Текст книги "Обретение (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)
Глава 11. Лицо из Бездны
Тишина, наступившая после информационного шторма, была оглушительной. Алексей сидел на краю татами, и экран ноутбука перед ним, погасший, тускло отражал его собственное бледное, искаженное лицо. В ушах, забитых цифровым адом, все еще стоял гул – то завывание религиозных фанатиков, то лязг стали тотальной мобилизации, то благостный шепот австралийского равнодушия. Но сквозь этот гул все громче пробивался тонкий, ледяной голосок тревоги. Не глобальной. Личной.
Родители.
Словно очнувшись от кошмара, он схватил свой новый, безликий японский смартфон. Пальцы, привыкшие чувствовать токи данных, сейчас дрожали, с трудом попадая по иконкам. Он лихорадочно пролистал контакты, выискивая знакомый код Петербурга, тот самый номер, что годами был набранным, но не отправленным – символ его неудавшейся жизни и вечной вины.
Первый звонок. Долгие, прерывистые гудки, которые отдавались в виске монотонным, щемящим стуком. Пять. Десять. Пятнадцать. Ничего. Затем – короткие гудки «абонент временно недоступен». Он сжал кулаки.
Не может быть. Просто не ловит сеть. Или спят.
Он посмотрел на окно. За ним был вечер. В Петербурге – глубокая ночь. Да, конечно, спят. Он пытался убедить себя в этом, но холодок под сердцем не исчезал, а лишь крепчал.
На следующий день он звонил с утра. И днем. И вечером. Один раз. Пять. Десять. Результат был всегда один и тот же – эти долгие, издевательские гудки, уходящие в никуда, в мертвую, воющую пустоту разрушенного города, а потом – обрыв.
Тревога перерастала в панику, липкую и тошнотворную. Он ловил себя на том, что постоянно проверяет уровень сигнала, как будто дело было в нем, а не в тех, кто на другом конце провода. Он придумывал оправдания: поврежденные линии, перегруженные сети, новые правила связи. Но внутри росло неумолимое, жуткое знание. Знание, что тишина – это ответ. И ответ этот был плохим.
К концу недели его ритуал стал навязчивым. Он звонил каждый час, словно заклиная судьбу, вколачивая в цифровую пустоту всю свою волю, пытаясь пробиться сквозь тысячи километров молчания. Он уже почти не спал, его глаза были красными от напряжения, а пальцы привычно нащупывали кнопку вызова.
Именно в один из таких моментов отчаянного, машинального листания контактов его палец замер на одном имени. Не на родительском номере. На другом.
Тетя Лида. Соседка.
Старая, добрая женщина с этажа ниже, которая забирала их почту, когда они уезжали, и которой он когда-то помогал таскать тяжелые сумки. Ее номер был в телефоне на всякий случай. На тот самый, пожарный случай, который, похоже, уже настал.
Сердце его бешено заколотилось. Это был шанс. Последняя ниточка. Он почти не дышал, нажимая кнопку вызова и поднося трубку к уху.
Первый же гудок в трубке прозвучал как удар хлыста. Алексей замер, сжав аппарат так, что трещали фаланги пальцев. Он уже готовился к привычной, леденящей душу тишине, но вместо этого на втором гудке раздался резкий щелчок, и тонкий, взволнованный женский голос выпалил:
– Алло? Кто это?
Он не сразу нашел в себе силы ответить. Горло перехватило.
– Алло? Слушаю! – голос в трубке прозвучал испуганно и нетерпеливо.
– Тетя Лида? – наконец выдавил он, и его собственный голос показался ему сиплым, чужим. – Это… это Алексей. Петров.
На той стороне линии воцарилась такая оглушительная тишина, что он на мгновение подумал, что связь все же оборвалась. А потом раздался оглушительный, надрывный вздох, перешедший в рыдающий смех.
– Лёшенька? Родной мой! Господи, слава тебе! Жив! Жив наш мальчик! – она захлебывалась словами, всхлипывала. – Мы уж думали… все думали… По телевизору ничего не понятно было! Мать твоя так плакала…
Сердце Алексея сжалось в ледяной комок. Она говорила о них в прошедшем времени.
