Текст книги "Обретение (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)
Глава 14. Плата за вход
Свежий оттиск на официальном бланке пах офсетной краской и бездушной законностью. Алексей провёл пальцем по чуть шероховатой поверхности, где строгими иероглифами было выведено: «Танака и Танака». Рядом лежала печать – недорогой деревянный штамп с резной ручкой, тот самый «инкан», превращающий любую бумагу в приказ или обязательство. Он сжимал его в ладони, чувствуя холодок полированного дерева. Этот кусок дерева и лист бумаги были прочнее любой брони. Они были его щитом. Щитом, отгораживающим хрупкую легенду Кейджи Танаки от враждебного мира.
– Солидно, – произнесла Ами, перебирая папку с идентичными комплектами документов. Её голос был спокоен, но в уголках губ пряталась тень усталой гордости. Операция «Спасение Кейджи» переходила в новую фазу. – Теперь мы официально существуем. Можем открывать счета, подписывать контракты, арендовать оборудование...
– ...и платить налоги, – с лёгкой, едва уловимой иронией закончил Алексей, всё ещё не отрывая взгляда от печати. Его палец нащупал на её торце вырезанные зеркально знаки – его новое имя. Не его. Её. Фамилию.
Ами фыркнула, отложив папку.
– Это плата за вход в большой мир. Мир, где тебе не будут задавать лишних вопросов, если у тебя есть правильные бумаги. Но есть кое-что, что сделает наш щит ещё прочнее.
Она посмотрела на него прямо, и он почувствовал лёгкий укол тревоги. Новые планы Ами всегда были продуманны, но неизменно вели его вглубь лабиринта лжи.
– Образование, – сказала она просто. – Президент успешной компании, даже маленькой, не может быть человеком без высшего образования. Особенно в Японии. Особенно в сфере, связанной с морем. Твоя... его биография рыбака – это романтично, но для переговоров с банкирами и страховщиками нужен диплом. Солидность. Вес.
Мысль была ошеломляющей в своей очевидности и чудовищности. Он, Алексей Петров, кандидат наук, невостребованный гений российской океанологии... и он же, Кейджи Танака, должен был заново садиться за парту. Чтобы доказать, что он знает то, что уже знал.
– У Кейджи его нет, – констатировал он, откладывая печать. Она легла на стол с тихим, но весомым стуком.
– Именно поэтому ты должен его получить. Это идеальное прикрытие. Ты будешь изучать то, в чём и так силён. Океанологию. Для тебя это будет формальностью. А для всех остальных – ещё одним кирпичом в стене твоей безупречной легенды.
Он молча смотрел в окно, где серое зимнее небо Осаки давило на крыши домов. Образование. Лекции. Зачёты. Сокурсники. Новый пласт сложнейшей игры, где любая оплошность, любая слишком глубокая профессиональная ремарка могла выдать в простом японском парне учёного с тысячьюлетним опытом.
– Когда? – спросил он, уже чувствуя, как в его сознании пробуждается холодный, аналитический механизм, тот самый, что когда-то помогал ему рассчитывать течения, а теперь был настроен на вычисление рисков социального инжиниринга.
– Общий вступительный экзамен – через неделю. Тринадцатого января.
Срок был смехотворно коротким для любого нормального человека. Но не для него. Он уже чувствовал, как его разум, этот совершенный инструмент, откладывает в сторону эмоции и начинает настраиваться на новую задачу. Не украсть личность. Не подделать документы. Сдать экзамен. Получить диплом. Укрепить щит.
Он кивнул, взгляд его стал остекленевшим, устремлённым внутрь себя.
– Хорошо. Потребуется мне найти всё, что нужно. Учебники, программы, пробные тесты за последние пять лет.
Его голос звучал ровно, почти механически. Алексей Петров отступал, уступая место холодной, безэмоциональной логике Арханта, который видел в этом лишь необходимый тактический ход.
