Текст книги "Обретение (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)
Глава 4. Потерянные в океане
Тишина, что наступила после всепоглощающего Гула, была хуже любого звука. Она была тягучей, густой, давящей, как вода на большой глубине. Воздух в радиорубке, еще секунду назад вибрировавший от искажающей реальность мощи, теперь был неподвижным и спертым, пахшим озоном и страхом.
Алексей пришел в себя от резкой боли в виске. Он лежал на холодном, липком от конденсата полу, заваленный выпавшими из стеллажей журналами и инструкциями. В ушах стоял высокий, звенящий вой – глухое эхо конца света. Он поднялся на локти, мир плыл и качался, но уже по привычной, корабельной качке.
Первое, что он увидел в тусклом свете – это не себя, не разруху, а крошечный зеленый огонек. Индикатор резервного питания аварийной системы. Он горел. Это был самый важный, самый прекрасный факт во вселенной. Значит, корабль жив. Сердце «Колыбели» – могучие дизели – работали, их ровный, привычный гул отсутствовал, но его место занял другой звук. Тихий, натужный ропот аварийного генератора где-то в глубинах трюма. Они были живы.
Но потом до него донеслись другие звуки. Не тишина. Стоны. Приглушенные, прерывистые. Чей-то сдавленный, истеричный всхлип. Глухой удар и мат из соседнего отсека. Скрип двери, и чей-то неуверенный, сорванный голос: «Эй! Кто живой? Отзовитесь!»
Он встал, пошатываясь, и выбрался из рубки. Картина была сюрреалистичной и ужасающей. Коридор освещался редкими аварийными лампами, отбрасывающими длинные, пляшущие тени. Люди поднимались с пола, как после мощнейшего взрыва, с глазами, полными животного ужаса и полного непонимания.
Капитан уже был на ногах. Он стоял прислонившись к перекошенной стене, его лицо было серым, как пепел, а из рассеченного виска сочилась тонкая струйка крови. Но когда он заговорил, его голос, хриплый и сорванный, звучал с прежней железной властностью:
– Всем по местам! Немедленно! Доложить о состоянии своих отсеков! Ищете раненых! Говорите громко и четко!
Команда зашевелилась, послушная старому, выдрессированному инстинкту. Но отчеты, которые стали поступать, один за другим, замораживали кровь.
– Мигель не дышит! Каюта №4! Лежит на койке... похоже на сердце...
– У доктора... доктора Смита... пульса нет. Он был в лазарете... лицо перекошено...
– Здесь тоже! Мацумото-сан! Он сидел у монитора... просто застыл...
– В машинке... Джонс... упал с трапа... не двигается...
Четверо. Четыре человека не пережили Чуда. Они не сгорели, не испарились. Их остановились их собственные, земные, хрупкие сердца, не выдержавшие немыслимой нагрузки на нервную систему. Или лопнувшие сосуды в мозгу выключили их за мгновение, без звука. Они умерли тихо, пока реальность вокруг них переписывали заново.
– Перенести их в лазарет, – приказ капитана прозвучал глухо, но без колебаний. – В холодильные камеры. Аккуратно.
Молчаливая, мрачная процессия перенесла тела в медблок. Дверца холодильной камеры захлопнулась с тихим, окончательным щелчком. Это был их первый саркофаг в новом мире.
Потом начался настоящий анализ ущерба. И он был тотальным.
Старший механик, черный от мазута и сажи, вылез из машинного отделения, его лицо было похоже на маску изможденного демона.
– Дизели целы, слава богу, рулевое управление – механическое, жить можно. Но вся электроника... Вся, что была включена в сеть... она не сгорела. Нет. Хуже. Она... оплавлена изнутри. Чипы, платы... как будто их изжарили в микроволновке. Навигация, связь, научное оборудование... все, что имеет чип сложнее калькулятора – труп.
И тут Алексей вспомнил. Свой телефон. Он потянулся в карман. Телефон был на месте, целый и невредимый. Он нажал на кнопку – экран не загорелся. «И слава богу, – мелькнула у него парадоксальная мысль. – Он был полностью разряжен. Я забыл поставить его на зарядку с утра». Аппарат, отключенный от любой энергии, прошел сквозь ад нетронутым. Это было маленькое, частное чудо в большом хаосе.
