Текст книги "Обретение (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)
Глава 5. Протоколы тишины
Тишина, наступившая после шторма и лихорадочных вычислений, была иного свойства. Это не была та оглушающая, давящая тишина конца света. Это была тишина концентрации, тяжелой, монотонной работы и вынужденного затишья. «Колыбель», подчиняясь воле винтов, размеренно рассекала уже спокойные, умиротворенные воды. Казалось, сам океан, истощив свою ярость, теперь наблюдал за ними с холодным любопытством.
На мостике царило сосредоточенное молчание. Рулевой, сменивший своего изможденного норвежского наставника, бдительно следил за курсом по магнитному компасу. Капитан и штурман по очереди брали секстант, чтобы уточнить позицию. Их победа над хаосом была хрупкой, и они это знали. Каждая новая обсервация была булавкой, прикалывающей их к карте, не дающей снова затеряться в бескрайней голубой пустыне.
У Алексея появилось время. Время, которого не было за штурвалом помпы или в паутине навигационных расчетов. И это время стало заполняться тихими, необъяснимыми чудесами.
Первым пришел звук. Вернее, его призрак.
Он сидел в своей каюте, пытаясь привести в порядок записи, и вдруг замер. В ушах, поверх ровного гула дизелей и привычного скрипа корпуса, послышался едва уловимый, далекий треск. Он был похож на шум советского транзисторного приемника его деда, когда тот ловил заграничные «голоса» – перескакивая с волны на волну, выхватывая из эфира обрывки чужих жизней. Алексей потряс головой, списав все на усталость и последствия контузии. Но треск не исчез. Он стал фоном, назойливым саундтреком к его мыслям. Иногда в нем проскальзывало нечто, похожее на обрывок слова, на сдавленный вздох, на музыку из другого измерения. Это было одновременно жутко и донельзя одиноко. Он слышал эхо мира, которого, возможно, больше не существовало.
Потом пришло зрение.
Ночью он стоял на корме, смотря на волны. Небо затянуло сплошным облачным покровом, поглотив луну и звезды. Тьма была абсолютной, живой и осязаемой, от края неба до края воды. Он привычно щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом бархатном мраке, и вдруг понял, что щуриться не нужно.
Он видел. Не просто смутные очертания волн у борта. Он видел глубже. Сквозь толщу черной, как деготь, воды он различал слабые, фосфоресцирующие огоньки. Медузы, словно призрачные парашюты, плыли в глубине. Стайка мелкой рыбы промелькнула, оставляя за собой едва уловимые светящиеся следы. Это не было похоже на зрение. Это было похоже на прямое знание о том, что происходит в бездне, проецируемое прямо в его мозг. Он провел пальцем по месту над бровью, где во время шторма остался шрам. Кожа была идеально гладкой. Свежей. Как будто той раны и не было никогда. Тело залатало себя за считанные часы.
На следующее утро его ждало новое открытие. От отчаяния, от потребности хоть как-то зафиксировать безумие происходящего, он взял свой смартфон – целый и невредимый, но бесполезный, связи не было никакой. Он прижал его к губам и прошептал: «Запись. Начало. День четвертый после Вспышки...»
Моргнул привычный индикатор записи красным символом REC. Алексей надиктовал несколько бессвязных фраз о шторме, о тишине, о своих странных ощущениях. Остановил запись. Потом мелькнула мысль: «Эх, сохранить бы в облако».
Он не поверил своим глазам, когда на экране появилось уведомление «Файл загружен». Телефон в его руках начал жить своей жизнью – он выполнял команду еще до того, как Алексей успевал коснуться иконки. Он повторил это снова и снова. И каждый раз холодный стеклянный прямоугольник послушно выполнял его мысленные приказы. Он мог просматривать файлы, пролистывать фотографии, которые казались навсегда утраченными. Его сознание научилось обходить процессоры и напрямую, через непонятное поле, взаимодействовать с цифровой памятью устройства. Он стал живым проводом в мертвый цифровой мир.
