Текст книги "Обретение (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)
Глава 19. Не тронь, но докажи
Поверхность встретила его не светом и воздухом, а оглушительным гулом собственного сердца, внезапно загнавшего в уши целую толпу. Тишина бездны сменилась навязчивым шумом крови, яростно пульсирующей в висках. Он не всплыл – его вытолкнуло, как пробку, и первое, с чем столкнулось его сознание, был не свет, а звук.
Скрип лебёдки. Голоса. Шум прибоя о борт. Мир обрушился на него со всей своей грубой, оглушающей материальностью.
Сильные руки вцепились в него, подхватили под мышки, потащили на палубу. Дерево под спиной показалось шершавым и невероятно твёрдым после невесомой податливости воды. Он лежал на спине, не в силах пошевелиться, и смотрел в серое, безучастное небо, пока его тело делало свою работу без него.
Оно взбунтовалось.
Спазм пронзил диафрагму, выгибая его дугой. Из горла вырвался не кашель, а хриплый, булькающий стон, от которого заложило уши. Солёная вода хлынула изо рта и носа, обжигая слизистую, смешиваясь со слюной и слезами, которые текли самопроизвольно. Он задыхался, но не от нехватки воздуха – воздух был рядом, он чувствовал его кожей, – а от того, что лёгкие, желудок, все внутренности яростно, конвульсивно извергали наружу чужеродную среду.
Это был мучительный, унизительный акт отвержения. Его тело, это изменённое, «улучшенное» тело, на мгновение взбунтовалось и напомнило ему, что где-то в глубине оно всё ещё помнило, что такое быть человеком. Что такое дышать воздухом.
Он кашлял, давился, его трясло крупной, неконтролируемой дрожью. По телу ползли мурашки, пытаясь согреть кожу, которая за время погружения приняла температуру глубины. Он был ледяным изнутри и снаружи.
Ами упала перед ним на колени, выхватив из его ослабевших пальцев камеру. Её движения были резкими, почти грубыми – не от нетерпения, а от адреналина. Она не смотрела на него, на его мучения. Её взгляд был прикован к чёрному пластиковому боксу, к крошечному красному глазику индикатора, который всё ещё горел. В её глазах не было сострадания – был голод, лихорадочная, всепоглощающая жажда доказательства.
Она почти вырвала у него камеру, вцепившись в неё так, словно это была не вещь, а спасение. Её пальцы дрожали, когда она извлекала карту памяти – крошечный кусочек пластика и кремния, который теперь стоил дороже любого золота на свете.
Рин и Рэн стояли чуть поодаль. Их лица были бледны и напряжены.
Кейджи пытался отдышаться. Каждый вдох обжигал горло, каждый выдох срывался на хрип. Он чувствовал себя опустошённым, вывернутым наизнанку. Он отдал бездне всё, что у него было, и она вернула ему его обратно, показав, какой ценой.
Ами тем временем вставила карту в ноутбук, стоявший на ящике. Её пальцы порхали по клавиатуре, запуская программу просмотра. Экран засветился холодным синим светом.
И тогда наступила тишина.
Даже его хрипы стихли. Даже скрип лебёдки замер. Весь мир сжался до размеров экрана.
Рэн молча встал, подошёл к небольшому холодильнику и достал четыре банки холодного чая. Он расставил их на столе с чёткими, отточенными движениями. Это был не жест заботы. Это был ритуал. Приведение пространства в порядок после катастрофы. Возвращение к нормальности, которой больше не существовало.
Ами не пила. Она смотрела на контейнер в своей руке, а потом перевела взгляд на Кейджи.
– Мы нашли его, – произнесла она. Это была не констатация факта. Это было клятвенное подтверждение. Закрепление реальности.
Тишина в кают-компании после возвращения Кейджи была иной. Прежнее отчаяние было сожжено дотла в ледяной воде глубин, выморожено до самого дна адреналином и чудовищным риском. То, что осталось, напоминало штиль после урагана – опустошённый, вымерший, но абсолютно ясный. Воздух был тяжёл от невысказанного, от осознания того, что они перешли грань, за которой не было пути назад.
Они вывели на большой экран снятое под водой и пересматривали наверное уже в десятый раз, подмечая все новые и новые детали. Особенно интересовали ящики, что были в разбитом трюме. Изображение было зашумлено мельчайшими частицами в воде еще сказывалось плохое освящение не удачно подвешенных в воде прожекторов.
