чёрт, она была бы в ярости, если бы узнала об этом сейчас.
Он прищуривает глаза.
– Так что лучше не рассказывай Рошин.
– Со мной твой секрет в безопасности, – говорю я.
Он смеется, а затем поворачивается ко мне лицом.
– Не могу поверить, что я вообще смог это сделать. Сейчас я не могу делать татуировки даже при должной санитарной обработке. Я не могу делать татуировки даже при чрезмерной санитарной обработке.
– Ты набил её из-за необходимости включать и выключать свет во время навязчивых мыслей?
– Думал, что мне станет лучше, если я попрошу их отвалить от меня.
Он вздыхает.
– Но, знаешь, лучше не стало.
Я перевожу взгляд на татуировку в виде ножниц на его предплечье, а затем на кинжал на шее.
– У тебя поэтому набиты ножницы и кинжал?
Он проводит рукой по волосам.
– Да. Мне казалось, что так я беру контроль в свои руки, но…
Он замолкает и снова проводит рукой по волосам.
– Мартина, мой психотерапевт, говорила, что мне нужно принять то, что я не контролирую навязчивые мысли, и это нормально.
– Она похожа на очень умного психотерапевта, – говорю я.
– Так и есть.
Он отводит взгляд и смотрит на свой палец, которым ведёт по моей ключице.
– Вообще-то, я решил снова начать её посещать.
– Джек, это прекрасно.
– С тобой легче.
Я смеюсь.
– Со мной? Каким образом из-за меня тебе легче начать ходить к своему психотерапевту?
Он берёт мою руку и целует её, а затем переплетает свои пальцы с моими и прижимает мою руку к своей груди.
– С тобой я чувствую себя нормальным.
– Потому что это нормально.
– Да, но…
Он вздыхает.
– Не со всеми я чувствую себя таким образом. Нина и Олли… если бы они знали, насколько всё плохо, они бы начали доставать меня разговорами о терапии до тех пор, пока я бы не сдался, независимо от того, готов я к этому или нет. Они бы сделали из моего отката целую проблему. И да, я думаю, это проблема, но это моя проблема. И ещё это… часть моей жизни. Это не нормально, но это нормально для меня. И с тобой я чувствую себя абсолютно нормальным.
– Это нормально.
Наступает долгая пауза прежде, чем он снова начинает говорить:
– Могу я у тебя кое-что спросить?
– Конечно.
– Ты, правда, имела это в виду, когда сказала, что сыграешь свою песню в пабе?
Я не совсем понимаю тот взгляд, который он на меня бросает. Он полон надежды и мольбы, и я не хочу его разочаровывать.
– Да.
– В среду? Ты смогла бы сделать это в среду?
– Не вижу причин для отказа.
Хотя от самой этой мысли меня начинает тошнить.
Джек широко мне улыбается, но затем его улыбка исчезает.
– Я знаю, ты надеялась, что я набью тебе татуировку перед отъездом.
– Джек, всё в порядке.
– Я собираюсь проработать это во время терапии. В прошлый раз я даже не пытался, но… Я скучаю по этому. Просто я не успею подготовиться до твоего отъезда. Но я очень хочу однажды набить тебе твоего жука, – говорит он. – Может быть вот… здесь, – говорит он и целует меня в шею в том месте, где мне особенно щекотно.
Я перекатываюсь на бок и пытаюсь высвободиться, но он прижимает меня к себе. Я утыкаюсь лицом ему в шею, и некоторое время просто слушаю ритм его дыхания, думая о том, что очень скоро останемся только я и моя гитара. Именно этого я и хотела, уезжая из Бостона. Именно этого я и хотела, когда в первый раз вошла в "Ирландец". Так почему я чувствую себя так, словно хочу большего в этой жизни? Я хочу всё сразу. Я хочу путешествовать и играть музыку. Но я также хочу дом и семью. Я хочу постоянно видеть что-то новое, но в то же самое время, я хочу найти место, которое будет мне знакомым и будет ощущаться как часть меня.
Я не хочу чувствовать сейчас эту боль в груди. Я провела столько времени, чувствуя себя разбитой. Я не хочу испортить это мгновение, думая о том, что будет дальше. Потому что, когда я рядом с Джеком, я чувствую себя чудесно. Благодаря ему я чувствую себя как дома в этом теле. В своих не совпадающих носках и потрёпанных коричневых ботинках с красными выцветшими шнурками. В его худи и его перчатках. И совсем без одежды. Рядом с Джеком я чувствую себя дома, и я чувствую себя собой. Вместе со своей музыкой, бессвязными словами и оплошностями. Я не знаю, смогу ли я забрать с собой это ощущение, но на случай, если оно останется здесь вместе с ним, сейчас я решаю полностью в него погрузиться.