Ами улыбнулась – улыбкой не подруги, а стратега, чей план начинает обретать форму.
– Уже ищу.
Алексей снова взял в руки печать компании. «Танака и Танака». Два имени. Две жизни. Две маски, которые ему предстояло носить одновременно. Бумажный щит требовал не только чернил, но и пота. И он был готов его заплатить.
Стандартный номер в дешёвом отеле у вокзала стал похож на штаб перед решающим сражением. По стенам, вместо карт сражений, были развешаны распечатанные формулы и схемы океанических течений. В центре – ноутбук, единственный источник света в комнате, его холодное свечение выхватывало из полумрака лицо Алексея, осунувшееся за несколько бессонных дней.
Его дар был иным, не магическим всезнайством, а сверхъестественной способностью к анализу и систематизации. Он не впитывал знания из бумаги силой мысли. Он строил их, кирпичик за кирпичиком, создавая идеально упорядоченную цифровую вселенную.
На экране одновременно были открыты десятки вкладок: официальный сайт Университета Осаки, портал с учебными материалами, электронные библиотеки. Его пальцы летали по клавиатуре, отыскивая, скачивая, сортируя. Он не читал книги – он проводил над ними стремительные спецоперации. Текст пролистывался со скоростью, недоступной обычному человеку, взгляд выхватывал ключевые термины, формулы, определения. Мгновенно оценивалась структура материала, его сложность и место в общей мозаике знаний.
Затем начиналась главная работа. Он создавал не конспекты, а сложнейшие интеллект-карты, где каждая тема была узлом, опутанным паутиной взаимосвязанных и перекрёстных ссылок. Физическая химия морской воды связывалась с динамикой волн, биология планктона – с химическим составом глубинных течений. Он не заучивал – он выстраивал безупречную логическую конструкцию, где каждый факт находился на своём месте и был подкреплён десятками других. Эта кристаллическая решётка знаний сохранялась одновременно в двух местах: в его собственном, натренированном сознании и в зашифрованном облачном хранилище, том самом, что он начал наполнять ещё на «Колыбели», и которое стало его личным «Чёрным ящиком» знаний о старом мире.
Но за такую скорость и точность приходилось платить. Его дар был не магией, а инструментом, работавшим на пределе возможностей его изменившейся биологии. И каждый раз он выжимал себя досуха.
К концу первого дня подготовки его голова раскалывалась. Боль была не резкой, а тугой, давящей, будто черепную коробку медленно заполняли свинцом. Ночь не приносила облегчения. Сон был беспокойным, его мозг, даже отдыхая, продолжал раскладывать по полочкам полученную информацию, и Алексей просыпался с уже знакомой, фоновой лёгкой головной болью, как с похмелья после интеллектуальной пьянки.
Каждое утро начиналось с этой боли и новой порции данных. Он пил дешёвый кофе из вендингового аппарата в холле, глотал обезболивающее и снова садился за экран. К вечеру давление нарастало. Боль из фоновой превращалась в навязчивую, пульсирующую, мешающую сфокусироваться. Свет от монитора начинал резать глаза, а тиканье часов на стене звучало как удары молота.
Он сидел, вжавшись пальцами в виски, пытаясь заставить свой перегретый процессор работать дальше. Это была настоящая борьба. Не с материалом – с ним всё было ясно. Он боролся с собственной физиологией, с пределом, который его новое тело ещё не научилось обходить. Он штурмовал крепость японской образовательной системы не магией, а чистой, голой интеллектуальной мощью, купленной ценой физического страдания.
И каждый вечер, выключая ноутбук, он валился на кровать, обессиленный, с горящим черепом, и смотрел в потолок, чувствуя, как по нервным путям медленно растекается яд усталости. Он не просто готовился к экзамену. Он насиловал собственный разум, заставляя его выдать на-гора идеально структурированный продукт, который должен был открыть двери в университет для человека, которого на свете не существовало.