Кейджи сидел, завёрнутый в грубое шерстяное одеяло, но дрожал он не от холода. Его пальцы медленно, с почти гипнотической сосредоточенностью, водили по всё ещё влажной карте, останавливаясь на злополучной точке. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был обращён внутрь себя, туда, где кипела работа по перелопачиванию реальности.
– Мы не можем его поднять, – его голос прозвучал тихо, но с такой стальной уверенностью, что заставил всех вздрогнуть. Он говорил не о физической невозможности. Он говорил о законе. – Прикоснуться к нему – значит уничтожить. Не только объект. Нас самих. Нас объявят мародёрами. Всё, что мы построили, всё, чего мы добились – рассыплется в прах. По закону мы не имеем права даже щепку от борта отломить на память. Если хоть пальцем к нему прикоснуться – нас засудят.
Он поднял глаза. В них не было ни восторга первооткрывателя, ни жадности кладоискателя. Был холодный, безжалостный расчёт стратега.
– Наша цель – не золото. Наша цель – право. Право считаться первооткрывателями. Право вести переговоры с правительством, историческими обществами, страховыми компаниями. Право диктовать условия. Для этого нам нужно не сокровище. Нам нужно доказательство. Безупречное, неопровержимое, кристально чистое с юридической точки зрения.
Получаем фильм, потом идём с этим к ученым и журналистам. Делаем себе имя. А вот имя уже даст последующие контракты, которые принесут деньги. Сейчас нам только нужны координаты и красивое кино.
Он откинулся на спинку кресла, его взгляд скользнул по каждому из них, оценивая, проверяя их готовность к новому, ещё более изощрённому безумию.
– Мы не ныряли на сто семьдесят метров. Мы не дышали водой. Этого не было. Понятно?
Они молча кивнули. Правила игры изменились.
– Мы использовали аппарат, – продолжил Кейджи, его слова ложились чёткими, выверенными мазками, как будто он рисовал чертёж будущей операции. – Новейший автономный необитаемый подводный аппарат. С мощными прожекторами, с высокочувствительной камерой. Мы спустили его на тросе, дистанционно управляли им с борта и провели подводную съёмку. Это наша легенда. Наше алиби. Наша операция называется «Зеркало». Мы отразим факт существования корабля, не прикоснувшись к нему.
Он обвёл взглядом их лица, проверяя, понимают ли они весь масштаб затеи.
– Рин, Рэн. Ваша задача – работа с лебёдкой и тросами. Вы – «операторы аппарата» на поверхности. Вам нужно создать максимально правдоподобную картину работы. Шум лебёдки, переговоры, якобы «корректировка курса». Всё должно выглядеть идеально, если за нами когда-нибудь станут наблюдать.
– Ами. Ты – навигатор и главный документалист. Ты фиксируешь GPS-координаты с ювелирной точностью. Ты принимаешь «сигнал с аппарата» и отвечаешь за сохранность данных. Ты – наш мост к легальности.
Он помолчал, давая им впитать информацию.
– Я, – он слегка коснулся своей груди, – буду тем самым «аппаратом». Я возьму камеру, использую наши прожекторы как источник света и ориентир. Моя задача – провести максимально детальную съёмку, не приближаясь к объекту и не касаясь его. Общий план, детали, доказательства ценного груза внутри. Всё, что нужно для идентификации и экспертизы.
В кают-компании повисла пауза, наполненная гулким звоном предстоящего испытания. Они должны были разыграть сложнейший спектакль, где ставкой была их репутация и свобода. Где актёром был один, а остальные – его голос, его руки и его память.
– Вопросы? – спросил Кейджи, его голос вновь обрёл привычную твёрдость капитана, принимающего единственно верное решение.
Вопросов не было. Было только понимание. Они больше не искали клад. Они создавали реальность. Реальность, в которой они были не ворами, а первооткрывателями. И этот обман был страшнее и опаснее любого погружения на глубину.
На следующее утро «Умихару» напоминал не исследовательское судно, а муравейник перед дождём. Но в этой активности не было и намёка на суету – лишь холодная, отточенная до автоматизма слаженность. Безумие вчерашнего дня было упаковано в строгие рамки придуманного сценария, обезличено и превращено в рабочий план.
Сняли завтрак, веселые шутки за столом, подготовку к погружению.