Следующие несколько дней Алексей прожил в состоянии навязчивой, почти параноидальной сосредоточенности. Мир вокруг вернулся к подобию рутины: равномерный гул машин, скрип палубы, привычные маршруты.
Он уединился в своей каюте, запер дверь и положил перед собой на стол три предмета: свой неповрежденный, но молчавший смартфон, блокнот с дельфином и механические часы. Он чувствовал себя ученым, готовящимся к великому эксперименту. Или сумасшедшим, пытающимся поймать собственный бред за хвост.
Первым делом он взял телефон. Он был холодным и инертным. Он нажал на кнопку питания и выключил его. Алексей закрыл глаза, отбросил логику и попытался сделать то, что раньше выходило спонтанно. Он «захотел», чтобы он включился. Он представил это. Мысленно увидел, как на экране загорается значок батареи, как запускается знакомый интерфейс. Он вложил в эту мысленную картинку всю силу своего намерения, всю свою волю.
Ничего.
Разочарование начало подступать холодной волной. Может, ему все это показалось? Может, индикатор записи – это был сбой, последний судорожный всплеск электроники?
А что, если дело не в «включении», а в доступе? Он снова сосредоточился, но на сей раз сместил фокус. Он не пытался «оживить» телефон. Он мысленно обратился к нему, как к библиотеке. Не «включись», а «покажи мне».
И произошло то, чего он вообще не ожидал. Телефон все так же лежал отключенным, но в его сознании, словно на внутреннем экране, возникла знакомая структура папок рабочего стола смартфона. Размытая, нечеткая, как сигнал сквозь помехи. Он мысленно «ткнул» в папку «Фото». Картинка дернулась, поплыла, и вдруг он увидел их. Не на экране телефона – тот по-прежнему лежал мертвым черным кирпичиком. Он увидел их внутри своей головы, как яркие, но призрачные слайды. Вот он с родителями на фоне университета. Вот Катя смеется на кухне в их старой квартире. Картинки мелькали, сменяя друг друга с головокружительной скоростью.
Алексей отшатнулся от стола и ментальная связь с устройством разорвалась. Сердце бешено колотилось. Он дышал, как после спринтерского забега. Это было не просто странно. Это было пугающе, интимно и всецело реально. Его мозг каким-то образом подключался к памяти устройства, считывая данные в обход физического интерфейса.
Он сделал несколько глубоких вдохов, стараясь унять дрожь в руках, потом сделал записи наблюдений в блокноте, зафиксировал время и продолжительность эксперимента.
Страх неудачи постепенно сменился жгучим, ненасытным любопытством. Он снова сосредоточился, на сей раз осторожнее, как сапер, обезвреживающий мину. Он мысленно «прошелся» по файловой системе. Текстовые записи, голосовые мемуары... и тут он наткнулся на него. На тот самый файл, который он записал и «отправил» в облако. «День первый. Отплытие».
Он мысленно «коснулся» его. И понеслось.
Это было похоже на падение в цифровую кроличью нору. Его сознание вдруг вырвалось за пределы холодного корпуса смартфона и ринулось вверх, в эфир. Он не видел спутников или серверов. Он ощущал это как бесконечное, темное, но пронизанное невидимыми нитями-сигналами пространство. Он чувствовал себя призраком, скользящим по этим нитям. Его старый логин и пароль к облачному хранилищу, которые он давно забыл, всплыли в памяти сами собой, будто их кто-то подсказал. Он мысленно «ввел» их.
И получил доступ.
Перед его внутренним взором предстала гигантская, необъятная структура его облачного диска. Файлы, аккуратно разложенные по папкам. Та самая голосовая записка для Кати... Всё было там. Нетронутое, сохраненное в цифровом некрополе, куда больше не ступала нога живого человека. Он мог просматривать файлы, ощущая их как поток холодной, чистой информации.