Я не хочу отпускать.
Но я знаю, что раньше, чем мне бы хотелось, у меня не останется выбора.
***
Утром в понедельник мы с Джеком отвозим Клару в аэропорт. Я стою рядом с ней, пока она регистрируется на рейс, а затем мы останавливаемся перед входом в зону досмотра, чтобы попрощаться.
– Я, правда, буду очень скучать, Рэйни, – говорит Клара.
– Я тоже буду по тебе скучать. Но ты собираешься надрать задницу медшколе, поэтому я отпускаю тебя ради хорошего дела.
Она смеется.
– Ага, посмотрим. В случае чего я могу стать живой статуей. Это будет мой запасной вариант.
– Я бы не стала на это рассчитывать, – говорю я. – И тебе не нужен запасной вариант
– Спасибо, – говорит она.
– Иди, пока я не начала плакать, – говорю я.
Но это не помогает, потому что, когда я замечаю, как Клара вытирает слёзы под глазами, я начинаю смеяться и плакать.
– Ох! – говорит она, подняв лицо к потолку, чтобы сдержать слёзы. – Ты заразила меня своей чувствительностью.
В последний раз крепко обняв Клару, я наблюдаю за тем, как она исчезает среди охраны, а затем выхожу наружу, чтобы найти Джека.
– Ты в порядке? – спрашивает Джек, когда я со вздохом проскальзываю на пассажирское сидение.
– Думаю, да.
Он тянется ко мне, сжимает мою ладонь, после чего отпускает её, чтобы тронуться с места. Интересно, когда я буду улетать, он зайдёт со мной внутрь, как я сделала это с Кларой? Будет ли стоять рядом со стойкой регистрации? Или высадит меня у обочины и попрощается безо всяких церемоний? Я пытаюсь представить это, но не могу. Он должен, по крайней мере, выйти из машины, чтобы помочь мне выгрузить мои вещи, хотя мне и не нужна помощь. Я и раньше носила всё сама и продолжу делать это дальше.
Хотя было бы неплохо, если бы мне немного помогали. Какие-нибудь люди в новых местах.
Джек, должно быть, чувствует, что я смотрю на него. Он смотрит на меня в ответ и улыбается.
– Я слышал, что в Вене классные уличные художники, – говорю я. – Очень много сюрреализма.
– Правда?
– О, да, – говорю я. – Некоторые из них по-настоящему странные. Дерзкие. В буквальном смысле.
Он бросает на меня взгляд, после чего снова переводит его на дорогу.
– А вот на это я хотел бы посмотреть.
Я ничего не говорю. Вместо этого я наклоняюсь вперёд, включаю музыку погромче и начинаю представлять, как бы это было, если бы он поехал со мной. Мы могли бы исследовать весь город, если бы захотели. Я бы таскала его за собой по всем закоулкам в поисках самого странного искусства, которое только можно найти. Он, наверное, заставил бы меня потерять терпение. Он бы замечал что-то, что не видел никто другой, одинокий носок или ещё какую-нибудь уродливую вещь, которую выбросили, и нам пришлось бы останавливаться, чтобы он мог разглядеть в этом красоту. Я бы ходила туда-сюда вдоль квартала, а он бы сидел на лавочке или на обочине дороги, делая быстрый набросок. То же самое происходило во время наших многочисленных прогулок по Кобу, поэтому я ясно это вижу. Так ясно, словно этому суждено сбыться.
Мы молчим на всю дорогу до Коба. Глаза Джека устремлены вперёд, и он почти не глядит на меня. Я замечаю татуировку на его шее – кинжал, пронзающий сердце. Я решаю, что именно так я чувствую себя по поводу отъезда, но затем начинаю ругать себя за эту мелодраматичную мысль.
Но ведь я не обязана чувствовать себя именно так по поводу отъезда. Если Джек поедет со мной. Он способен на большее, чем думает. Он может путешествовать. Он может делать и изучать всё, что захочет. Ему просто нужно в это поверить. Но я не могу попросить его поехать со мной в Вену. Я должна начать с малого и показать ему, что он может.