– Тетя Лид… – перебил он ее, и голос его дрогнул. – А где… мои? Родители? Почему они не берут трубку? Я уже неделю звоню.
Радостный поток слов со стороны тети Лиды мгновенно иссяк. Тишина повисла тяжелая, густая, зловещая. Он услышал, как она сглатывает, слышал ее прерывистое, внезапно ставшее старческим дыхание.
– Лёша… – ее голос куда-то провалился, стал тихим и осторожным, словно в квартире кто-то спал и она боялась его разбудить. – Лёшенька, милый… ты значит, не знаешь? Тебе никто не сказал?
Ледяной комок в его груди начал стремительно нарастать, сковывая дыхание.
– Что такое? – прошептал он. – Что случилось?
– Их нет, Лёша, – выдохнула она, и в голосе ее послышались слезы. – Уже… уже почти три месяца как. Осенью, еще до первых морозов.
Он не сказал ни слова. Не мог издать ни звука. Мир сузился до треска в трубке и ее сдавленного, полного неизбывного горя голоса.
– Ограбление… Говорят, ограбление. Вечером. В квартиру влезли, когда они были дома. Дверь взломали… – она замолкала, пытаясь совладать с дрожью. – Я… я их нашла. На следующий день. Дверь была приоткрыта с утра. Я зашла... А они… в гостиной…
Его голова была пустой. Мысли разбегались, как испуганные тараканы, не желая складываться в осмысленную картину.
– Кто? – единственное слово, которое он смог выдавить из себя.
– Кто их знает, родной… Милиция говорила, что, скорее всего, беженцы эти…. Отчаяние у людей, злоба… Денег, говорят, немного взяли, все продукты, украшения твоей мамы… – она снова замолчала, и он услышал, как она шмыгает носом. – Искали, конечно. Но тогда такой хаос был… людей тьма, все перемешалось, кто их найдешь… Дело закрыли. Не раскрыли.
Алексей сидел неподвижно. Он не чувствовал ни боли, ни горя. Только всепоглощающую, абсолютную пустоту. Белую, режущую глаза пустоту, как на экране его ноутбука.
– Лёша? Ты меня слышишь? Лёшенька, прости, что я так… что я тебе сразу… – голос тети Лиды стал виноватым, испуганным.
Он молча опустил руку с телефоном. Палец сам нащупал кнопку завершения разговора. Тонкий голосок, полный сочувствия и ужаса, оборвался на полуслове.
Телефон со стуком упал на татами. Алексей не двинулся. Он сидел и смотрел в стену, в ту самую точку, куда смотрел последние несколько дней, анализируя судьбы миллионов. Теперь судьба миллионов его не интересовала.
Он был абсолютно, окончательно один. Последний мост был сожжен. Последняя гавань – уничтожена.
Телефон, лежащий на татами, был похож на черное, бездыханное насекомое. Алексей не видел его. Он не видел ничего. Свет, пробивавшийся сквозь сёдзи, не отбрасывал теней. Звуки мира – скрип половиц в доме, отдаленный гул города, голоса семьи Ами внизу – не долетали до него. Они тонули в густой, ватной тишине, что заполнила комнату и его самого изнутри.
Он не плакал. Слезы требовали хоть какой-то энергии, хоть какого-то участия в происходящем. У него не было ни того, ни другого. Он просто сидел, обхватив колени руками, и смотрел в пустоту перед собой. Внутри была та же пустота – белая, холодная, безразмерная.
Мысли не шли. Мозг, еще несколько часов назад анализировавший глобальные катастрофы и геополитические схемы, теперь отказывался обрабатывать единственный, простой и чудовищный факт: их больше нет. Не было сложных умозаключений, не было вопросов «почему» или «как». Был лишь голый, оголенный нерв, по которому непрерывно, монотонно передавался один и тот же сигнал: никогда. Никогда не услышит грубоватую шутку отца. Никогда не почувствует на щеке мягкую, прохладную ладонь матери. Никогда не сможет извиниться за все свои неудачи, за свое отсутствие, за то, что не был там, когда это случилось.