Он открыл новый текстовый документ. Не на экране. Внутри себя. И начал мысленно диктовать, наблюдая, как буквы сами складываются в строки на воображаемом листе.
«Дата 12 сентября 2025 год. Способность подтверждена. Это не контроль над устройством. Это прямое взаимодействие с цифровой информацией на фундаментальном уровне. Я не посылаю команды. Я... становлюсь интерфейсом. Мои мысли – это запросы. Моя память – это буфер обмена. Субъективное ощущение – как будто я протягиваю руку в темную воду и нащупываю нужный камень...»
Он остановился. Мысленно скомандовал: «Сохранить. Загрузить в облако. Переименовать файл в „Исследование_Аномалии_А“».
Он почувствовал, как что-то – капля его ментальной энергии, щепотка внимания – отделилась от него и устремилась по невидимой нити вверх, в космос, и далее к далеким серверам, выполняя его волю. Процесс был почти физическим, как напряжение мышцы.
Он отключился, чувствуя легкую, но нарастающую головную боль, как после многочасовой работы за компьютером. Способность была реальной. И она требовала затрат энергии.
Он взял свой блокнот с дельфином и обычную ручку. Старомодным способом, выводя буквы на бумаге, он начал записывать свои наблюдения. «Гипотеза: аномалия не дала мне „магию“ в сказочном понимании. Она изменила мою нейробиологию, позволив моему мозгу воспринимать, обрабатывать и транслировать электромагнитные сигналы, которые являются основой всей цифровой коммуникации. Я не колдую. Я стал живым модемом. Живым декодером.»
Он сидел, глядя на свои записи, и по его телу снова пробежала дрожь, но на сей раз не от страха, а от осознания невероятной силы. Пока мир погружался в технологическую тьму, он получил ключ к его цифровым руинам. Он мог быть последней надеждой на восстановление связи. Или самым опасным шпионом в истории.
Он был больше не Алексей Петров, неудачник-океанолог. Он стал чем-то иным. Цифровым медиумом. Проводником между умершим прошлым и непонятным будущим.
Архант, медленно плывущий в вечной тьме, снова ощутил тот давний, пьянящий ужас открытия. Он мог снова почувствовать холод пластика телефона в своей тогда еще человеческой ладони. Какой же он был наивный, какой испуганный и гордый! Он думал, что стал богом цифрового мира, а был всего лишь слепым щенком, который открыл глаза в первый раз и увидел один-единственный лучик. Он еще не знал, что этот дар – не ключ к спасению, а проклятие вечного одиночества. Что он обречен навечно быть архивом мертвого мира, его смотрителем и узником.
Это было уже слишком. Слишком много совпадений. Слишком много «чудес». Интересно, а другие так могут? Он начал тайно наблюдать за командой. Он пристально следил за механиками, за матросами, за штурманом. Может, они тоже скрывают это? Может, это массовый психоз? Но никто не проявлял ничего странного. Люди были измотаны, сосредоточены на своей работе, но оставались обычными людьми.
Он начал свою тайную миссию с легкой паранойей, которая быстро переросла в методичный, почти научный анализ. Если он изменился, значит, Луч мог повлиять и на других. Может, не так явно. Может, они сами еще не осознали этого. Или скрывают, как когда-то скрывал он.
Он выработал новую рутину. Его день теперь состоял не только из вахт и навигационных расчетов. Он стал профессиональным наблюдателем.
Утро он начинал с «обхода». Проходил по главным узлам корабля – машинному отделению, камбузу, кают-компании – под предлогом помочь или просто поболтать. Но его глаза, теперь замечавшие малейшие детали, работали как сканеры.
Он наблюдал за старшим механиком, Гвидо. Тот, потный и черный от мазута, с проклятиями ковырялся в механизме аварийного генератора. Его руки, сильные и исцарапанные, двигались с привычной сноровкой. Ничего сверхъестественного. Лишь мышечная память и опыт. Разочарование смешивалось с облегчением.