Радиорубка, их окно в мир, представляла собой печальное зрелище. Рации молчали. Экраны радаров были темными, мертвыми глазами. От дорогостоящей аппаратуры шел тот самый сладковатый, тошнотворный запах горелой пластмассы и озона – запах умершего будущего.
Капитан обвел взглядом собравшихся – поредевших, испуганных, покрытых синяками и ссадинами, но собранных.
– Экспедиция завершена, – произнес он тихо, но так, что было слышно каждое слово. – Наша задача теперь одна – выжить и добраться до дома. Ложимся на обратный курс. Полный вперед на Токио. Механик, держи двигатели живыми. Остальные – убрать этот бардак и приготовиться к долгому пути.
Слово «дом» прозвучало как сказка, как мираж в пустыне. Но оно давало цель. Единственную, ясную и необходимую. Они повернули назад, оставив за кормой неисследованную бездну и неся в своем чреве первых мертвецов нового мира.
Радист, Карлссон, стал самым важным человеком на корабле. Пока механики колдовали над двигателями, он засел в разрушенной рубке, превратившейся в склеп надежды. Он был похож на алхимика, пытающегося вызвать духа из праха.
С упорством, граничащим с безумием, он копался в груде оплавленного металла и пластика. Он отыскал старую, аналоговую, армейскую рацию коротковолнового диапазона – тяжеленный ящик, который хранился на всякий случай и был настолько простым, что в нем, казалось, было нечему ломаться. Он подключил ее напрямую к аварийному питанию, и тускло загорелась лампочка накаливания. Победа.
Но это была пиррова победа. Карлссон часами сидел в наушниках, его пальцы медленно, с почти религиозным трепетом, крутили ручку настройки. Его лицо, освещенное мерцающим светом единственной лампы, было сосредоточенным и постепенно покрывалось паутиной растущего, леденящего отчаяния.
Алексей принес ему кружку холодного чая и замер у входа, боясь нарушить ритуал.
– Ну что? – наконец, не выдержав, спросил он.
Карлссон не оторвался от шкалы, его голос был безжизненным, монотонным.
– Ничего. Абсолютно ничего. Сплошные помехи. Белый шум. На всех диапазонах. На всех частотах.
Он откинулся на спинку стула, и Алексей увидел в его глазах не усталость, а настоящий ужас.
– Это... Это не похоже на простые помехи от вспышки. Это как будто... – он замолчал, подбирая слова.
– Как будто что?
– Как будто эфир мертв. Вообще. Как будто там никого нет. Ни одной станции, ни одного маяка, ни одного корабля, ни одного самолета. Ничего. Только шипение. Как дыхание мертвеца.
Они пытались ловить всё, на что была способна старая рация. Международный канал бедствия 406 МГц – тишина. И 156,8 МГц – тишина. Частоты береговой охраны Японии, США, России – тишина. Частоты гражданской авиации – тишина. Даже забитые рекламой, музыкой и болтовней коммерческие частоты, которые обычно прорывались в эфир с любого континента, – мертвая, безжизненная тишина.
В ответ было только одно: шипение. Разное – то высокое и визгливое, словно смех гиены, то низкое и угрожающее, как дыхание спящего дракона. Иногда в нем проскальзывали обрывки, похожие на голоса, на отдаленные крики, на музыку, но они тут же тонули в статике, обманывая слух, оставляя после себя лишь ощущение леденящего душу подвоха, щекочущего сознание призрака.
Алексей молча указал на маленький, черный терминал Starlink. Тот, что еще вчера лил в их корабль живой, неиссякаемый поток данных со всего мира – новости, прогнозы, сообщения от близких. Теперь на нем горел лишь одинокий красный индикатор «NO SIGNAL». Не «низкий сигнал», не «переподключение». Полное, абсолютное его отсутствие. Это было даже не похоже на обрыв кабеля. Это было похоже на то, что на другом конце, на самой орбите, просто... ничего не осталось. Спутники молчали.
Они вышли на палубу, чтобы перевести дух. День был ясным, почти идиллическим. Океан – спокойным и бескрайним, сверкающим под солнцем. Совершенно обычная, прекрасная картина.
