Текст книги "Обретение (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
Они не нуждались в том, чтобы связываться руками. Их сеть разума ожила сама собой, тонкая, но невероятно прочная в этой безмолвной пустоте. Не нужно было напрягаться, не нужно было «кричать». Здесь, в лоне ночного океана, мысль текла легко и свободно, как само течение.
«Слышишь?» – мысль Ами была подобна колокольному звону в вакууме.
«Всё» – ответил Алексей, и его мысль была полна благоговения.
Их совместное восприятие, их «эхолот», развернулся на полную мощность. Они чувствовали друг друга с невероятной точностью – каждый вздох, каждое движение мышц, каждый удар сердца, отдававшийся эхом в толще воды. Они были двумя отдельными существами, но их сознания слились в единый радар, сканирующий безмолвный мир.
И тогда они начали двигаться.
Это не было плаванием. Это был танец.
Алексей делал едва заметный взмах рукой, и Ами, уловив его намерение за мгновение до того, как оно стало движением, отвечала плавным разворотом. Она описывала спираль вокруг него, и он уже знал, где она окажется, следуя за ней с идеальной синхронностью. Они парили в толще воды, то сближаясь, то отдаляясь, их тела повторяли друг за другом сложные, плавные па, рождённые не разумом, а самой водой.
Они были двумя нотами в единой гармонии, двумя искрами в космической темноте.
И тогда из мрака появились они.
Сначала это были лишь смутные тени на периферии их восприятия. Потом два силуэта выплыли в лунный столб. Дельфины. Самка и молодой самец. Они замерли в отдалении, наблюдая за странным танцем двух двуногих.
И снова мысль, родившаяся в общем поле: «Не бойся. Они... любопытны».
Алексей почувствовал, как его страх сменился изумлением. Дельфины медленно приблизились. Они не издавали никаких звуков, но Ами, чьё восприятие было настроено на самую суть жизни в океане, уловила их настрой – настороженный, но игривый.
И тогда произошло невероятное. Танец продолжился, но теперь в нём было четверо.
Дельфины влились в их движение. Молодой самец повторил плавную петлю, которую только что описала Ами. Самка проплыла под Алексеем, и он, повинуясь внезапному импульсу, легким толчком оттолкнулся от её мощного бока, совершив немыслимый по пластике разворот.
Они не общались словами, звуками или жестами. Они общались движением, ритмом, самой геометрией своего пути в воде. Это был древний, универсальный язык, понятный всем, кто слушал океан. Язык чистого присутствия.
Минуты растягивались в вечность. Четверо существ, людей и дельфинов, связанные немым договором, праздновали чудо жизни в ледяной, безмолвной вселенной. Это был гимн. Молитва. Простейшее и самое сложное выражение радости бытия.
Когда запас воздуха подошёл к концу и они медленно всплыли, разрыв был почти физической болью. Они лежали на спине на чёрной воде, глядя на звёзды, и их груди вздымались не от усталости, а от переполнявших их чувств. Дельфины выпрыгнули неподалёку, брызги серебрились в лунном свете, и пронзительный, счастливый свист прорезал ночную тишину – первый и единственный звук за всё их подводное приключение.
Они молча смотрели друг на друга, и в их глазах горел один и тот же огонь. Они нашли не просто связь. Они нашли дом. И этот дом был не на суше. Он был здесь, в безмолвном, бесконечном танце ночного океана.
Люди ищут бога в храмах, на небесах, в священных текстах. Мы нашли его в тот октябрьский вечер на дне холодного залива. Он не был стариком на облаке. Он был геометрией. Чистой, безупречной геометрией движения, синхронностью четырёх сердец, бьющихся в такт приливному дыханию планеты.
Это был момент абсолютной благодати. Мы перестали быть Алексей и Ами, человек и женщина, учёный и биолог. Мы стали Жизнью, узнающей саму себя в другом её проявлении. Дельфины были не животными. Они были старшими братьями, пришедшими посмотреть на глупых, потерянных детей, которые наконец-то сделали свой первый, по-настоящему осмысленный шаг.