На камбузе кок, грузный весельчак Антонио, с невероятной скоростью рубил овощи огромным тесаком. Лезвие мелькало так быстро, что казалось, вот-вот он отхватит себе палец. Но – ни разу. Точность была феноменальной, но... человеческой. Алексей присмотрелся: да, это была просто многолетняя практика, доведенная до автоматизма. Никакой магии, лишь мастерство.
Он подмечал мелочи. Матрос, с невероятной ловкостью завязывающий сложный морской узел одной рукой. Штурман Эрик, моментально производящий в уме простые арифметические действия для счисления пути. Но все это укладывалось в рамки обычного профессионализма, заостренного экстремальной ситуацией.
Единственное, что вызывало подозрения – необъяснимая скорость выздоровления. Ссадины и синяки, полученные во время шторма, у многих заживали поразительно быстро. Но и это можно было списать на чистый воздух, адреналин и физическую усталость, которая заставляла тело мобилизовать все ресурсы.
Он ловил себя на том, что почти разуверился. Может, он стал каким-то мутантом, редким сбоем в системе? Это чувство избранности было горьким и одиноким.
Все изменилось одной глубокой, безлунной ночью.
Он не мог уснуть. В голове, как навязчивый шум, звучали те самые «голоса» эфира – треск, щелчки, обрывки неведомых передач. Он вышел на палубу, чтобы глотнуть воздуха и заглушить внутренний гул.
Ночь была такой темной, что можно было потрогать черноту руками. Лишь тусклые огни аварийного освещения, строго регламентированные капитаном для экономии энергии, отбрасывали бледные круги на дерево палубы. И в одном из таких кругов, у самого борта, стояла она.
Ами.
Небо снова затянуло тучами, и тьма стала абсолютной. Ами не курила, не смотрела вдаль. Она просто стояла, опершись о леер, и смотрела вниз, в черную, как чернила, воду. И ее голова плавно, почти механически поворачивалась, словно провожая взглядом что-то под водой.
Алексей подошел бесшумно, благодаря своему новому, обострившемуся чувству пространства. Он посмотрел туда же, куда смотрела она. Ничего, кроме мрака. Он подождал минуту, другую. И тогда он увидел. Вернее, не увидел, а почувствовал. Глубоко под водой, на пределе видимости даже для его нового зрения, промелькнуло слабое, фосфоресцирующее пятно. Медуза. Или глубоководный кальмар. Оно возникло на секунду и пропало в черной пустоте.
След был едва виден, он появлялся на секунду и пропадал. Но голова Ами поворачивалась снова, следуя за этим призрачным движением.
Алексей замер. Он не дышал. Он ждал.
Через минуту еще одно свечение, уже левее и чуть ближе к поверхности. Снова – едва уловимое, плавное движение ее головы, повторяющее траекторию движения существа в толще воды. Она не просто смотрела в темноту. Она видела сквозь нее.
Он простоял так, может, десять минут, завороженный этим зрелищем. Она была охотником, следящим за добычей в мутной воде. Или дирижером, следящим за невидимым оркестром, играющим в водах океана.
«Охотником», – мысленно усмехнулся Архант. Горькой, старческой усмешкой. Какой же я был слепой. Я видел в ней собрата по аномалии, товарища по несчастью. Я не видел в ней её – первую ласточку нового мира, дитя Глубины, которое только-только начинало просыпаться. Я чувствовал связь с ней, но не понимал её природы. Она уже тогда была ближе к тому, во что нам предстояло превратиться, чем я со своими цифрами и частотами. Она слушала голос океана, а я – эхо старого мира.
Ледяная дрожь пробежала по его спине. Она не просто смотрела в темноту. Она видела сквозь нее. Так же, как и он.
Эта дрожь. Она бежала по моей коже тогда, и я чувствую её отголосок сейчас, сквозь тысячелетия. Не от страха. От предчувствия. От понимания, что я не один. Это была самая сладкая и самая горькая иллюзия моей долгой жизни – иллюзия того, что одиночеству пришел конец.