Но теперь она выглядела самым страшным обманом. За этим мирным, привычным фасадом скрывалась немыслимая, тотальная катастрофа. Они плыли по поверхности мира, который, возможно, уже перестал существовать.
Они были не просто отрезаны от мира. Они были, возможно, единственными, кто в нем остался. И этот мир молчал. Молчал на всех языках, на всех частотах. Это была тишина после конца истории.
Так прошли сутки. Экипаж, ученые приводили, по возможности, корабль в порядок. Океан подарил им передышку, штиль. Флаг обвис.
Тишина, что наступила после гибели эфира, была обманчива. Она была не миром, а затишьем перед бурей. Воздух стал тяжелым, густым, налитым свинцово-солевой влагой. Давление падало так стремительно, что закладывало уши. Каждый, кто хоть раз бывал в море, чувствовал это кожей – древним, животным инстинктом, сжимающим желудок в комок. Небо на западе, куда они упрямо держали курс, из синего превратилось в медно-багровое, а затем начало стремительно чернеть, как тлеющий уголь, готовый вспыхнуть яростным пламенем. По воде побежали зловещие «барашки» – белые пенящиеся гребни, предвестники чудовищной волны.
Первой пришла зыбь. Не обычная, убаюкивающая качка, а нервная, прерывистая дрожь, шедшая из самых глубин океана. «Колыбель» застонала, заскрипела всеми своими стальными сочленениями, словно протестуя против чего-то грядущего. Тишину заполнил нарастающий, низкий гул, похожий на отдаленный взрыв.
Лицо капитана, и так не отличавшееся весельем, стало похоже на высеченное из гранита. Он вцепился в поручень на мостике, его костяшки побелели.
– Всем по местам! – его голос, привыкший перекрывать гул машин, теперь резал давящую тишину, как сирена. – Готовиться к встрече шторма! Небывалой силы! Закрыть все водонепроницаемые двери и клинкетные закрылки! Проверить крепление грузов в трюмах! Себя – пристегнуть! Это не шутки!
Команда бросилась выполнять приказы с лихорадочной поспешностью. Послышался лязг тяжелых стальных дверей, герметично захлопывающихся по всему кораблю. Механики в машинном отделении лихорадочно работали с системой балласта – они не сыпали песок, а перекачивали тысячи тонн забортной воды между цистернами в днище, пытаясь опустить центр тяжести и придать «Колыбели» большую остойчивость. Это была тонкая, виртуозная работа: слишком мало балласта – корабль станет вертким и неустойчивым, слишком много – слишком инертным и медленным на подъем.
Алексей и другие ученые помогали матросам. Они бегали по коридорам, проверяя, чтобы ни одна мелочь не осталась незакрепленной. Ноутбуки, образцы, посуда на камбузе – все летело в шкафы и пристегивалось липучками и ремнями. Сам Алексей нашел страховочный пояс и пристегнул карабин к мощному поручню у входа в радиорубку. Его руки дрожали не от усталости, а от сжимающего душу предчувствия.
И тогда это началось.
Ветер пришел не постепенно. Он обрушился на корабль внезапно, с оглушительным ревом, словно невидимый великан ударил по нему гигантским кулаком. «Колыбель» легла на борт так резко, что Алексей, не успевший подготовиться, повис на своем страховочном тросе над бушующей водой. Он видел под собой не море, а кипящую, пенящуюся пропасть, готовую его поглотить. Грохот был абсолютным. Рев ветра, яростный вой в такелаже, оглушительные удары волн о борт – все слилось в один сплошной, катящийся гром, заглушающий крики и мысли.
Волны. Они были не просто большими. Они были чудовищными. Горы черной, живой воды, высотой с мачту, обрушивались на палубу, смывая все на своем пути. Тонны воды с оглушительным грохотом перекатывались через носовую часть. Стекло ходовой рубки треснуло паутиной от удара соленой массы, и капитан с рулевым, привязанные к своим креслам, продолжали бороться, ослепленные водой и яростью стихии. Они видели мир только через узкую щель неразбитого стекла и данные счисления пути, которое вел штурман на бумажной карте, так как GPS и электронные картографические системы молчали.