День экзамена наступил с неестественной, почти зловещей тишиной. Бешеная гонка подготовки завершилась, оставив после себя вакуум и лёгкую, привычную головную боль, будто похмелье после интеллектуального марафона. В дверь постучали. На пороге стояла Ами, одетая в спокойное, нейтральное пальто, её лицо было маской собранности и поддержки.
– Готов? – спросила она просто, и в этом вопросе был не только смысл «выучил ли ты всё», но и «готов ли ты выйти в свет и сыграть эту роль».
Алексей, уже полностью в образе Кейджи в своей самой простой и строгой одежде, лишь кивнул, проверяя, всё ли в порядке с документами. Молча они вышли, и их шаги по бетонным плитам тротуара отдавались эхом в утренней морозной тишине рабочего района Осаки.
Университет Осаки встретил их не помпезностью, а спокойной, внушительной солидностью. Широкие, выложенные брусчаткой аллеи, массивные здания из тёмного кирпича и бетона, от которых веяло не советским гигантизмом его альма-матер в Петербурге, а другим, восточным чувством порядка и традиции. Тот институт был монументом науке, порой неуклюжим, но грандиозным. Это место было её цитаделью – ухоженной, строгой и непререкаемой. Алексей ловил себя на том, что невольно ищет глазами знакомые черты: здесь не было развешанных между корпусами растяжек, не слышно было громкого смеха из распахнутых окон. Всё было чинно, правильно и немного отстранённо.
Они остановились у большого стенда с расписанием и схемами аудиторий. Небольшая толпа абитуриентов и их родителей гудела тихим, напряжённым шёпотом. Алексей вглядывался в иероглифы, выискивая свои данные, как вдруг в него резко врезались.
– Ой! Гомэн насай! – раздался сбитый с толку женский голос.
На пол упала стопка тетрадей и папок, рассыпавшись веером. Алексей инстинктивно отпрянул, а Ами сразу же присела, чтобы помочь собрать.
– Всё в порядке, простите, мы не заметили, – поспешно сказал он, наклоняясь.
Перед ними была девушка его возраста, а рядом с ней, уже подбирая упавшую ручку, – юноша, её точная копия. Близнецы. Они наперебой извинялись, их движения были удивительно синхронными.
– Это мы не посмотрели, совсем заучились, – улыбнулся юноша, и его улыбка была ослепительной.
Именно это и бросилось в глаза Ами. Пока её пальцы перебирали бумаги, её взгляд скользнул по рукам девушки, которые та протягивала, чтобы забрать тетради. Кисти были изящными, но с ухоженными, крепкими ногтями правильной формы. Не просто аккуратными, а идеальными, как у неё самой – прочными, почти не гнущимися, какими они стали после События.
Ами подняла глаза на их лица. Они снова улыбались, извиняясь, и она увидела их зубы. Для Японии, где кривые или потемневшие зубы были почти нормой, их улыбки были неестественно безупречными. Ровные, белые, здоровые. И кожа – не просто чистая, а идеально гладкая, без малейшего намёка на поры или воспаления, будто отполированная фарфоровая глазурь.
Близнецы, подобрав всё, ещё раз извинились и растворились в толпе, направляясь, судя по всему, к тому же факультету.
Ами выпрямилась, её лицо было задумчивым и настороженным. Она тихо тронула рукав Алексея.
– Ты видел? – её голос был чуть громче шёпота.
– Что? – он не понял, всё ещё мысленно находя свою фамилию в списках.
– Их. Эту пару. Их руки. Их зубы. Их кожу.
Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде читалось не просто любопытство, а тревожное узнавание.
– Они такие же, как мы. Изменённые. Я почти уверена.
Слова повисли в холодном воздухе. Внезапно университетский двор перестал быть просто местом сдачи экзамена. Он стал полем, на котором они были не единственными игроками с особыми условиями. Их тайна, которую они так тщательно оберегали, возможно, была не такой уж уникальной.