Тот танец был самым важным открытием в нашей жизни. Он доказал нам, что мы не ошибка эволюции. Мы – новый шаг. Мост. И океан, этот великий, безмолвный храм, принял нас. И мы поклялись ему в ту ночь в молчании своих сердец, что будем его достойны.
Они вышли из воды безмолвно, как два призрака, вернувшихся с того света. На пирсе было темно и пусто. Только их тяжёлое, ровное дыхание нарушало величественную тишину ночи. Вода стекала с неопрена и падала на старые доски тёмными каплями, каждая из которых казалась каплей иного мира, утраченного при переходе.
Они не смотрели друг на друга. Не нужно было. Всё, что можно было сказать, уже было сказано там, внизу, на языке движений, ритма и безмолвного понимания. Они сидели на краю пирса, плечом к плечу, глядя на чёрную, неподвижную гладь залива, ещё чувствуя на коже эхо того танца, ту идеальную синхронность, что связывала их с существами из иного племени.
Внутри Алексея не было восторга. Было что-то большее. Глубокое, незыблемое, почти пугающее спокойствие. Тот мальчик, который когда-то мечтал об океане как о поле для исследований, умер. Его одержимость данными, приборами, контролем – всё это растворилось в лунных дорожках, оставив после себя лишь тихую, безоговорочную уверенность. Он был здесь. Он был дома.
Он посмотрел на Ами. Она сидела, подтянув колени к подбородку, её профиль был чёток и спокоен на фоне звёздного неба. В ней не осталось и тени той напряжённой, отстранённой девушки, что сошла с «Колыбели». Океан не просто принял её – он вернул её самой себе, какой она была всегда, глубоко внутри.
Они больше не были выжившими, цепляющимися за обломки прошлого. Они не были гостями в этом доме у моря, терпеливо ожидающими, когда жизнь наладится.
Они были Глубинными.
Это слово пришло само, беззвучно, и повисло в воздухе между ними, обретая плоть и смысл. Оно не нуждалось в обсуждении. Оно просто было. Факт. Как прилив, как лунный свет, как дыхание.
Алексей почувствовал лёгкий, едва уловимый толчок в сознании – не слово, а вопросительный импульс. Он мысленно ответил согласием, ощущением полной готовности. Они встали одновременно, как будто по незримой команде.
Они шли обратно по спящей деревне, и их шаги были беззвучны. Они несли с собой тишину океана, как невидимый плащ. Огоньки в окнах домов казались им теперь такими далёкими, почти игрушечными. Принадлежащими другому измерению, другой цивилизации.
Остановившись у калитки дома её тёти, Алексей в последний раз обернулся к заливу. Тёмная вода лежала неподвижно, храня их секрет. Он больше не искал в ней ответов. Он знал, что ответы придут сами, когда придёт время. Их судьба была отныне высечена не в документах или билетах, а в самой воде, в её течениях, в её бездонных тайнах.
Он посмотрел на Ами и увидел, что она смотрит туда же. На её лице была та же уверенность, то же принятие.
Они вошли в дом, тихо закрыв за собой дверь. Дверь в свою старую жизнь. Дверь в мир людей.
Но они уже были другими. Они унесли с собой целый океан. И он молчал в них, ожидая своего часа.
На берегу всегда пахнет границей. Запахом гниющих водорослей, песком на пороге, солёным ветром, что несёт истории из ниоткуда в никуда. Тот вечер пах вечностью.
Мы сидели на краю мира, оттёртые океаном до чистой сути, и смотрели на следы своих ног на мокрых досках. Они казались такими чужими. Следы существ, которые больше не принадлежали ни земле, ни воде, а чему-то третьему, чему ещё не было названия.
Мы молчали. Не потому что нам нечего было сказать. А потому что все слова остались там, внизу, в виде пузырей, унесённых течением. Любое произнесённое слово стало бы профанацией, грубым вторжением в священное пространство, что мы только что разделили.
Мы вернулись не с пустыми руками. Мы вернулись с молчаливым договором. С знанием, что наша дорога ведёт не вглубь материка, к чужим очагам и чужим правилам. Она ведёт вглубь. Туда, где танцуют дельфины при луне. Туда, где тишина говорит громче любого крика.