Это никогда было не эмоцией. Оно было физическим ощущением. Как будто из-под ног выдернули не просто опору, а весь фундамент мироздания, и он теперь медленно, неотвратимо падал в абсолютный вакуум, где не было ни звука, ни света, ни тяжести.
Он не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Снаружи стемнело, потом посветлело. Он не спал. Он не двигался. Дыхание его было настолько медленным и поверхностным, что грудь почти не поднималась. Он был похож на пустую оболочку, на брошенную раковину, из которой ушла жизнь, унося с собой все тепло, все краски, все смыслы.
Дверь в его комнату скрипнула. В проеме возник силуэт Ами. Она замерла на пороге, вглядываясь в его неподвижную фигуру, очерченную скупым светом раннего утра. Она не сказала ни слова. Не спросила «как ты?». Не произнесла банальных слов утешения, которые были бы сейчас оскорблением.
Она просто вошла. Тихо прикрыла за собой дверь. Подошла и опустилась рядом с ним на пол. Не обнимая, не пытаясь прикоснуться, а просто находясь рядом. Делила с ним это молчание. Эта тишина была единственным языком, на котором сейчас можно было говорить. Любые слова были бы ложью. Любые прикосновения – болью.
Она сидела с ним, плечом к плечу, глядя в ту же точку на стене. Она не пыталась его «вернуть» или «расшевелить». Она просто была там. Была якорем в этом абсолютном падении, молчаливым свидетельством его горя. Она понимала, что это дно, которого нужно было коснуться. Что эту пустоту нужно было прожить до конца, чтобы на дне ее, возможно, найти хоть что-то, за что можно было бы зацепиться.
Алексей не смотрел на нее. Но он чувствовал ее присутствие. Оно не наполняло пустоту, но делала ее чуть менее бесконечной. Он не был один в своем небытии. Рядом с ним дышала другая жизнь, которая знала о его боли и которая просто ждала.
Так они просидели долгое время – два островка в океане тишины, разделяющие одно горе. Он на самом дне. Она – на поверхности, бросившая ему тонкую, невидимую нить своего молчаливого участия. Пока он не был готов сделать даже усилие, чтобы ухватиться за нее.
Время в комнате текло иначе. Оно не делилось на день и ночь, на часы и минуты. Оно было густой, неподвижной субстанцией, в которой Алексей существовал, не жил. Ами приходила и уходила бесшумно, приносила еду и воду, которую он не трогал. Она меняла положение его тела, когда он затекал, как безжизненную куклу. Она была тенью, сиделкой, молчаливым стражем его распада.
Прошел день. Или два. Алексей начал выныривать. Ненадолго. На несколько секунд. В эти моменты пустота внутри сменялась острой, физической болью. Как будто внутренности вывернули наизнанку и посыпали солью. Он снова слышал слова тети Лиды. Снова видел – уже не абстрактно, а с жуткой четкостью – квартиру своих родителей. И снова нырял в онемение, единственную защиту от невыносимого.
В одно из таких кратких, мучительных пробуждений он обнаружил, что сидит, прислонившись к стене, и смотрит на свои руки. Они были бледными, чужими. Ами сидела напротив, скрестив ноги. Она не пыталась его кормить. Она просто ждала.
– Мне некуда ехать, – хрипло сказал он. Первые слова за несколько дней. Голос был чужим, простуженным, порванным.
Ами молча кивнула. Она поняла это раньше него.
– И здесь мне оставаться нельзя, – продолжил он, и в его голосе прозвучала знакомая нота отчаяния, но теперь в ней была и капля ясности. Горечь принятия. – Виза. Через два месяца заканчивается… меня вышвырнут. Как мусор.
Он поднял на нее глаза. В них стояла бездонная усталость и вопрос, на который, как он знал, ответа нет.
Ами держала его взгляд. Ее лицо было серьезным, почти суровым. В нем не было жалости. Была решимость. Та же, что вела ее вглубь океана.
– Ты можешь сидеть здесь и ждать, когда придут и вышвырнут тебя, – сказала она тихо, но каждое слово падало, как камень. – Ты можешь уехать и попытаться исчезнуть там, в том аду, что ты сам увидел. Стать одним из тех, кто долбит землю кайлом. Или одним из тех, кого привезли следить за ними.