Алексей медленно кивнул, его собственное волнение перед экзаменом мгновенно затмила новая, куда более серьёзная тревога. Он посмотрел в ту сторону, где скрылись близнецы. Теперь это было не просто поступление. Это была разведка.
Аудитория была огромной и бездушной, как ангар. Ровные ряды столов уходили вперёд, к возвышению, где, словно судьи, сидели неприступные преподаватели. Воздух гудел от сдержанного напряжения, смешанного со скрипом сотен стульев и шуршанием листов для черновиков. Алексей прошёл к своему месту, и ледяная волна узнавания пробежала по его спине: прямо перед ним усаживались те самые близнецы.
Он опустился на стул, стараясь дышать ровно. Перед ним лежал чистый бланк экзаменационной работы. Его разум, ещё несколько часов назад кипевший структурированными данными, теперь был похож на перегретый процессор, готовый к вычислениям, но отягощённый странной, давящей тишиной. Сигнал к началу прозвучал резко и безжалостно.
Первые вопросы он щёлкал почти машинально. Мозг, настроенный на максимальную эффективность, выдавал ответы, как отлаженный алгоритм. Но затем начались сложные, многоуровневые задачи, требующие не просто памяти, а глубокого анализа. Он погрузился в них, отгородившись от мира стеной концентрации.
Тишину нарушал лишь скрип карандашей да редкие вздохи. И ещё один звук. Тихий, отчётливый, ритмичный. Тук-тук-тук-тук.
Алексей на мгновение оторвался от расчётов. Звук доносился спереди. Девушка-близнец, задумавшись над особенно сложным уравнением, непроизвольно постукивала кончиками ногтей по краю стола. Звук был сухим, очень твёрдым, отчётливым – не глухим стуком обычной ногтевой пластины, а почти что костяным, керамическим.
И этот звук был до боли знаком.
Перед глазами Алексея мгновенно всплыла картинка: комната в его отеле, Ами, склонившаяся над картой, её пальцы с такими же ухоженными, негнущимися ногтями, отбивающими точно такой же, твёрдый, лишённый природной мягкости ритм. Тук-тук-тук-тук. Звук размышления. Звук изменённой плоти.
Лёд тронулся где-то глубоко внутри. Его собственное волнение, его страх быть раскрытым из-за слишком блестящих ответов вдруг отошли на второй план, сменившись жгучим, всепоглощающим любопытством.
Он поднял взгляд и начал наблюдать. Уже не украдкой, а с холодной, аналитической целенаправленностью учёного, изучающего новый, неведомый вид.
Он видел, как брат, сидевший рядом с сестрой, наклонился к своему листу. Его движения были не просто плавными – они были неестественно точными, без малейшего лишнего колебания, будто его мускулы получали идеально выверенные команды. Карандаш в его руке скользил по бумаге с пугающей скоростью, но почерк оставался чётким и разборчивым.
Алексей посмотрел на его шею, на участок кожи у ворота свитера. Она была не просто чистой. Она была идеально ровной, матовой, будто кукольный фарфор, лишённая малейшей текстуры или пор. Точно такой, какой стала его собственная кожа после трансформации.
Он перевёл взгляд на спину девушки. Она сидела неподвижно, её поза была расслабленной, но в этой расслабленности чувствовалась стальная пружина готовности. Ни намёка на сутулость, на усталость. Абсолютный, невозможный для обычного человека, сидящего несколько часов подряд, контроль над своим телом.
И тогда последние сомнения рухнули. Это не было случайностью или игрой воображения. Это было прямое, недвусмысленное доказательство. Они не просто были «похожи». Они были такие же.
Его собственная тайна, его одиночество, которое он делил только с Ами, вдруг перестало быть уникальным. В этой аудитории, в этом мире, их было как минимум на двоих больше. Возможно, гораздо больше.