И мы дали ей обет. Без слов. Просто пообещали вернуться. Навсегда.
Глава 9. Предел и Обет
Ноябрь в Осаке был прекрасен и обманчив. Солнце, уже не палящее, а ласковое, золотило оголенные ветви кленов, а воздух, прозрачный и прохладный, был идеален для долгих прогулок. Но это был обман – обман уходящего тепла. Истинное лицо приближающейся зимы скрывалось не в воздухе, а в воде.
Залив, еще недавно бывший теплой ванной, теперь встретил их прохладным, настороженным объятием. Столбик термометра у пирса показывал +15°C. Для местных ныряльщиц ама сезон был официально завершен.
Тетя Ами, Кано-сан, и ее подруги, закутанные в теплые куртки, стояли на пирсе и смотрели на воду с профессиональным скепсисом.
– Еще бы недельку, – вздохнула одна из женщин, потирая руки. – Но нет, уже бережет дух. Суставы ноют. Пора греться у очага.
Кано-сан кивнула, ее взгляд был устремлен на Ами и Алексея, которые уже облачились в гидрокостюмы.
– Вы точно хотите? – спросила она, и в ее голосе звучала не тревога, а скорее практическая озабоченность. – Вода уже кусается. Пользы мало, риска много.
Ами улыбнулась, и в ее улыбке была непоколебимая уверенность, которая появилась за последние недели.
– Мы ненадолго, тетя. Просто почувствовать.
Они вошли в воду. Первый контакт кожи с жидкостью через тонкий слой неопрена был ожидаемо резким, заставляющим сделать короткий, прерывистый вдох. Холодный укол. Но уже через несколько секунд произошло нечто странное. Ожидаемой леденящей волны, которая обычно сжимает внутренности и заставляет зубы стучать, не последовало. Холод остался на поверхности, словно предупреждающий знак, но не проник внутрь.
Алексей перевел дух, ожидая спазма, но его тело отозвалось лишь легкой дрожью, больше похожей на озноб от внезапного ветерка, чем на полноценный холодный шок.
– Странно, – произнес он, глядя на Ами. – Вроде холодно, но... не очень.
Она кивнула, ее лицо было сосредоточено, она прислушивалась к собственным ощущениям.
– Да. Как будто... кожа стала толще. Или кровь горячее.
Они отплыли от пирса и нырнули. Под водой ощущения лишь усилились. Серебристая толща, обычно высасывающая тепло с безжалостной эффективностью, сегодня ощущалась просто как прохладная среда. Дискомфорт был, но он был управляемым, фоновым. Их тела работали иначе. Метаболизм ускорился, сердце билось ровно и мощно, гоняя по венам кровь, которая, казалось, действительно стала горячее.
Они плавали недолго, как и обещали. Когда они вышли на берег, их губы не были синими, а тела не била крупная дрожь. Они просто были влажными и прохладными на ощупь, как вынутое из погреба яблоко.
Кано-сан внимательно посмотрела на них, на их ровное дыхание и спокойные лица. Ее взгляд стал тяжелым и задумчивым. Она что-то понимала, что-то, что не укладывалось в ее многолетний опыт.
– Вы крепкие, – констатировала она сухо, и в ее голосе прозвучала не похвала, а констатация странного, возможно, даже тревожного факта. – Слишком крепкие для городских. Будьте осторожны. Вода не любит, когда к ее правилам не прислушиваются.
Она развернулась и пошла к дому, оставив их стоять на берегу. Алексей и Ами переглянулись. Они слышали не только слова тети, но и тот немой вопрос, что висел в воздухе. Вопрос, на который у них пока не было ответа.
Они не были «крепкими». Они становились другими. И ноябрьская вода, которая для других была пределом, для них была лишь первой, осторожной пробой сил. Первым шагом в мир, где правила диктовала уже не природа старого мира, а новая, рождающаяся в них самих.