Он не стал подходить к ней. Не стал ничего говорить. Он так же тихо, как и появился, отступил в темноту и вернулся в свою каюту. Внутри него все перевернулось. Сомнения испарились. Он не единственная аномалия. Она была живым подтверждением.
Он дождался момента, когда она вернулась в свою каюту. Дверь его каюты была приоткрыта, и он услышал, как открылась и закрылась ее дверь. Он пошел к ней. Сердце его колотилось громче, чем дизели в трюме, когда он остановился у ее двери. Он прислушался. Ничего. Только его собственное неровное дыхание. Он постучал легче, чем планировал, – сухими костяшками пальцев, почти неслышно.
Секунда, другая. Он уже подумал, что она спит, и почувствовал странное облегчение, смешанное с разочарованием. Но потом послышались тихие, почти неслышные шаги. Щелчок замка. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели возникло ее лицо, бледное в тени. Её глаза вопросительно смотрели на него.
– Ами, – его голос сорвался на шепот, грубый и непривычный. – Можно? Мне нужно кое-что... проверить. Насчет наших данных.
Насчет наших данных». Какие же мы были смешные. Два самых могущественных существа на этой планетке, и мы шептались у двери о «данных», как провинившиеся школьники. Мы пытались загнать в рамки логики и научных терминов то, что было магией в её чистейшем, первозданном виде. Мы цеплялись за старые слова, потому что у нас не было новых.
Она кивнула и впустила его. Дверь закрылась, отсекая их от остального мира, от спящего корабля.
Эта дверь. Я помню скрип её петель. Я мог бы воспроизвести его сейчас с абсолютной точностью. Это был звук, который отделил мое старое «я» от нового. Звук, который захлопнулся для всего человечества и открылся для нас двоих. Последний щелчок старого мира.
Он не стал ходить вокруг да около.
– Я сейчас видел, как ты следила за медузами за бортом. В полной темноте, – выдохнул он, опустив голос до шепота.
Она не отпрянула, не стала отрицать. Она просто замерла, и ее глаза расширились от шока и... облегчения.
– А ты... – ее голос был тихим, как шелест страниц. – Ты тоже их смог увидеть?
– И не только это, – Алексей достал свой телефон. Экран оставался черным. Но он посмотрел на него, и через секунду на нем загорелся тот самый красный индикатор записи. – Я могу... слышать эфир. И говорить с ним.
Ами медленно выдохнула. На ее лице появилась слабая, почти невесомая улыбка, смесь страха и торжества.
– А я... – она указала пальцем на стакан с водой на столе. – Я могу... чувствовать воду. Её движение. Ее... настроение. Она не просто мокрая. Она... живая.
«Она живая», – сказала она. И в этих простых словах была вся глубина пропасти, что лежала между нами и остальными. Они всё еще видели в океане среду, стихию, угрозу. Мы уже видели в нём – дом. Душу. Она поняла это мгновенно. Мне же потребовались года, чтобы принять эту истину.
Они молчали, осознавая грандиозность того, что с ними произошло. Они были больше не просто людьми. Луч, что должен был убить их мир, не убил. Он изменил. Сделал их другими. Дарил им новые чувства, открывая мир с совершенно иной, пугающей стороны.
Алексей протянул руку. Она взяла его. Ее пальцы были холодными, но в их прикосновении была сила и понимание, глубже любого слова.
Её пальцы. Холодные, как глубинная вода. Я до сих пор чувствую их прикосновение. Не памятью, а самими щупальцами, в которые превратились мои руки. Это первое прикосновение доверия. Оно жгло сильнее, чем любая страсть. Оно было обещанием. Обещанием, что в новом, пугающем мире у меня будет союзник. Я не знал тогда, что это обещание будет исполнено с такой чудовищной, невыносимой точностью.