Внезапно экзамен, этот важнейший рубеж в жизни Кейджи Танаки, померк. Он стал фоном, второстепенной задачей. Гораздо важнее было понять, кто эти двое, что они знают, чувствуют ли они в нём того же? Или они так же искусно играют свои роли, как играет свою он?
Он снова опустил глаза на свой бланк, но цифры и формулы потеряли свой смысл. Его ум, только что решавший сложнейшие задачи океанологии, был теперь полностью занят новой, куда более сложной загадкой. Загадкой под названием «мы».
Последний звонок, оповещающий об окончании экзамена, прозвучал как выстрел, ставящий точку в напряжённом марафоне. Аудитория взорвалась вздохами облегчения, скрипом стульев, приглушёнными разговорами. Алексей медленно поднялся, его взгляд машинально выхватывал в толпе две идеально синхронизированные фигуры, пробивающиеся к выходу. Он чувствовал не столько облегчение, сколько странную опустошённость и жгучее любопытство.
Ами ждала его у входа, прислонившись к стволу старого кедра. Её лицо было вопросительным. Он молча кивнул – с экзаменом всё было в порядке. Но его глаза были прикованы к удаляющимся спинам близнецов.
– Ну? – тихо спросила Ами, идя в ногу с ним.
– Ты была права, – его голос был низким, почти беззвучным. – Они такие же. Я слышал, как она стучала ногтями. Тот самый звук. И видел, как он пишет... Слишком быстро. Слишком плавно двигается. Слишком точно. Как машина.
Они шли по университетскому двору, сохраняя дистанцию, но не упуская близнецов из виду. Те не спешили, о чём-то тихо беседуя.
– Нам нужна команда, Ами, – Алексей говорил быстро, убедительно. – Мы не сможем вдвоем управлять судном, искать клад и поднимать его. Нам нужны руки. Кому мы можем довериться больше, чем тем, кто... как мы? Кто скрывает ту же тайну?
Ами на мгновение задумалась, её взгляд скользнул по безупречным спинам близнецов впереди.
– Риск. Но... логичный. Они явно не из тех, кто будет болтать лишнее.
Решение созрело мгновенно. Они ускорили шаг и через несколько секунд поравнялись с парой.
– Простите ещё раз за ту неловкость, – вежливо начала Ами, заставляя их обернуться.
На лицах близнецов мелькнуло лёгкое удивление, но никакой настороженности. Только спокойное, вежливое ожидание.
– Мы хотели кое-что предложить вам, – продолжила Ами, её тон стал деловым. Она достала из кармана аккуратный держатель и протянула им две визитки. Близнецы взяли визитки. На белой плотной бумаге строго значилось: «Танака и Танака. Подводные археологические изыскания и спасательные работы». – Мы владеем этой компанией.
– Накамура Рин, Накамура Рэн, – представились близнецы в ответ и поклонились в вежливом поклоне.
Накамура – «в центре деревни». Не бедняки. Рин – «Колокольчик», Рэн – «Лотос». Хорошие имена. Хорошо сочетается с нашим поиском. Танака – это скорее крестьяне-рисоводы, а вот Накамура могут быть даже потомками самураев. Хорошо, когда потомки будут участвовать в поиске потерянного предками, – пронеслось в голове Алексея с быстротой автоперевода.
– В середине марта у нас запланирована поисковая экспедиция в море, – продолжила Ами. – Мы ищем компетентных, энергичных людей в команду. Вы нам... импонируете.
Взгляды близнецов встретились – не мимолётно, а на долгую, измеряемую секундами паузу. В их глазах не было никаких видимых эмоций, лишь глубокая, почти неестественная концентрация, будто между ними пронеслась целая тихая беседа. Затем они синхронно перевели взгляд на Ами и Алексея.
– Это неожиданно, – сказал юноша, и в его голосе прозвучал интерес.