Когда я возвращаюсь в квартиру, первое, что я делаю (конечно, после того, как приветствую Себастьяна) – это покупаю два билета в Лондон и обратно. Я сыграю в пабе в среду. Мы вылетим в четверг, переночуем там, и вернемся домой к вечерней пятничной смене.
Это всего лишь небольшая поездка. Маленький шажок, позволяющий прочувствовать ситуацию. Но это хотя бы что-то.
Я только надеюсь, что этого будет достаточно.
Глава 22
Джек
За час до предполагаемого выступления Рэйн, я стою в гостевой комнате Нины и Олли, держа руку на выключателе. Последние десять минут я пытаюсь убедить себя, что мне пора выходить, чтобы прийти в паб вовремя, но… я всё ещё тут.
Я мог бы выйти за дверь в коридор. Это заняло бы меньше секунды. Но я не могу оторвать руку от выключателя. Сколько бы раз я им ни щёлкал, я чувствую что, что-то не то. И я не могу уйти, пока всё не станет в порядке, иначе… Иначе что?
"Ничего", – отвечает рациональная часть моего мозга. "Ничего плохого не случится".
Но моё ОКР с этим не согласно.
Ранее, взяв свой телефон после душа, я обнаружил пропущенный звонок от мамы. Ни текстового, ни голосового сообщения. Что обычно для неё. Я перезвонил ей, но она не взяла трубку. Что тоже обычно. С тех пор, как она начала встречаться с Эдом, она более занята, чем обычно. Мы постоянно пропускаем звонки друг друга. И я особенно не задумывался об этом, пока одевался. Но затем, когда я открыл дверь гостевой комнаты, я подумал: "Что если с мамой что-то случилось? Что если она истекает кровью и звонила, чтобы попросить о помощи?"
Вместо того чтобы выйти из комнаты, я позвонил ей еще пару раз. Но она так и не ответила. Я позвонил Эду – что обычно стараюсь избегать, насколько это возможно – но он тоже не взял трубку.
В десять лет я начал играть в игры в своей голове. Одна из таких игр была игрой в кружки. Правила были простые: если мама давала папе красную кружку, это означало, что у того будет плохой день. Если она давала ему синюю кружку, это означало, что у него будет хороший день. Если у папы был плохой день, это означало, что и у нас с мамой будет плохой день. В итоге я сам предлагал папе кофе, чтобы убедиться в том, что он получит синюю кружку. Даже если это означало, что я должен был проигнорировать четыре чистых кружки в шкафу и помыть именно эту.
Я знал, что это не помешает папе разозлиться на нас, но я всё равно это делал. Так мне было легче проживать дни. Но затем я приходил в школу и начинал сомневаться, что дал ему именно синюю кружку. Тогда я начинал прокручивать в голове те события, что произошли утром, но всё равно не был уверен. Что если это было вчера, а не сегодня? Из-за этого я чуть не отчислился из школы.
Сегодняшняя игра называется "Если ты не щёлкнешь выключателем правильно, твоя мать умрёт". Эта игра – близкий родственник игры "Наступи на трещину, и твоя мать получит затрещину". Только правила этой игры чуть более сложные. Всё, что мне нужно сделать, это щёлкнуть этим долбаным выключателем множество раз до тех пор, пока я не почувствую, что моя мать вне опасности.
С этой игрой много проблем. Во-первых, она не настоящая. Во-вторых, она занимает много времени. В-третьих, она заставляет меня чувствовать себя так, словно я схожу с ума. В-четвёртых, правило четырех – на выключатель нужно нажимать по четыре паза, и я никогда не знаю, какой из них станет волшебным и не даст произойти тем ужасным вещам, о которых я думаю. Сегодня, я нажал на выключатель уже более сорока раз и всё ещё продолжаю это делать. Вкл-выкл-вкл-выкл. Вкл-выкл-вкл-выкл. Вкл-выкл-вкл-выкл. Вкл-выкл-вкл-выкл. Снова и снова и снова и снова. Твою мать. Это самое ужасное световое шоу в мире. И от него у меня уже болит голова.
Я мог бы остановиться прямо сейчас. Я должен перестать это делать. Я должен остановиться на нечётном числе и надеть ботинки неправильным способом – сначала левый, потом правый. Я должен сказать себе: "Да, моя мать истекает кровью где-то на Канарских островах, потому что я не ответил на её звонок. Я, вероятно, мог бы этому помешать, щёлкая выключателем, но я отказываюсь это делать. Если она умрёт, это будет мучить меня до конца моей жизни. Но, увы, мне придётся смириться с этими последствиями".