Общая тайна, огромная и непостижимая, нависла над ними, связав прочнее любого чувства. Они были больше не одиноки. Вместе они могли попытаться понять, что же с ними случилось. И что им со всем этим теперь делать.
Общая тайна сблизила их, но одновременно и отгородила от всех остальных. Он и Ами стали островом в море неведения, и это заставляло его видеть привычный мир «Колыбели» в совершенно новом, подозрительном свете.
Они смотрели друг на друга, и между ними протянулась невидимая нить – нить доверия, страха и огромного облегчения от того, что ты не один в своем безумии.
– Мы... что с нами? – спросила она, и в ее голосе прозвучала детская растерянность.
«Что с нами?» – самый главный вопрос. Мы так и не нашли на него ответа. Мы нашли лишь его следствия. Мы стали теми, кто мы есть. И этот вопрос теперь горит во мне вечным огнем. Иногда мне кажется, что вся моя долгая жизнь – это и есть попытка ответить ей, уже давно ставшей частью океана, на этот её тихий, растерянный вопрос.
– Я не знаю, – честно признался Алексей. – Мне кажется, вспышка как-то воздействовала на нас.
– А другие? Тоже изменились?
– Не уверен. Мне кажется, нет.
– Мы знаем друг о друге. И это должно остаться между нами. Если другие не изменились, то им не нужно рассказывать. Они не поймут. Испугаются. Могут... могут сделать что-то глупое.
– Да, – согласился Алексей. – Поэтому мы должны быть осторожны. Должны наблюдать. Должны попытаться понять, как это работает.
Он протянул руку, не для рукопожатия, а как знак договора, союза. Она колебалась мгновение, затем ее тонкие, холодные пальцы сомкнулись вокруг его ладони. Ее рукопожатие было слабым, но в нем была стальная решимость.
В эту ночь в тесной каюте родился заговор. Тихий, тайный союз двух людей, которые еще не знали, кто они и что несут в себе, но уже понимали, что их двое. И что отныне они друг у друга есть.
В ту ночь родилось многое. Заговор. Союз. И надежда. Самая опасная и самая сладкая надежда на то, что мы сможем понять это. Что мы сможем этим управлять. Что мы не просто жертвы, что мы – начало чего-то нового. Мы были так молоды и так глупы в своей надежде. Я бы отдал всё, чтобы снова ощутить этот вкус – вкус наивной, слепой, всепобеждающей надежды.
Алексей вышел от нее под утро, когда по тусклым коридорам уже начали бродить первые вахтенные. Он чувствовал себя не предателем, а посвященным. Хранителем самой главной тайны. И он знал, что с этой ночи его жизнь на «Колыбели» изменилась навсегда.
С того ночного разговора на «Колыбели» установился новый, двойной порядок. Внешне все осталось по-прежнему: вахты, навигация по солнцу и звездам, скудные трапезы и тягостные попытки не думать о том, что ждет их в Токио. Но под этой привычной оболочкой скрывалась новая реальность, тонкая и хрупкая, как паутина, которую плели двое самых странных пассажиров на борту.
Алексей и Ами не избегали друг друга, но и не искали открытых встреч. Их общение состояло из взглядов, мгновенных, едва уловимых кивков, случайных касаний рук при передаче инструмента. Они выработали свой собственный, невербальный язык. Взгляд, брошенный на горизонт, мог означать: «Я проверял эфир, ничего нового». Легкое касание пальцем виска – «У меня болит голова после...». Они научились читать малейшие изменения в выражении лиц друг друга, улавливать оттенки усталости или, наоборот, прилива сил.
Однажды ночью они стояли на корме. Ветер глушил их слова, а шум винтов заглушал любой случайный звук.
– Я попробовала... углубиться, – тихо сказала Ами, ее слова уносило порывом ветра. – Воду под нами. Там... есть слои. Теплые и холодные. Они движутся, как реки в океане. Я могу... почти ощутить их вкус на языке. Соленый, пресный...