– Но интересно, – закончила за него девушка. Они снова посмотрели друг на друга и так же синхронно кивнули.
– Мы согласны.
Казалось, они дышат в унисон. Алексей поймал себя на мысли, что даже моргают они почти одновременно.
– Отлично, – улыбнулась Ами, достав блокнот. – Давайте обменяемся контактами. Обсудим детали позже.
Церемония обмена номерами телефонов прошла быстро и чинно. Близнецы вежливо поклонились и удалились, растворившись в потоке студентов.
Алексей и Ами остались стоять посреди двора, держа в руках две одинаковые, простые визитки.
– Рин и Рэн, «Колокольчик» и «Лотос»... – прошептал Алексей, глядя на отходящие фигуры. – Красиво.
– В нашем мире и красота имён важна, – тихо ответила Ами.
Через неделю в почтовом ящике Алексея лежал официальный конверт из Университета Осаки. Он вскрыл его уже в своём номере отеля. Короткое, сухое письмо уведомляло, что абитуриент Кейджи Танака успешно прошёл первый этап вступительных испытаний и допущен ко второму.
Победа. Но странная, пустая. Он, Алексей Петров, чьи исследования когда-то были слишком передовыми для его времени, теперь получил право доказывать, что он знает азы океанологии. Эйфория от успеха тонула в густой горечи абсурда. Это была победа Кейджи. Его вымышленного «я». Его щита.
Вечером они с Ами отмечали это у её родителей. Гостиная была наполнена тёплым светом и запахом праздничного ужина. Мистер Танака был необычайно оживлён.
– Я знал, что из тебя выйдет толк! – говорил он, наливая Алексею сакэ. Его лицо сияло искренней, неподдельной гордостью. – Не каждому под силу такое. Без формального образования, своими силами... Это показывает настоящий характер! Настоящую японскую упорность!
Он поднял свою крошечную чашку.
– Выпьем за Кейджи! За способного молодого человека, который оправдал доверие нашей семьи и доказал, что достоин своего имени!
Слова повисли в воздухе, густые и невыносимые. «Доверие семьи». «Своего имени». Алексей поднял взгляд и встретился с глазами Ами. В её взгляде не было радости. Была лишь та же самая, знакомая до боли горечь и понимание чудовищной, сюрреалистичной иронии происходящего. Они пили за успех человека, которого не существовало, за победу лжи, в которую поверили самые близкие люди. И всё это – под гордый, любящий взгляд отца, который праздновал триумф того, кого никогда не видел.
Алексей поднёс чашку к губам, чувствуя, как вкус сакэ смешивается со вкусом пепла на его языке. Он улыбался. Искренне, по-японски сдержанно и благодарно. Это была самая сложная роль в его жизни.
Февраль принёс с собой не облегчение, а новое, двойное напряжение. Промежуток между первым и вторым этапами экзаменов растянулся, как резиновая лента, наполненная не ожиданием, а кипучей деятельностью. Жизнь Алексея-Кейджи окончательно раскололась надвое, и каждая половина требовала абсолютной самоотдачи.
Стол в его номере превратился в символ этой шизофрении. Одна его половина была завалена учебниками японского языка, конспектами по истории и социологии – всем тем, что могло пригодиться на собеседовании в университете. Здесь лежал Кейджи Танака, усердный самоучка, вгрызающийся в гранит наук, чтобы оправдать надежды семьи.
Другая половина стола утопала в навигационных картах, распечатках батиметрических схем, спецификациях на гидролокаторы и подводное снаряжение. Здесь хозяйничал Алексей Петров, опытный океанолог и обладатель запретных знаний, планирующий авантюру, немыслимую для обычного человека.