Я должен всё это сделать, но не делаю. Потому что я так близок к тому, чтобы всё исправить. Я уверен в этом. И тогда я могу отправиться в паб и не переживать о том, мертва моя мать или нет. Если я буду сопротивляться навязчивым мыслям, в скором времени моё беспокойство только усилится, а я слишком занят для этого.
Телефон вибрирует у меня в руке. Я отвечаю на звонок и прижимаю телефон к уху.
– Эд?
– Джек, всё в прядке?
– Где мама?
– Ушла плавать. А что? Что-то случилось?
– Мама в порядке?
– Она… в порядке, Джек.
– Ты сейчас с ней?
– Нет. Но я вижу её с этого места.
– Могу я с ней поговорить?
– У тебя там всё в порядке?
– Всё в порядке.
Эд вздыхает.
– Ты звонил двенадцать раз, Джек.
Я мог бы поклясться, что звонков было восемь, но я тогда плохо соображал. Я ничего не отвечаю.
– С Олли и девочками всё в порядке? – спрашивает Эд.
– Всё супер. Могу я поговорить с мамой?
Эд вздыхает.
– Джек… я скажу ей, чтобы она тебе перезвонила.
– Но…
– Знаешь, она переживает из-за тебя.
– Я в порядке.
– Я знаю, что ты много переживаешь…
– Эд, мы можем не…
– Но, похоже, в последнее время стало хуже. Ты звонишь гораздо чаще. Ты как будто на взводе. Твоя мама здесь в полной безопасности. Я за ней присматриваю, хорошо?
На самом деле ничего хорошего. Так как проблема не в том, что она сейчас далеко. Я переживаю о том, что она там вместе с ним. Я редко видел его даже рассерженным, но ты же не можешь досконально знать человека. Папа был самым очаровательным парнем, которого ты когда-либо встречал, пока он не начинал тебя избивать. А я… я постоянно думаю обо всех этих ужасных вещах. Разве могу я поверить в то, что Эд надежный, и что с ним безопасно, если я даже не верю самому себе?
– Ты не можешь отвечать за всех сразу, Джек. Так ты только себя убьёшь. Тебе нужно научиться жить с некоторым чувством неопределенности.
– Откуда ты это взял?
Эд смеется.
– Не знаю, но я сам до этого дошёл. Береги себя, ладно? Тебе больше не нужно переживать о маме.
Тебе больше не нужно переживать о маме. Эд, может, и считает, что знает, через что мы прошли, живя с папой, но это не так. Он знает только то, о чём рассказала ему мама, а мама видит только то, что хочет видеть. Она замечает только то, с чем может справиться.
Я выхожу из комнаты и закрываю за собой дверь. Мысли крутятся у меня в голове, пока я спускаюсь вниз по лестнице. А после, надевая ботинки, я начинаю с правильного.
***
Когда я, наконец, прихожу в паб, я обнаруживаю, что там больше народу, чем я ожидал. Все стулья у барной стойки заняты. Как и все столы. Это случалось и раньше, особенно в последние несколько недель. Но этот вечер чем-то отличается от всех остальных. Но я не понимаю, чем конкретно.
И я не уверен в том, что смогу оставаться здесь достаточно долго для того, чтобы это выяснить. Происшествие с выключателем и телефонный звонок Эда подействовали мне на нервы, как будто страх и навязчивые мысли никуда не делись, а только и ждут кого-то – или чего-то – чтобы вернуться. Сама мысль об этих мыслях заставляет моё сердцебиение ускориться.
Мне надо было зайти через заднюю дверь. Я смотрю на центральный вход, и мне хочется выйти наружу, обойти здание и закрыться в офисе, пока меня никто не заметил. А лучше вообще уйти из паба и вернуться в дом Нины и Олли. Мысли будут преследовать меня в любом месте, но, хотя бы, никто не станет этому свидетелем. Под "никто" я в основном имею в виду Рэйн. Я почему-то не думаю, что мой очередной срыв, добавит привлекательности Кобу в её глазах.
Я пристально гляжу на дверь паба. Желание пойти более лёгким путём и уйти очень сильно. Но именно я уговорил Рэйн на всё это, и если я смогу показать Рэйн, что она может играть свою собственную музыку, может быть, тогда ей хватит смелости её записать? И может быть тогда она решит остановиться здесь на какое-то время? Но теперь я понимаю, насколько это ужасный план. Разве я могу попросить её остаться в Кобе ещё на пару недель, когда я сам не могу остаться в этом пабе даже на пару минут?