Она сделала паузу, давая ему осознать это.
– Или, – ее голос стал еще тише, но от этого только тверже, – ты можешь выбрать жизнь. Нашу жизнь.
Он смотрел на нее, не понимая.
– У нас есть два месяца, Алексей, – продолжила она. – И у нас есть дар. Не просто слышать воду или чувствовать друг друга. Менять себя. Ты сам это почувствовал. Мы начали быть не гостями в глубине. Мы начали становиться ее частью. Так стань ей до конца.
– Что? – прошептал он. – Что я могу сделать? Использовать силу, чтобы продлить визу? Это бред.
– Нет, – она покачала головой, и в ее глазах вспыхнул тот самый огонь, который он видел лишь в океане. Холодный, безжалостный, животный огонь выживания. – Не продлить. Украсть.
Он замолчал, не в силах постичь смысл ее слов.
– Мы найдем недавно затонувший корабль, – выдохнула она, и ее план, чудовищный и безупречный, обрушился на него. – Мы найдем того, кто был на нем. Молодого. Примерно твоего сложения. Мы возьмем его документы. А ты… – она пристально посмотрела на его лицо, – ты изменишь себя. Станешь им. Мы сделаем новые фото. Ты выучишь его биографию. И ты станешь легальным. Ты получишь его имя. Его жизнь.
Алексей смотрел на нее с открытым ртом, с ужасом и отвращением. Это было кощунство. Вандализм. Безумие.
– Ты… ты предлагаешь мне… ограбить мертвеца? – выдавил он. – Использовать его тело? Его документы? Это…
– Это наш шанс! – ее голос впервые сорвался, в нем зазвучала сталь. – Это цена нашей свободы! Ты думаешь, тот мир, что снаружи, лучше? Они убивают миллионами! Они лгут, предают, грабят живых! Я предлагаю взять то, что уже никому не нужно, чтобы спасти то, что еще живо! Чтобы остаться вместе!
Она встала на колени перед ним, схватив его за плечи. Ее пальцы впились в него с силой, которую он в ней не предполагал.
– Для всех ты уедешь. А потом… через какое-то время… я приведу тебя в этот дом. Нового. С другими документами. С другим лицом. И представлю тебя своим родителям как своего парня. Человека, с которым я встретилась. Они будут недовольны, но они примут. Потому что ты будешь легальным. Потому что ты будешь здесь. С нами.
Она говорила страшные, невозможные вещи. Но в ее словах была та же безжалостная логика, что и в его анализе мировых держав. Это был план. Жестокий, аморальный, отчаянный – но план. В то время как у него самого не было ничего. Кроме пустоты и боли.
Он отшатнулся от нее, прижимаясь спиной к стене. Его сердце бешено колотилось. Он видел перед собой лицо незнакомого мертвеца. Чувствовал на своих пальцах воображаемую кожу другого человека.
– Я не могу… – простонал он.
– Ты можешь, – возразила Ами, и ее голос снова стал спокойным и неумолимым, как глубинное течение. – Потому что у тебя нет выбора. И у меня его нет. Мы либо сделаем это, либо нас разлучат. Или того хуже. Выбирай.
Алексей закрыл глаза. Перед ним вставали образы. Родители. Убитые за пачку денег и еды. Циничные лица западных политиков. Тысячи людей с кайлами в руках. И ее лицо. Ами. Единственное, что у него осталось.
Он сделал глубокий, прерывистый вдох. Воздух обжег легкие. И кивнул. Всего один раз. Коротко и резко.
Выбор был сделан.
Решение, принятое кивком, повисло в воздухе тяжелым, токсичным облаком. Теория была чудовищной. Претворить ее в практику казалось немыслимым. Но Ами, получив его молчаливое согласие, тут же переключилась в режим действия, словно щелкнув внутренним выключателем. Ее собственная боль, ее страх были отодвинуты в сторону, замещенные холодной, практической целесообразностью.
Они больше не говорили о морали. Они говорили о деталях.
– Нам нужно небольшое судно, – говорила Ами, ее пальцы чертили невидимые схемы на поверхности стола. – Рыболовный траулер, частная яхта, катер. Чем меньше экипаж, тем лучше. Чем свежее крушение – тем больше шансов, что… что тела не тронуты разложением и рыбой. И что их еще не нашли.