Рин и Рэн, словно два солдата, проверяли лебёдку. Их движения были зеркальны и лишены всякой эмоциональной окраски. Они не смотрели друг на друга – они синхронно перебирали трос, проверяли защёлки, отмеряли метраж. Скрип лебёдки, лязг металла – эти звуки были частью легенды, которую они теперь создавали. Они должны были стать «операторами», и их тела уже вживались в роли, отбрасывая всё лишнее.
Ами устроила командный пункт на ящике из-под снаряжения. Перед ней стоял ноутбук, подключённый к портативному GPS-маяку с антенной, торчащей к небу. Её пальцы летали по клавиатуре, не печатая, а настраивая, калибруя, выверяя. Каждая цифра на экране – широта, долгота, глубина – должна была быть безупречной. Она была не учёным, а картографом, чертившим границы их будущей правды. Её лицо было сосредоточено и непроницаемо.
В центре этого организованного хаоса стоял Кейджи. Он не участвовал в подготовке. Он был её объектом. Он проверял камеру в прочном боксе, щёлкая кнопками, меняя настройки. Его движения были медленными, почти ритуальными. Он не смотрел на товарищей, полностью погрузившись в свой инструмент – главное доказательство их лжи.
– Трос закреплён, – доложил Рэн ровным, лишённым интонации голосом.
– Координаты зафиксированы с погрешностью в полметра, – тут же отозвалась Ами, не отрываясь от экрана.
– Камера готова, – тихо сказал Кейджи, захлопывая крышку бокса.
Он поднял взгляд и обвёл их всех одним быстрым, оценивающим взглядом. Сцена была готова. Актеры – на местах.
– Пора, – произнёс он, и это было не приглашением, а констатацией факта.
Он взял камеру и направился к трапу. Его походка была лёгкой, почти невесомой, будто он уже наполовину принадлежал другой стихии. Он не оглядывался. Он знал, что они сделают свою работу.
Рин и Рэн заняли позиции у лебёдки, положив руки на рукоятки. Их позы были неестественно напряжёнными, как у актёров, изображающих «работу». Ами сделала последнюю пометку в электронном журнале, который теперь вёлся строго «для протокола».
– Начинаем «спуск аппарата», – громко, чётко, почти театрально произнесла она, и её голос прозвучал странно громко в звенящей тишине.
Лебёдка с громким скрежетом пришла в движение. Трос начал разматываться, метр за метром уходя в зелёную толщу воды. Это был спектакль. И они играли свои роли безупречно, зная, что зрителем может стать кто угодно – пролетающий спутник, случайное судно на горизонте или их собственная совесть.
Легенда была запущена. Оставалось лишь наполнить её правдоподобным содержанием.
Скрип лебёдки затих, сменившись звенящей тишиной, нарушаемой лишь плеском волн о борт. Трос уходил в воду, натянутый в струну, его конец терялся в зеленоватой мгле. На поверхности всё было готово. Легенда жила своей жизнью: операторы у лебёдки, навигатор у приборов.
«Начинай», – мысленный голос Ами прозвучал в его голове тонкой, но прочной нитью, связывающей его с миром живых.
Он включил камеру. На её дисплее загорелся красный глазок-индикатор. Началась запись.
Под водой царствовала иная реальность.
Кейджи медленно погружался вдоль троса, как тень, как призрак, которого не должно было быть. Он не плыл – его тянуло вниз грузами, и он лишь изредка делал лёгкое движение ластами, чтобы скорректировать положение. В руках он сжимал не ящик для добычи, а камеру в прочном боксе. Холодный, инертный пластик был его единственной связью с миром законов и правдоподобия.
Свет с поверхности умер быстро, съеденный вечной жадностью глубины. Его сменили резкие, театральные лучи прожекторов, опущенных с «Умихару» и настроенных для лучшего освещения Кейджы. Они висели в толще воды, как чуждые, неестественные светила, выхватывая из мрака взвесь и создавая сюрреалистичную сцену для его спуска. Он использовал их как маяки, как ориентиры, вокруг которых выстраивал свой маршрут.
Давление нарастало, но оно было иным. Оно не давило, не пыталось его расплющить. Оно обволакивало его со всех сторон, плотное, равномерное, тотальное. Он был монолитом в монолите. Его лёгкие, заполненные водой, были лишь тяжёлой, инертной массой, не более значимой, чем груз на поясе. Дышала каждая пора его кожи, каждый сантиметр поверхности его тела, потребляя кислород из ледяной воды и отдавая обратно отработанные газы. Это был жутковатый, беззвучный обмен с бездной.