Алексей видел, как рулевой, молодой норвежец с невозмутимым, как у викинга, лицом, вращал штурвал с титаническим усилием, его мышцы вздувались от напряжения. Он не вел корабль – он сражался с ним, чувствуя каждую волну, каждый порыв ветра, предугадывая ярость Посейдона на каком-то зверином, интуитивном уровне. Он старался подставлять волне нос или корму, но никогда – борт, понимая, что это верная смерть. Он был не человеком, а продолжением корабля, его нервной системой, его волей к жизни.
Капитан на мостике не отдавал приказов. Он кричал одно, срывающимся от напряжения голосом, в переговорное устройство, которое, вероятно, уже не работало, его слова уносил ветер:
– Держи! Держи, черт тебя побери! Держи!
Каждый новый водяной вал казался последним. «Колыбель» взбиралась на него с немыслимым усилием, винты на мгновение оголялись и с воем взбивали воздух, затем судно замирало на секунду на гребне, открывая вид на адскую карусель бушующего океана, а затем срывалась вниз, в кипящую бездну, с таким креном, что казалось – вот-вот, и она перевернется. Сердце замирало, внутренности уходили в пятки.
Люди больше не были учеными или матросами. Они были единым организмом, цепляющимся за жизнь. В машинном отделении механики, по колено в хлещущей из щелей воде, следили за дизелями, боясь, что те захлебнутся. Кто-то с риском для жизни полз по залитой палубе, чтобы проверить крепление спасательных шлюпок. Все были мокрыми насквозь, замерзшими, испуганными до оцепенения, но механически выполнявшими свой долг.
И вот, когда силы были на исходе, когда уже не оставалось надежды, произошло чудо.
Ветер стих. Не постепенно, а разом, будто кто-то выключил гигантский вентилятор. Волны внезапно опали, превратившись в пологие, тяжелые, маслянистые валы. «Колыбель» выровнялась, закачалась на внезапно почти спокойной воде. Воцарилась оглушительная, невероятная тишина, нарушаемая лишь жалобным скрипом растянутого корпуса, шипением пены за бортом и мерным, спасительным рокотом дизелей, все еще бьющихся в трюме.
Над ними сияло чистое, неестественно яркое, почти жестокое солнце. Воздух был плотным, тяжелым, электрическим, пахшим озоном и свежестью после грозы, которой не было.
Алексей отстегнулся и, пошатываясь, подошел к борту. Вода была странного, молочно-бирюзового цвета, кристально чистой, и в ее прозрачной глубине он увидел тени – огромные, неторопливые. Это были киты. Древние исполины океана переживали бурю в ее самом спокойном эпицентре, как будто ничего и не произошло. Один из них, гигантский горбач, медленно всплыл совсем рядом с бортом, выпустил фонтан с громким выдохом и посмотрел на Алексея круглым, темным, полным древнего спокойствия глазом. Зрелище было одновременно прекрасным и леденяще-жутким.
Час. Может, два. Потом ветер снова завыл, сначала тихо, словно издалека, а затем набирая силу с каждой секундой. Стена туч приблизилась, солнце скрылось, и ярость обрушилась на них с новой, удвоенной силой. Вторая половина ада была еще страшнее, потому что они знали, что их ждет.
Они выдержали. Выдержали только благодаря мастерству рулевого, железной воле капитана, точной работе механиков с балластом и слепой, животной жажде жизни каждого на борту.
И знали, что выжили уже один раз.
Никто не радовался. Эта передышка была страшнее самой бури. Она была неестественной, выморочной. Люди молча, как зомби, переводили дух.
Когда шторм окончательно стих, оставив после себя полный разгром – сорванные леера, помятые шлюпки, груды запутавшихся тросов – и изможденных, но живых людей, они обнаружили, что находятся в совершенно пустом океане. Небо было чистым. Они были спасены. Но приборы молчали – они были абсолютно потеряны. Их выживание только начиналось.
Тишина, наступившая после шторма, была иной. Не давящей, как после Луча, и не зловещей, как в «оку» бури. Она была тишиной опустошения и крайней усталости. «Колыбель» медленно и тяжело переваливалась с борта на борт на остаточной зыби, похожая на раненого зверя. Палуба представляла собой сцену после битвы: груды запутанных тросов, осколки разбитых ламп, вода, хлюпающая в углах. Но самое главное – полная дезориентация.