Алексей молча кивал, его собственный разум, еще недавно парализованный горем, теперь цеплялся за эту леденящую логику как за спасательный круг. Это была задача. Проблема, которую нужно было решить. И это было лучше, чем чувствовать.
Он стал живым сонаром. Сидя в своей комнате, закрыв глаза, он отсекал все лишнее – шум дома, голоса с улицы, собственные терзания. Его сознание погружалось в знакомый цифровой океан, но теперь он искал не глобальные нарративы, а конкретные, сиюминутные сигналы бедствия.
Он сканировал частоты береговой охраны, прослушивал переговоры рыбаков в радиодиапазоне, пробивался в базы данных портовых властей. Он искал пропуски. Сигналы, которые внезапно оборвались. Судна, которые вышли в море и не вернулись в срок.
Это была изматывающая, ювелирная работа. Его голова раскалывалась от напряжения, но он не останавливался. Охота началась.
– Есть, – его голос прозвучал хрипло на третий день поисков. Ами, сидевшая рядом с книгой, но не читавшая ни строчки, вздрогнула и подняла на него глаза.
– Что?
– Катер, – Алексей не открывал глаза, его лицо было бледным и сосредоточенным. – «Марлин». Частный, восемь метров. Вышел из соседней префектуры пять дней назад. На борту заявлено три человека. Выходил на дневную рыбалку. На связь не вышел, на запросы не отвечает. Поиски прекратили вчера. Сочли, что перевернулся в шторм, что был ночью. Всех спасшихся в радиусе нет.
Он открыл глаза. В них не было ничего, кроме усталости и ледяной ясности.
– Он нам подходит.
Поездку залегендировали под необходимость срочного выезда в Токио – якобы в научный центр с данными, привезенными с «Колыбели». В Токио, не привлекая внимания, арендовали небольшой прогулочный катер. Всю дорогу до расчетного района гибели «Марлина» они молчали, каждый погруженный в свои мысли, отгораживаясь от обыденности, которую им предстояло сменить на кощунство.
В нужный район они подошли уже затемно. Ни огней, ни лишних глаз.
Они шли без огней, ориентируясь по слабому свечению навигационного прибора и по тому внутреннему компасу, что теперь был у них обоих. Ами стояла у руля, ее профиль был резок и суров в лунном свете. Алексей сидел на корме, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Общий «дар» был настроен на одну-единственную цель – найти на дне холодный, безжизненный остов.
Они шли молча. Никаких слов не было нужно. Общее напряжение было между ними плотной, невидимой сетью.
Внезапно Алексей вздрогнул, словно от удара током.
– Здесь, – выдохнул он. – Прямо под нами. Глубина… около тридцати метров.
Ами заглушила мотор. Лодка плавно покачивалась на легкой волне. Наступила тишина, нарушаемая лишь плеском воды о борт. Где-то там, внизу, в кромешной тьме, лежала их цель. Их шанс. Их кощунство.
Они быстро, почти молча, помогали друг другу надеть снаряжение. Неопрен, ласты, маски, акваланги. Каждое движение было выверенным, лишенным лишней суеты. Это был не ритуал погружения. Это была подготовка к операции.
Ами посмотрела на него, ее глаза за стеклом маски были огромными и нечитаемыми. Она спросила без слов, готовая взять на себя инициативу, если он не сможет.
Алексей молча кивнул. Он был готов. Вернее, он был пуст, и эта пустота позволяла ему действовать.
Он сделал последний, глубокий вдох ночного воздуха и скрылся под черной, холодной поверхностью.
Тишина под водой была иной, нежели в его комнате. Та была пустой и выжженной. Эта – живой, тяжелой, насыщенной незримой жизнью. Но сегодня она не приносила успокоения. Она давила, как саван. Луч подводного фонаря, зажженного Ами, выхватывал из мрака взвесь, кружащуюся в такт их движению, словно мириады пылинок в луче света, пробившемся в склеп.