Декабрь наступал на Осаку мягко, но настойчиво. Воздух по утрам уже подергивался ледяной дымкой, а солнце, хоть и светило ярко, почти не грело. В саду у дома Танака царила предзимняя чистота и порядок. Мистер Танака, облаченный в поношенную рабочую куртку, с методичной, почти ритуальной точностью подготавливал свои карликовые сосны и клены к зимней спячке – подвязывал ветви, утеплял корни рыжей хвойной щепой.
Ами, желая помочь, собирала в плетеную корзину облетевшие сухие ветки и прошлогоднюю листву. Движения ее были плавными, привыкшими к воде, но на суше отдававшими легкой неловкостью. Она дышала ровно, и пар от ее дыхания таял в холодном воздухе. Ее пальцы, длинные и изящные, без привычного слоя неопрена казались уязвимыми.
Она наклонилась, чтобы подхватить охапку колючих, сухих веток от обрезанной азалии. Не рассчитав усилия, потянула их на себя резче, чем нужно. Раздался тихий, но отчетливый щелчок, похожий на звук ломающейся рыбьей кости. Острая, обжигающая боль пронзила кончик пальца.
Ами ахнула и отдернула руку. Длинный, ухоженный ноготь на безымянном пальце был сломан почти под корень, заломлен вбок, обнажая болезненную розовую кожу под ним. Выступила капелька крови.
– Все в порядке? – обернулся отец, услышав ее сдавленный вздох.
– Ничего страшного, – быстро ответила Ами, засовывая палец в рот, ощущая знакомый металлический привкус крови и досаду на собственную неаккуратность. – Ноготь. Мелочь.
Отец кивнул, его лицо выражало молчаливое понимание, и вернулся к своим деревьям. Для него такие мелкие травмы были частью работы.
Весь день палец ныл, напоминая о себе при каждом движении. Ами перевязала его пластырем, стараясь не думать о неэстетичном сломе и неделе, что придется ждать, пока ноготь отрастет хоть немного.
На следующее утро, меняя пластырь, она замерла. Там, где она ожидала увидеть воспаленную, чувствительную кожу и неровный, слоящийся край ногтя, ее ждал сюрприз.
Ранка под сломом не просто затянулась – она была почти не видна, лишь едва розовела тончайшая полоска новой кожи, как будто после недели заживления. Но самое удивительное было не это. Сам ноготь… он не просто рос. Его отросший всего на миллиметр край был не тонким и гибким, а неестественно плотным, твердым и ровным, с глубоким, здоровым перламутровым блеском. Он выглядел не сломанным, а аккуратно подпиленным.
Ами с любопытством провела подушечкой большого пальца по поверхности других ногтей. Ощущение было новым. Обычно ее ногти были тонкими, податливыми. Теперь же они упруго пружинили под давление, словно покрытые слоем невидимого, идеально гладкого кератина. Она легонько стукнула кончиками ногтей по деревянной раме кровати – раздался негромкий, но отчетливо твердый, почти «костяной» звук.
Сердце ее забилось чаще – не от страха, а от жгучего, щекочущего нервы любопытства. Она спустилась вниз, в комнату к Алексею, который как раз заканчивал заправлять постель.
– Алексей, посмотри, – тихо сказала она, протянувая ему руку.
Он взял ее пальцы своими, еще не понимая, в чем дело. И тогда он почувствовал это: необычную твердость и упругость там, где должна была быть мягкая податливость. Он увидел идеально ровный, крепкий ноготь на том самом пальце, что был сломан вчера.
– Ты же вчера... – начал он, и его глаза расширились от изумления.
– Да, – кивнула Ами, и в ее глазах вспыхнули те же самые огни, что зажигались в глубине океана – огни открытия. – Он был сломан. А теперь посмотри. И все остальные... они стали другими. Крепче.
Они стояли в тесной ванной комнате, и в воздухе висело немое потрясение. Это был не просто быстрый процесс заживления. Это было нечто иное. Преображение.
Они сидели на полу в комнате Алексея, залитые холодным, но ярким декабрьским солнцем. Рука Ами лежала на светлом татами между ними, как вещественное доказательство новой реальности. Алексей бережно водил подушечкой своего пальца по ее ногтю, ощущая непривычную твердость и идеальную гладкость.