Тишина стала абсолютной. Не было ни собственного дыхания, ни бульканья пузырей, ни биения сердца – лишь высокочастотный писк в ушах, работа его собственного сонара. Он не видел глазами – он чувствовал пространство. Объёмную, кристально чёткую карту дна, каждую неровность, каждый камень.
Наконец из мрака, в месте пересечения лучей прожекторов, возник «Синсё-мару».
Кейджи замер, чувствуя ледяной холод, исходящий не от воды, а от самого корабля. Эхо давней трагедии, вмёрзшее в древесину.
Медленно он начал облёт. Он был не мародёром, а архивариусом, летописцем бездны. Камера фиксировала могучий, изогнутый нос корабля, хранящий следы давних штормов и битв; огромный руль, намертво застывший в последнем отчаянном повороте – немой укор человеческой надежде.
Он не торопясь плыл вдоль борта, фиксируя каждую мелочь, требующего внимания зрителя, крупным планом, и объектив снова выхватывал леденящие душу детали: череп крупной рыбы, застрявший в щели обшивки; идеально сохранившийся соломенный башмак, торчащий из ила у борта, словно его хозяин испарился секунду назад; рукоять самурайской катаны, вся облепленная ракушками и мёртвыми полипами, намертво приржавевшую к скобе палубы.
Затем он снова нашёл его – зияющий разлом в корпусе, похожий на рваную рану. Осторожно, не приближаясь, он направил луч прожектора и объектив камеры внутрь.
Там, в полумраке, лежало оно. Не мифическое сокровище, а вполне осязаемые, и угадываемые под наслоениями массивные деревянные ящики, перевязанные истлевшими верёвками. Один из них был разломан, и из него высыпались десятки тёмных монет. Но монеты лишь угадывались в эхо его сонара. На самом деле из разрушенного ящика вытекал бугристые, бесформенные зеленовато-коричневые комки, отдаленно напоминающие монеты.
Медь – это неблагородный металл. Она активно окисляется в морской воде, вступая в реакцию с солями и кислородом. Сначала медь покроется плотной зеленой патиной (в основном малахитом и азуритом). Это слой окислов и солей, который фактически защищает металл под ним от дальнейшего разрушения. За пару сотен лет монеты покроются не просто патиной, а толстым слоем морских отложений: ракушек, известковых наростов, ила, водорослей.
И глубже, в тени, угадывался другой ящик, из щелей которого струился тусклый, но неоспоримый жёлтый отблеск.
Золото. На нем он остановил камеру подольше.
Золото – это благородный металл. Оно не вступает в реакцию с водой и кислородом, не окисляется и не корродирует. Даже пролежав сотни лет на дне моря, золотая монета будет выглядеть практически так же, как и в день крушения.
Кейджи не почувствовал алчности. Лишь холодное удовлетворение охотника, нашедшего добычу.
Он задержался, давая камере зафиксировать каждый угол, каждую деталь, каждое доказательство. Это была не добыча. Это был капитал. Политический, юридический, исторический.
Его миссия была выполнена.
Он отдался нейтральной плавучести, позволив телу медленно, но неумолимо стремиться вверх. Он не плыл. Его везла сама вода, возвращая обратно в мир, который с каждой секундой становился всё более чужим.
Последнее, что он увидел, прежде чем мрак поглотил корабль снова, был тот самый тёмный проём разлома. Ему снова показалось, что из глубины трюма на него смотрят. Два плоских, безразличных, отражающих свет глаза.
Но когда он пригляделся, там была лишь глыба обросшего чем-то тёмного дерева.
Он продолжил всплытие. Нырок «аппарата» был завершён. Когда постановочные съемки закончилась.
Над монтажем записи Кейджы колдовал несколько часов после всплытия. Применяя видеоредакторы и свои умения, свои воспоминания того, что он дважды видел под водой, он очищал видео от шума. Потому то и изображение, которое на ролике они запускали и смотрели было великолепного качества.
Первый же кадр заставил их вздрогнуть. Это не было похоже на обычную подводную съёмку – мутную, зернистую, с плавающим илом. Это было кристально чётко, сюрреалистично стабильно. Как будто кто-то спустил камеру в гигантский аквариум с чёрной водой и включил мощные софиты.
На экране, в пересечении лучей прожекторов, висел «Синсё-мару». Зловещий. Вечный. Настоящий.
Они молча смотрели, как на экране разворачивался его медленный, почти похоронный облёт. Нос. Катана. Палуба. Борт. И наконец – разлом. Ящики. Медь. Золото.