Они погружались быстро, почти вертикально, не замечая ни холода, ни красоты ночного океана. Их «сонар» – сплетенное воедино восприятие – вел их безошибочно. Алексей чувствовал его, «Марлин», еще до того, как увидел. Холодный силуэт искаженного металла, неестественно перекочевавшего в чуждую ему стихию. И пустоту вокруг. Ту самую пустоту, что теперь была и внутри него.
Катер лежал на боку, уткнувшись носом в илистое дно. Он был не старым и ржавым, а почти новым, что делало картину еще более жуткой. Стекло рубки было выбито, и черный провал зиял, словно глазница черепа. Вокруг не было ни рыб, ни крабов. Смерть, еще свежая, отпугивала все живое.
Ами коснулась его руки, указав жестом на открытый трюм. Ее лицо в свете фонаря было маской – сосредоточенной, лишенной эмоций. Они были не любопытными ныряльщиками. Они были падальщиками, пришедшими на пир к смерти.
Он кивнул, и они, сделав последний глоток воздуха из регуляторов, вплыли внутрь.
Мир сузился до луча фонаря, скользящего по перекореженным металлическим конструкциям, оборванным тросам, разбитым ящикам. Воздух выдыхался пузырями, которые с тихим стуком лопались о потолок, теперь бывший стеной. Вода была мутной от ила, поднятого их движением.
И тогда луч выхватил его.
Боцман. Или матрос. Молодой парень в прочной рабочей одежде, запутавшийся в оборвавшемся такелаже. Его лицо было скрыто тенью и маской из взвеси, но силуэт угадывался. Мелкий, щуплый. Не подходит. Они поплыли дальше, по узкому коридору. Еще одно тело. Девушка. Не подходит. Накатывала тошнота. Было страшно смотреть в безжизненные лица.
В конце коридора, в трюме, луч выхватил еще один силуэт. Там образовался небольшой воздушный карман. Тело лежало ничком, словно заснувшее, но неестественно скрюченное. Мертвец до последнего дышал этим воздухом. Вероятно, пытался, но не смог выбраться. Страшная смерть. Попытка за попыткой, неудача, возврат, чтобы глотнуть воздух и снова попытка спастись. И с каждой попыткой уходила надежда.
Алексей сделал несколько гребков ластами, приближаясь. Тело колыхалось в такт подводным течениям, неестественно, ужасающе живое в своей мертвости. Рука Ами легла ему на плечо, сжимая его в немом вопросе, в последнем предостережении. Он отстранился от ее прикосновения.
Алексей развернул тело. Парень был крепкий, широкоплечий, примерно как и он сам.
Ами замерла, ее рука с фонарем дрогнула. Алексей почувствовал, как его собственное дыхание перехватило. Не от страха или отвращения. От леденящего, бездушного осознания: оно подходит. И второе – не надо больше никого искать.
Его собственные руки, казалось, принадлежали кому-то другому. Они двигались сами, холодные и точные. Он нащупал нагрудный карман комбинезона. Ткань была грубой, пропитанной водой. Пальцы наткнулись на что-то твердое, прямоугольное.
Сердце его бешено заколотилось, крича о кощунстве, но разум, отключивший все чувства, был безжалостен. Он потянул. Что-то порвалось. На свет появился прозрачный пластиковый пакет, а в нем – кошелек, сложенный пополам.
Он повернулся спиной к телу, заслоняя его от Ами, и в свете ее фонаря, дрожавшей рукой, принялся вскрывать пакет. Воды вокруг как будто стало гуще, она давила на него, пытаясь остановить. В ушах стоял оглушительный звон.
В кошельке были деньги. Несколько мокрых, слипшихся банкнот. Фотография улыбающейся девушки на пляже. И главное – несколько пластиковых карт и сложенный вдвое, ламинированный документ в синей обложке. Удостоверение члена экипажа. Он почти не видел букв, его зрение расплывалось. Но он видел фото. Молодое, смуглое, улыбающееся лицо с беззаботными глазами. Кенджи Танака. Ирония судьбы, столь чудовищная, что ее можно было принять только как знак.
Он судорожно сунул кошелек в свой гидрокостюм, к животу, где он прилип к телу холодным, мерзлым пятном.