– Это не просто быстрое заживление, – тихо сказала Ами, глядя на свои пальцы. – Он не просто отрос. Он стал... лучше. Совершеннее. Как будто мое тело поняло, что это слабое место, и укрепило его.
Алексей молча кивнул. Его ученый ум уже лихорадочно работал, выстраивая цепочку фактов. Нечувствительность к холоду. Ускоренная регенерация. И теперь – адаптация, улучшение.
Он разжал ее пальцы и посмотрел на свои собственные руки. Руки океанолога, водителя, выжившего. Ногти, вечно чуть обкусанные от нервной привычки или обломанные о снаряжение, неровные, с заусенцами. Скромные, невзрачные, функциональные.
– Дай-ка я..., – пробормотал он, и в его голосе прозвучала нотка азарта.
Он закрыл глаза, откинувшись на руки. Он не пытался представить что-то грандиозное. Вместо этого он сосредоточился на самом простом, на том, что всегда его раздражало. На ногте указательного пальца правой руки, сломанном немного наискосок. Он представил его не просто целым. Он представил его идеально ровным, крепким, таким же прочным и гладким, как у Ами. Он не просто желал этого – он направил на палец все свое внимание, сфокусированное, как луч лазера, с почти физическим ощущением тепла и легкого покалывания. Это была не магия в ее мгновенном понимании, а скорее... приказ. Тихое, настойчивое указание собственной плоти.
Процесс был небыстрым и требовал колоссальной концентрации. Через несколько минут его лоб покрылся испариной, а за глазами встала легкая дымка усталости, словно он решал сложную математическую задачу.
Он открыл глаза. Ничего не произошло. Ноготь был все таким же неровным.
– Пока не выходит, – разочарованно выдохнул он.
– Ты же сам говорил, это не вспышка, – мягко напомнила Ами. – Это медленная адаптация. Ты дал команду. Тело услышало. Теперь нужно время, чтобы ее выполнить.
На следующее утро, едва проснувшись, он первым делом взглянул на свою руку. И замер.
Ноготь на указательном пальце не отрос волшебным образом за ночь. Но острый, колючий сломанный край... сгладился. Он не был идеальным, но он был заметно ровнее, прочнее на ощупь. И самое главное – вокруг него не было привычной красной воспаленной кожицы. Палец выглядел... ухоженным. Здоровым.
– Ами! – позвал он, и в его голосе звучало неподдельное изумление, смешанное с восторгом.
Она подошла, взглянула и улыбнулась – улыбкой посвященной, которая говорила: «Я знала. Я чувствовала».
– Видишь? – сказала она. – Оно работает. Медленно, но работает.
Они сидели и смотрели на свои руки – ее с изящными, крепкими ногтями, его – с одним, но уже изменившимся. В комнате витала тишина, густая и значимая.
– Мы думали, что меняется только наше восприятие, – наконец нарушил молчание Алексей. – Что магия – это только то, что снаружи. Но она... она внутри. В самой нашей плоти.
– Тело как глина, – прошептала Ами, сжимая и разжимая кулак, всматриваясь в плавную работу сухожилий под кожей. – Необожженная глина. Мы можем лепить его. Медленно, по крупице. Делать сильнее. Выносливее. Приспособленнее.
Они молча смотрели друг на друга, и в этом взгляде был не только восторг первооткрывателей, но и тень трепета. Они переступили еще одну грань. Это был уже не просто дар. Это была фундаментальная перестройка их биологической сути. Они более не были людьми, пытающимися оседлать волну магии. Они становились существами, чья плоть откликалась на зов океана и их собственную волю, готовясь к жизни, для которой у человечества даже не было названия.
Воздух в доме Танака преобразился. Теперь в нем пахло не морем и мазутом с верфи, а единожды в год возникающими ароматами: сладковатым паром от только что приготовленного моти, терпким духом цитрусовой кожуры, тонким дымком заваренного по-новогоднему обжаренного чая – ходзитя. У входа в дом, словно часовые, замерли кадомацу – украшения из сосны, символизирующей долголетие, и бамбука, олицетворяющего стойкость, призванные пригласить в дом божество наступающего года.