Рин первая нарушила молчание. Она обернулась к Кейджи, всё ещё бледному, всё ещё дышавшему с трудом.
– Ты... как ты? – её голос сорвался на шёпот, хриплый от напряжения.
Он медленно покачал головой, отмахиваясь от вопроса. Он все еще не оправился после погружения. Физическая боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось внутри. Он чувствовал себя выпотрошенным, опустошённым до самого дна. Он продал бездне часть своей человечности, и теперь она навсегда осталась там, в темноте, среди обломков.
– Ничего, – выдавил он, и его голос звучал чужим, простуженным. – Сработало. Это главное.
Они сидели вокруг ноутбука, вцепившись в края стола, как потерпевшие кораблекрушение в переполненной шлюпке. Их взгляды были прикованы к экрану, где замер последний кадр – тёмный провал трюма, тусклый блеск металла в глубине. Красная точка индикатора записи погасла.
Закончился просмотр получившегося, Ами медленно подняла глаза на Кейджи. В них не было восторга. Не было торжества. Был шок. Шок от того, что они совершили и что теперь держали в своих руках.
Никто не произнёс ни звука. Не было возгласов, не было аханья. Было лишь тяжёлое, давящее молчание, нарушаемое тихим гулом ноутбука.
Ами медленно, с почти религиозной осторожностью, извлекла карту памяти. Крошечный прямоугольник пластика лежал на её ладони, такой лёгкий и такой невероятно тяжёлый одновременно. Она переложила его в специальный противоударный контейнер и щёлкнула защёлкой. Звук прозвучал оглушительно громко в тишине, словно хлопнула дверь в усыпальнице. Свидетельство было запечатлено.
– Мы нашли его, – тихо, но твёрдо повторил Кейджи. Его взгляд наконец оторвался от стола и встретился с её взглядом. В его глазах не было радости. Было холодное, безрассветное удовлетворение хищника, загнавшего добычу в угол. – И мы доказали это так, как того требует закон.
Цена доказательства была уплачена. Теперь предстояло понять, что они купили.
Их добыча не звенела монетами в сундуках. Она не отливала золотым блеском. Их добыча была цифровой. Юридической. Абстрактной и от того – абсолютной. Они завладели не сокровищем, а правом на него. Правом первооткрывателей. Правом вести переговоры с целыми государствами и корпорациями с позиции силы. Они нашли не золото – они нашли ключ. К деньгам, к признанию, к власти. К будущему, в котором их компания «Танака и Танака» из сомнительной конторы превращалась в серьёзного игрока.
Они не нашли сокровище. Они нашли факт. И этот факт был страшнее и опаснее любой горы золота – они могли спускаться на раннее не доступные без специального снаряжения глубины. Спускаться и возвращаться.
Тишина в кают-компании была тягучей, как смола. Она впитывала в себя последние отзвуки бури, последние следы адреналина, выступившего на ладонях. Она была полной, не пустой – она была наполнена до краёв тяжестью свершившегося.
Они сидели ещё несколько минут, не в силах разойтись, прикованные друг к другу тяжестью общего опыта. Они не праздновали. Они приходили в себя после битвы. Первой настоящей битвы, где их оружием были не акваланги и лебёдки, а хитрость, воля и готовность переступить через последнюю черту.
Их первый корабль, который должен был сделать им имя, теперь существовал не только в их воображении и на пожелтевших картах. Он существовал в виде неопровержимых цифровых доказательств, аккуратно упакованных в противоударный контейнер. Они больше не были мечтателями. Они стали охотниками. И океан, этот бескрайний, безразличный океан, только что отдал им свою первую, самую ценную тайну.
Победа не пахла порохом и шампанским. Она пахла морской солью, потом и холодным металлом ноутбука. И это был запах их новой жизни.
Они смотрели на эти кадры, думая, что держат в руках будущее своей маленькой компании. Они и не подозревали, что будущее – это они сами. Тот день, когда мы добровольно вросли в океан, чтобы обойти его законы и законы людей, стал днём нашего настоящего рождения. Мы не украли сокровище – мы украли сам факт его существования, чтобы продать его обратно миру. И это было куда ценнее. Мы спустились за сокровищами прошлого и нашли там не ключ, а зеркало, в котором увидели своё истинное отражение – не искателей, а хозяев. Хозяев тайны.
– конец первой книги. Продолжение во второй книге здесь.
Читатель, пожалуйста, оставь свой комментарий для поиска музы