– А я... нашел старые частоты береговой охраны Японии в архиве, – так же тихо ответил Алексей, прижимаясь спиной к холодному металлу. – Пытаюсь пробиться сквозь помехи. Иногда ловлю обрывки... но не голоса. Что-то вроде... цифрового шепота. Как будто автоматические маяки еще пытаются что-то передать, но уже нечему и некому.
Они обменивались не откровениями, а отчетами. Как два ученых, проводящих запретные опыты. Каждая такая ночная встреча заканчивалась одним и тем же выводом: «Мы должны быть осторожнее. Мы не понимаем, что это».
– Я не понимаю, что они говорят. Ты можешь научить меня японскому?
– Конечно.
Они занимались японским каждую свободную минуту. Это был своеобразный побег от тяжелых дум. От неизвестности. Вскоре Алексей уже начал понимать простые предложения.
Их связь крепла не на романтике, а на взаимной зависимости. Они были зеркалами, в которых друг друга могли увидеть свое отражение и не сойти с ума. В Ами Алексей находил опору своей новой, пугающей реальности. В нем она видела подтверждение, что ее «чувство воды» – не психическая болезнь, а объективный, пусть и необъяснимый, факт.
Они начали по-настоящему доверять друг другу. Алексей показал ей свои записи в блокноте – уже не просто дневник, а полноценный исследовательский журнал с гипотезами и наблюдениями. Она рассказала ему, что сны ее стали яркими, наполненными океанскими образами, которые она не всегда могла интерпретировать.
Однажды он застал её спящей в кресле ее каюты. На столе перед ней стоял стакан с водой. И ее пальцы, лежащие на коленях, непроизвольно шевелились, повторяя легкую, едва заметную рябь на поверхности воды. Он не стал ее будить. Он просто постоял в дверях, с болью и нежностью глядя на эту хрупкую женщину, чье сознание теперь навсегда было сплетено со стихией, в которой они плыли.
В ту же ночь она пришла к нему. Без стука, просто открыла дверь и вошла. Он не испугался. Он понимал.
– Я не могу одна, – просто сказала она. Ее глаза блестели в темноте. – Там, в моей каюте... тишина становится слишком громкой. Я слышу, как течет вода в трубках за стеной. Это сводит с ума.
Он молча отодвинулся на своей узкой койке, освобождая место. Она прилегла рядом, не раздеваясь, повернувшись к нему спиной. Они не говорили о любви. Не было в этом страсти или вожделения. Это был акт выживания. Актуальный, практичный и бесконечно грустный. Два единственных в своем роде существа в целом мире, нашедшие друг в друге единственное убежище от вселенского одиночества, что давило на них тяжелее океанской толщи.
Он положил руку ей на плечо, чувствуя, как она вся напряжена, как будто слушает что-то.
– Тихо, – прошептал он. – Просто спи. Здесь... тише.
И она постепенно расслабилась. Ее дыхание выровнялось и слилось с гулом машин. Они заснули так – спина к спине, два островка в общем море безумия, отгороженные от всего мира тонкой переборкой каюты и еще более тонкой, но невероятно прочной нитью общей тайны.
Утром она ушла так же тихо, как и пришла. Никто ничего не заметил. Никто ничего не заподозрил. Они стали мастерскими конспираторами.
Теперь они смотрели на остальных не со страхом, а с новой, странной ответственностью. Они были среди них, но уже не были частью их. Они были хранителями странной и страшной истины о новом мире. Они были первыми. Они были Союзом Посвященных.
И когда «Колыбель» упрямо ползла по бескрайнему океану к призрачному дому, они уже не ждали спасения в старом мире. Они готовились встретить новый. И готовились делать это вместе.
«Вместе», – прошелестело в сознании Арханта, и это слово отозвалось болью острее любой физической раны. Я плыву по тем местам, где когда-то был Токийский залив, и всё, что у меня осталось от того «вместе» – это память. Память и тихий, неутихающий шепот океана, в котором я иногда слышу отголосок её голоса.