По утрам он был Кейджи. Он надевал строгую, простую одежду и отправлялся в читальные залы, чтобы штудировать биографию своего персонажа, доводя её до автоматизма. Он репетировал ответы на возможные вопросы: почему рыбак решил стать учёным? («Море – это не только рыба, сэнсэй. Это история, тайны...»). Каковы его карьерные стремления? («Хочу внести вклад в изучение наследия предков на дне морском»). Это была тонкая психологическая игра, требующая постоянного контроля над каждой интонацией, каждым взглядом.
После обеда его сменял Алексей. Вместе с Ами они обзванивали судовладельцев, торговались из-за аренды небольшого, но крепкого траулера «Умихару» с мощной лебёдкой. Они составляли списки оборудования, закупали провизию, не портящуюся в долгом плавании, изучали прогнозы погоды на март. Алексей рассчитывал грузоподъёмность, чертил схемы прочесывания дна, его сознание работало с привычной, почти машинной эффективностью.
Иногда миры сталкивались прямо за этим столом. Он мог одной рукой листать учебник по этике японского бизнеса, а другой – набрасывать схему крепления троса к условной мачте затонувшего «Синсё-мару». Мозг разрывался на две независимые операционные системы, каждая из которых требовала исключительной производительности.
Временами его накрывало странное ощущение: он переставал понимать, кто он в данный момент. Где заканчивается легенда о Кейджи и начинается его собственная, куда более грандиозная авантюра? Обе были ложью. Обе были направлены на выживание. Одна – в мире людей, другая – вопреки ему.
Ами была его якорем и сообщницей одновременно. Они могли за завтраком с её родителями обсуждать «учебные планы» Кейджи, а вечером, оставшись одни, с горящими глазами изучать дневники голландских капитанов, ища намёки на место крушения.
Однажды вечером, когда за окном метель застилала огни Осаки, они сидели на полу, окружённые одновременно конспектами и картами. Алексей, с красными от усталости глазами, водил пальцем по схеме подводного каньона.
– Грунт здесь илистый, – бормотал он, – если «Синсё-мару» занесло сюда, искать нужно не металл, а аномалию плотности... Нужно настроить сонар на...
Он замолчал, его взгляд упал на лежащий рядом учебник. На обложке улыбалась счастливая японская семья. Два плана. Два будущих. Одно – законное, признанное, прописанное в документах университета и визитках компании. Другое – тайное, опасное, существующее пока лишь в их воображении и на этих растрепанных картах.
Он посмотрел на Ами.
– Мы справимся? – спросил он тихо, и в этом вопросе было всё: и сдача экзамена, и поиск клада, и их общее безумие.
Она не ответила. Протянула руку и прикрыла ладонью его схему, а затем – учебник. На мгновение скрыв от него оба плана.
– Нам придётся, – просто сказала она. – Другого выхода у нас нет.
И в этой фразе был единственный ответ, который имел значение. Они шли по лезвию бритвы, балансируя между двумя реальностями, и падение ждало их с обеих сторон. Оставалось только идти вперёд.
Март пришёл не с метелями, а с промозглой слякотью и пронизывающим ветром, что гулял между университетскими корпусами. Но для Алексея-Кейджи это было время тихого, внутреннего цветения. Второй этап экзаменов остался позади – собеседование, где он, собрав всю свою волю, играл скромного, но пламенного энтузиаста моря, жаждущего знаний. Он вышел оттуда с ощущением, что переиграл не комиссию, а самого себя.
Официальное письмо пришло в один из тех серых дней, когда небо и асфальт сливались воедино. Он стоял у почтового ящика в холле своего дешёвого отеля, сжимая толстый коричневый конверт. Вскрыл его не сразу, поднялся в номер, сел на край кровати. Внутри был не просто листок с результатами. Там лежала новая жизнь.
«Абитуриент Кейджи Танака зачислен на факультет океанографии Университета Осаки...»