Атмосфера была светлой, но сдержанной, наполненной чувством глубокого, почти священного ритуала. Мистер Танака, облаченный в темное парадное кимоно, выглядел непривычно торжественным. Миссис Танака в традиционном ярком праздничном кимоно с объемным цветочным узлом оби двигалась по дому с невозмутимой, отточенной вежливостью, расставляя на низком столе лакированные коробочки дзюбако с осэти-рёри. Каждое яство имело свой сакральный смысл: креветки для долголетия, сладкая черная фасоль для здоровья, каштаны для успеха, икра сельди – для процветания рода.
Алексей, чувствуя себя немного не в своей тарелке в своем самом нарядном свитере, старался быть невидимым, но внимательным гостем. Он ловил каждое движение Ами, копируя ее действия – как правильно держать палочки, в какой последовательности пробовать блюда. Она была его тихим проводником в этом мире строгих, незнакомых ему традиций; ее взгляд иногда ловил его и подмигивал, снимая напряжение.
– Это тосикоси соба – длинная лапша, – тихо прошептала она, кивая на тарелку. – Нужно съесть всё до конца, чтобы прожить долгую жизнь. А это куромамэ – сладкие черные бобы. На удачу.
Он кивал, стараясь запомнить, чувствуя себя учеником, допущенным в святилище с чужими, очень древними богами.
Наконец наступило время ужина. Они сидели на подушках вокруг низкого стола. Мистер Танака, обычно угрюмый и молчаливый, казалось, слегка смягчился. Он налил всем по чуть-чуть особого новогоднего осото, даже Алексею, и произнес короткий, формальный тост за наступающий год. Миссис Танака была безупречно вежлива, подкладывала Алексею самые красивые, символичные кусочки, но ее улыбка была точной копией тех, что дарили гостям с экрана телевизора, – она не достигала глаз. Это была маска, за которой скрывалась нарастающая тревога.
Ами сидела между ними, словно живой мост между двумя мирами. С родителями она говорила мягко, почтительно, и Алексей ловил на ее лице тень той девушки, которая выросла в этом доме, знала все правила и следовала им. Но когда их взгляды встречались, он видел в ее глазах ту же самую глубину, что и в океане – спокойную, уверенную и бесконечно далекую от этих застывших ритуалов. Она играла свою роль, как играла ее все эти годы, но ее истинные мысли были уже не здесь. Они были там, в черной воде, что плескалась за окном.
Разговоры за столом текли плавно и вежливо. Говорили о погоде, о вкусе блюд, вспоминали уходящий год общими, ничего не значащими фразами. Ни слова о «Колыбели», о Луче, о том, что творилось за пределами этого тихого, упорядоченного мирка. Это был идеально выстроенный, вежливый обход всего, что было по-настоящему важно.
В полночь по телевизору показали, как в токийском храме Мэйдзи Дзингу бьет колокол – ровно 108 ударов, очищающих от мирских страстей. Семья молча склонила головы. Алексей последовал их примеру, глядя на скромную украшенную ветку сосны – мотибана – в центре стола. Он ловил себя на мысли, что его личный новый год наступил не сейчас. Он наступил месяцем ранее, в ледяной воде залива, когда он впервые услышал немую песню океана и почувствовал ответный импульс от руки Ами. Все, что было до этого, казалось подготовкой к тому настоящему, еще не названному году, что ждал их впереди.
После полуночи, когда основные ритуалы были соблюдены и наступило время тихого семейного отдыха, Алексей вышел в небольшой внутренний дворик подышать морозным воздухом. Холод был приятным, бодрящим, он почти не чувствовал его. Он смотрел на ясное, усыпанное звездами небо, на темный силуэт соседней крыши, и думал о бездне, что лежала всего в паре километров отсюда, черной и безмолвной в эту праздничную ночь.