Ами снова коснулась его плеча, настойчиво. Она протянула ему свой подводный фотоаппарат в прочном боксе. Ее глаза за стеклом маски были полны неизбывной печали, но в них читалась решимость. Нужно лицо.
Алексей глубоко вздохнул, заставляя себя развернуться. Он подплыл к телу ближе, чем прежде. Поднял фотоаппарат. Луч фонаря упал прямо на лицо мертвеца. Кожа была восковой, черты уже начали расплываться, но основные черты – разрез глаз, форма носа, линия бровей – читались четко.
Его тошнило. Он зажмурился на секунду, борясь с спазмом, а затем нажал на кнопку. Вспышка ослепительно ярко, кощунственно озарила подводный склеп на долю секунды, выхватив каждую деталь, каждый след насильственной смерти.
Тело нельзя было оставлять. Если корабль найдут, тело опознают, и их план рухнет. Все было обговорено еще наверху. Они подхватили тело мертвеца и отплыли с ним подальше от корабля. Надели на мертвое тело груз и отпустили его. Тело быстро исчезло в темноте глубины, а Алексей и Ами еще с минуту стояли в воде, как бы провожая его в последний путь.
Вспомнились слова старой песни, что Алексей когда-то слышал на магнитофоне отца:
"Если придется когда-нибудь
Мне в океане тонуть,
Я на твою фотографию
Не позабуду взглянуть.
Руки, сведенные холодом,
Жадно к тебе протяну
И, навсегда успокоенный,
Камнем отправлюсь ко дну.
Там глубина необъятная,
Целая миля до дна.
Стану глядеть я, как по небу
Пьяная бродит луна.
Буду лежать я на дне морском,
В груде холодных камней.
Вот что такое романтика
В жизни бродячей моей.
Все потеряю на дне морском:
Грусть, и мечту, и покой…
Даже твою фотографию
Вырвет акула с рукой.
Если придется когда-нибудь
Мне в океане тонуть,
Я на твою фотографию
Не позабуду взглянуть.
"
Они всплывали слишком быстро, нарушая все правила. Алексей, вынырнув, отчаянно, с хрипом глотал холодный ночной воздух, но ему казалось, что он все еще тонет. В кармане гидрокостюма лежала не бумага. Лежала чужая жизнь, чужая смерть. И его единственный билет в будущее.
Он сгреб воду руками, пытаясь отплыть подальше от того места, от того, что лежало внизу. Ами молча забралась в лодку и помогла ему подняться. Он сидел на корме, трясясь крупной дрожью, не от холода, а от внутренней, всепоглощающей стужи. Он не смотрел на нее. Он смотрел на черную, безразличную воду, только что отдавшую им свою мрачную тайну и свою страшную цену.
Охота была окончена. Добыча была добыта. И теперь ему предстояло ее переварить. Стать ей.
Люди думают, что смерть – это конец. Великое и ужасное Ничто. Они боятся ее, как дети боятся темноты, наделяя несуществующими чудовищами. Но я узнал, что смерть – не конец. Она – ресурс. Удобрение, на котором произрастает новая жизнь. Тот мир, что остался наверху, понимал это на своем, людском уровне: одни смерти служили оправданием для других, чужие жизни становились разменной монетой для благополучия своих.
Мы с Ами поняли это на уровне куда более фундаментальном. Мы не просто воспользовались смертью. Мы заключили с ней сделку. Мы взяли у нее долг – чужое имя, чужую плоть, чужую судьбу – и поклялись отдать ей взамен нечто большее. Не просто еще одну жизнь, прожитую впустую. А нечто новое. Цивилизацию, выросшую из этой бездны.
Тогда, в той лодке, я еще не знал этого. Я чувствовал лишь леденящий ужас и всепоглощающий стыд. Но где-то в глубине души, под грузом отчаяния, уже теплилось семя будущего Арханта. Оно прорастало в темноте, питаясь самым страшным кощунством, на которое только способно живое существо, – обращением смерти в слугу жизни. Мы не украли чужую судьбу. Мы дали ей продолжение, пусть и в самой чудовищной форме. Мы стали проводниками, через которых сама смерть должна была преобразиться в нечто иное. И первый шаг на этом пути был сделан в ту ночь, в ледяной воде, под безразличными звездами.