Он прочёл строчку раз, другой, третий. Не было ни радости, ни гордости. Была лишь тяжёлая, безразличная уверенность в успехе запланированной операции. Он сделал это. Система проглотила наживку. В его руках был самый веский документ после паспорта – студенческий билет с его фотографией и чужим именем. Пластиковая карточка, наделяющая его законным правом быть тем, кем он не был.
Вечером у Танака царил праздник. Миссис Танака приготовила его любимое – точнее, то, что, как она считала, любил Кейджи – тэмпуру. Мистер Танака сиял, как маяк.
– Я не сомневался! – гремел он, наполняя рюмки сакэ. – Люди с нашей фамилией усердны и в труде и учебе. Это большая честь!
Алексей сидел напротив, улыбался, кивал. Он чувствовал себя актёром на сцене, играющим в самом пронзительном спектакле своей жизни. Он ловил на себе взгляд Ами – усталый, понимающий, полный той же немой иронии. Они пили за успех призрака.
– За Кейджи! – поднял тост отец, и его голос дрожал от искренней эмоции. – За нового студента нашего знаменитого университета! Ты оправдал все наши надежды!
В словах «наши надежды» заключалась вся бездна абсурда. Они праздновали триумф лжи, которую сами же и создали. Алексей поднял рюмку, чувствуя, как пластиковый студенческий билет в кармане жжёт ему кожу, как клеймо. Он был по эту сторону грани. В мире законности, признания, семейной гордости. И всё это было возведено на фундаменте из песка.
На следующее утро он стоял на пустынном берегу за пределами города. Ветер срывал с гребней волн белую пену и швырял ему в лицо колючие брызги. В одной руке он сжимал студенческий билет. В другой – навигационную карту, где был помечен красным крестом квадрат в открытом море – предполагаемое место гибели «Синсё-мару».
Он поднял руки, ощущая вес обоих предметов. Пластиковая карточка – лёгкая, почти невесомая. Бумажная карта, промокшая от влажного воздуха, – тяжёлая, живая.
Одна была ключом к миру, который его принял, но никогда не узнает.
Другая – ключом к миру, который его изменил, и который был его единственным настоящим домом.
Он чувствовал, как эти две реальности, эти два будущих – Кейджи Танаки, студента, и Алексея Петрова, искателя сокровищ, – сходились в нём, готовые к столкновению. Грань между ними стала тоньше листа бумаги. Скоро, очень скоро ему предстояло сделать шаг. Либо в одну сторону, либо в другую. Либо остаться в удобной лжи, либо рискнуть всем ради опасной правды, скрытой в пучине.
Он сунул студенческий билет в карман. Развернул карту и ещё раз всмотрелся в красный крест. Экзамены были сданы. Игра в благонадежного гражданина была выиграна. Теперь начиналась настоящая проверка.
Впереди, на горизонте, в его мыслях уже угадывался силуэт их арендованного судна, «Умихару». И тихий шепот океана, звавший его домой, был гораздо громче, чем все аплодисменты мира.
Именно тогда, на том холодном берегу, держа в руках эти два символа двух возможных жизней, я принял решение, которое определило всё. Не осознанно, не громогласно – тихо, в глубине души, как поворачивается ключ в скважине. Я понял, что Алексей Петров, со всем его багажом обид, невостребованности и тоски по прошлому, должен умереть. Не физически – нет. Он должен был уступить. Его боль, его привязанность к миру, который его отверг, его чистая, неомрачённая наука – всё это было балластом, тянувшим на дно. Кейджи Танака был пустой оболочкой, но внутри этой оболочки я мог быть кем угодно. Холодным стратегом. Беспристрастным архитектором будущего. Той силой, что не оглядывается на берег. Студенческий билет был не победой Алексея. Это был его прощальный подарок мне. Его окончательное отречение. И я принял его. Я позволил ему раствориться в этом тихом, безличном имени, чтобы я, Архант, мог наконец родиться во всей своей беспощадной силе. Мы больше не были двумя в одном теле. Отныне был только я. И моя цель.