За его спиной мягко скрипнула раздвижная дверь. Он обернулся. На пороге стояли мистер и миссис Танака. Их лица в лунном свете были серьезны и спокойны. Вежливые улыбки с них спали, осталась лишь тихая, сосредоточенная решимость.
«Тоши-но и» – ночь смены года – подходила к концу. И для Алексея главное событие вечера только начиналось.
Ночной воздух был холодным и острым, как лезвие. Каждый выдох превращался в маленькое облачко, тающее в темноте. Алексей стоял, запрокинув голову, и смотрел на непривычно ясное зимнее небо. Звезды здесь, вдали от огней большого города, казались ближе и ярче. Где-то там, за орбитами, висел тот самый спутник, чей сигнал он когда-то поймал. Теперь это казалось такой далекой, почти игрушечной магией по сравнению с тихой, физической трансформацией, происходившей внутри него.
Скрип раздвижной двери заставил его вздрогнуть. Он обернулся. На пороге, освещенные мягким светом из комната, стояли мистер и миссис Танака. Они были без улыбок. Их лица, обычно выражавшие вежливую сдержанность, теперь были просто серьезны. Они вышли к нему, тихо закрыв за собой дверь, отрезав путь к отступлению в теплый, пахнущий праздником дом.
Мистер Танака заговорил первым. Его английский, всегда немного грубый, сейчас был особенно рубящим.
– Петров-сан. Хороший вечер.
– Хороший вечер, – кивнул Алексей, чувствуя, как напрягаются мышцы спины.
– Понравился ужин? – спросила миссис Танака. Ее голос был мягче, но в нем не было и намека на прежнюю церемониальную сладость.
– Очень. Было очень вкусно. Спасибо за ваше гостеприимство, – ответил Алексей, подбирая слова.
Наступила пауза. Она была тяжелой, наполненной всем несказанным, что витало в воздухе за праздничным столом.
Мистер Танака посмотрел куда-то за плечо Алексея, в темноту сада, будто ища там нужные слова.
– Ваша виза... – начал он. – На полгода, да?
Алексей почувствовал, как у него похолодело внутри.
– Да, – ответил он честно. – Еще несколько месяцев.
– А потом? – мягко, но настойчиво встряла миссис Танака. – Вы вернетесь в Россию? К вашим родителям?
Вопрос повис в морозном воздухе прямым и неудобным, как голый сук дерева. Лгать было бессмысленно.
– Да, – снова сказал Алексей, и это слово прозвучало как приговор самому себе. – У меня там... родители. Они одни. И... – он запнулся, не в силах добавить «и мне там нечего делать», как сказал отец.
Мистер Танака медленно кивнул, его лицо не выразило ни удивления, ни одобрения. Лишь понимание.
– Это правильно. Семья – это важно. – Он сделал паузу и перевел взгляд прямо на Алексея. – Наша дочь... Ами. Ей тоже нужно думать о семье. О своем будущем. Здесь.
Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной, колючей. Миссис Танака добавила, и в ее голосе впервые прозвучала неподдельная, неуверенная тревога:
– Она... много времени проводит с вами. Слишком много. Она стала другой. Замкнутой. Она не рассказывает нам... о своих планах.
– Она пережила тяжелое время, – осторожно сказал Алексей, чувствуя, как по его ладоням пробегают мурашки. – Мы все пережили.
– Мы знаем, – резко парировал мистер Танака. – И мы благодарны, что вы были рядом. Но теперь... теперь буря прошла. Пора возвращаться к нормальной жизни. Ей нужно общаться с друзьями, с японскими парнями. Строить свою жизнь здесь. А не... – он запнулся, не решаясь назвать то, чем были их погружения и тренировки, – ...не тратить время.
Слово «тратить» прозвучало как пощечина. Алексей сжал кулаки, чувствуя, как подушечки пальцев упираются в уплотнившиеся за последние дни ногти – молчаливое доказательство того, что они тратили время на нечто куда большее, чем могли понять ее родители.
– Мы... мы просто..., – начал он, но слова застряли в горле. Как он мог объяснить? Про связь? Про танец с дельфинами? Про тело, становящееся глиной? Они бы подумали, что он сумасшедший.