Сделав первый шаг по направлению к двери, я слышу, как мой брат окликает меня по имени. Я притворяюсь, что не слышу его, и делаю ещё один шаг.
Я не должен здесь находиться. С моей головой не всё в порядке.
Но прежде, чем я успеваю дойти до двери, Олли кладёт руку мне на плечо, и я больше не могу притворяться, что не слышу его.
– Куда это ты, мать его, собрался? – говорит он.
– Домой.
Я пытаюсь сделать ещё один шаг, но Олли крепко держит меня за плечо, не давая сдвинуться с места.
– О нет, Джеки, никуда ты не пойдёшь. Ты не оставишь меня закрывать паб после всей этой толпы. Ты в курсе, что Ифа уходит сегодня пораньше?
Если бы я думал, что смогу уйти отсюда, не поговорив с Олли, я бы так и сделал. Олли прав. Но он сможет справиться в одиночку. Он поймёт. Я объясню ему, что происходит. Это будет быстрый разговор, после чего он разрешит мне уйти, как он обычно это делает в подобные дни. И тогда я смогу уйти домой без чувства вины.
Я поворачиваюсь к нему лицом, и его нахмуренные брови опускаются ещё ниже.
– Что с тобой такое?
– Ой, всё как обычно.
Олли осматривает меня и кивает.
– Идём.
– Куда…
– Тихо. Нам надо поговорить.
Я слишком устал, чтобы сопротивляться Олли, который обходит меня и кладёт руки мне на плечи. Он уводит меня за барную стойку, ведёт в сторону кухонных дверей, где ловко избегает столкновения с Ифой, которая снуёт туда-сюда, точно рыба в воде, принимая заказы и разливая напитки.
Я задерживаю дыхание, когда Олли заводит меня в дверь. В кухне тише, чем в зале. Рошин даже не поднимает глаза, когда мы проходим мимо. Я стараюсь не смотреть на нож в её руке, и опускаю взгляд на ботинки.
"Эстетика плохих парней, мать его", – думаю я. Вся эта чёрная одежда и татуировки не могут скрыть того факта, что я трус.
Олли отпускает меня и открывает офисную дверь. Он жестом приглашает меня войти, и я не без вздоха, подчиняюсь. Ни один из нас ничего не говорит, когда он заходит за мной следом и закрывает дверь. Я начинаю ходить вокруг стола и притворяюсь, что читаю надписи, на многочисленных стикерах, беспорядочно приклеенных к нему.
Я не смотрю на Олли, когда он садится за стол, хотя чувствую, что он за мной наблюдает. Я не знаю, как долго уже тянется между нами эта тишина. Тридцать секунд? Три минуты? Я слишком погружён в свои мысли.
– Почему бы тебе не присесть, Джеки? – наконец, говорит Олли.
Я качаю головой, но делаю, как он говорит.
– А теперь расскажи мне, что происходит.
– Всё как обычно. Как я и сказал.
– Что значит, как обычно?
Когда я смотрю на Олли, то начинаю чувствовать себя будто вне тела. Прошло уже пять лет с тех пор, как он вернулся домой, но, словно из ниоткуда, у меня в голове то и дело возникает мысль о том, что он здесь. Он приехал домой. Ради меня. Потому что я попросил.
– Мне надо домой.
Олли не говорит "хорошо", как это обычно бывает. Он осматривает меня и снова хмурит брови.
– Ты уверен, что это именно то, что тебе нужно, Джеки?
– Что ты имеешь в виду?
Олли поднимает лицо к потолку и вздыхает.
– Я знаю, я плохо разбираюсь в этой штуке.
– В какой… штуке?
– В твоём ОКР. Но я знаю, что… я должен делать. Я хочу сделать всё правильно, Джеки, но это тяжело. Я не хочу всё испортить. Все мои заверения… когда я помогаю тебе избегать триггеры… это кажется правильным, даже если это не так.
Я слишком изумлён, чтобы ответить ему. Последние несколько лет мы с Олли обсуждали моё ОКР только вскользь. Мы никогда не касались этой темы напрямую, если только это не было абсолютно необходимо. Я знаю, это не из-за того, что он меня стыдится. Я знаю, что ему стыдно из-за того, что его не было рядом, и он думает, что если бы он был рядом, то всё, возможно, было бы не так плохо.