– Мы понимаем, это трудно, – голос миссис Танаки снова стал мягким, примиряющим, но от этого его смысл был лишь яснее. – Вы хороший человек, Алексей-сан. Но вы – гость. Временный гость. А у Ами здесь дом. Будущее. Мы хотим для нее стабильности. Спокойной жизни.
Они не требовали, не угрожали. Они констатировали факт. Факт границ, виз, культур и разлук. Они говорили на языке старого мира, и в рамках этого языка они были абсолютно правы.
Алексей молча смотрел на них, на их лица, полные искренней заботы и непоколебимой уверенности в правильности своего пути для дочери. И он понял, что никакие слова здесь не помогут. Они говорили на разных языках не только в буквальном смысле.
– Я понимаю, – тихо сказал он, и это была единственная правда, которую он мог им предложить.
Мистер Танака кивнул, словно дело было сделано, и дело было закрыто.
– Хорошо. Спасибо за разговор.
Они развернулись и молча ушли в дом, оставив его одного в холодном, ясном дворе под безразличными звездами.
Он остался стоять, чувствуя, как обещание, данное им отцу по разорванной связи – «Я понял» – обретает новый, горький и окончательный смысл. Дверь в старую жизнь не просто захлопнулась. Ее только что забили гвоздями с другой стороны.
Алексей остался один в холодном дворике. Слова ее родителей висели в морозном воздухе, словно ледяные кристаллы, впиваясь в него, проникая под кожу. «Вернуться». «Своя дорога». «Хороший японский муж». Они звучали как приговор, вынесенный самым здравым смыслом. И от этого он был неоспорим и особенно жесток.
Он сжал кулаки, руки его слегка дрожали. Он смотрел на тусклый свет из окон, за которым теплилась жизнь, ему не принадлежавшая. Он представлял себе возвращение. Петербург. Холод другого рода – не океанский, а человеческий, равнодушный. Родители, постаревшие, напуганные, живущие в мире, который сжался до размеров их квартиры. Он видел себя за рулем такси, в бесконечных очередях за продуктами, в попытках встроиться в ту самую жизнь, где он, по словам отца, был «другим и не нужным». Эта картина казалась ему не будущим, а погребением заживо.
Он был зажат между двумя безднами. Долгом – темным, давящим, как илистое дно. И безумием – зовущим, бездонным, как океанская пучина.
Тихое движение заставило его вздрогнуть. Он не услышал шагов, но почувствовал присутствие. Ами стояла в тени, у двери, завернутая в тонкий кардиган. Она не спрашивала, не бросалась к нему с расспросами. Она просто смотрела на него своими огромными, темными глазами, в которых отражалось зимнее небо. И он понял – она все знала. Слышала. Или почувствовала волну его отчаяния через ту самую, еще хрупкую связь, что тянулась между ними.
– Они сказали тебе, – произнесла она негромко. Это был не вопрос.
Он лишь кивнул, не в силах вымолвить слово.
Ами вышла из тени и подошла к нему. Ее лицо было спокойным, почти отрешенным. В нем не было ни гнева на родителей, ни страха перед будущим. Была лишь та же уверенность, что и в день, когда они танцевали с дельфинами.
– Они правы, – тихо сказала она. – С точки зрения их правил, их мира.
Она протянула руку и положила свою ладонь поверх его сжатого кулака. Ее пальцы, с теми самыми уплотнившимися, прочными ногтями, были прохладными на ощупь, но в них чувствовалась скрытая сила.
Он поднял на нее глаза, и в его взгляде читалась вся его боль, все смятение.
– Мне некуда возвращаться, – выдохнул он. – Но и остаться здесь… я не могу. У меня нет на это права.
– Ты не остаешься здесь, – поправила она его, и в ее голосе впервые прозвучала твердость. – Ты остаешься с собой. Со мной. С нами.
Она обвела рукой темный двор, но он понял, что она имеет в виду не его. Она имела в виду залив. Океан. То пространство, где не действуют визы, границы и родительские планы.