Капитан стоял на мостике, опираясь руками о пульт с мертвыми экранами. Его спина, всегда такая прямая, сейчас была сгорблена. Штурман, молодой парень по имени Эрик, безнадежно крутил ручки запасного магнитного компаса. Стрелка дрожала, но показывала более-менее стабильно. Это было единственное, что работало. Но куда идти? Без точки отсчета компас был просто красивой игрушкой.
– Положение? – глухо спросил капитан, не оборачиваясь. Он знал ответ.
– Не знаю, сэр, – голос Эрика сорвался на фальцет от бессилия. – Счисления нет. Течение, ветер... мы могли уйти куда угодно. Может, мы в сотнях миль от курса.
Капитан медленно повернулся. Его лицо было маской усталости, но в глазах тлела искра.
– Значит, будем искать точку. Старомодным способом.
В этот момент вперед шагнул Алексей. Он чувствовал себя разбитым, каждое движение отзывалось болью в мышцах, но в голове кристально четко выстроилась цепочка.
– Капитан. У меня есть хронометр. Механический. Он... – Алексей посмотрел на свои часы, все еще безупречно отсчитывающие секунды, – он точен. И я знаю, как примерно вычислять долготу по времени. Если мы сможем определить широту...
Все смотрели на него с немым вопросом. Он был океанологом, а не штурманом.
– Мой дед был шкипером на паруснике. Он... учил меня старой школе, для общего развития, – соврал Алексей, не в силах объяснить, что эти знания пришли к нему сейчас, кристально ясные и полные, как будто кто-то открыл в его мозге нужный архив, надежно забытый после окончания института за баранкой такс.
Капитан оценивающе посмотрел на него, затем кивнул.
– Предлагайте, Петров.
Алексей вытащил из кармана свой блокнот и карандаш. Листы были влажными, но писать можно было.
– Секстант у нас есть? Навигационный?
– В музее, – хрипло ответил капитан, имея в виду каюту, где висели старые, декоративные инструменты с прошлого судна. – Настоящий, не бутафорский.
Через пять минут принесли ящик. В бархатных ложементах лежал стальной, потрепанный, но безупречно точный секстант. Инструмент мореплавателей золотого века. Эрик смотрел на него, как на артефакт с другой планеты.
– Если бы ночь была ясной, мы бы просто измерили высоту Полюса... но придется делать это через Солнце. Широту мы можем определить по высоте солнца в полдень, – начал Алексей, чувствуя, как слова льются сами собой. – А долготу... по разнице между местным полуднем и полуднем по Гринвичу. У меня здесь... – он показал на часы, – время по Гринвичу, я его с утра выставил. Мы засекаем здесь точный полдень по солнцу. Разница во времени – это и есть наша долгота.
Теория была проста. Практика – невероятно сложна. Они вышли на залитую солнцем палубу. Алексей, под руководством капитана, который вдруг ожил и вспомнил навыки своей молодости, начал ловить солнце в зеркале секстанта. Его руки дрожали от усталости, качка мешала свести две картинки в одну.
– Спокойнее, доктор, – подбадривал капитан, стоя у его плеча. – Представьте, что вы держите не инструмент, а живую птицу. Сожмете крепко – умрет. Выпустите – улетит. Нужно чувство.
Алексей сделал глубокий вдох, позволил телу привыкнуть к качке. И вдруг все получилось. Два солнца в поле зрения секстанта коснулись друг друга, слились в одно. Он закричал: «Сейчас!» Эрик засек время на своих водонепроницаемых часах.
Потом начались вычисления. Капитан достал из сейфа толстый, потрепанный томик «Морского астрономического ежегодника» и папку с пожелтевшими таблицами – свои старые, еще с учебных времен, штурманские таблицы. Сидели в кают-компании за столом, заваленным старыми бумажными картами, логарифмическими линейками и таблицами, которые нашли в том же «музее». Капитан и Алексей, как два алхимика, склонились над цифрами. Эрик ассистировал, смотря на них с растущим изумлением.
– Склонение... поправка на рефракцию... – бормотал капитан, выводя аккуратные цифры. – Здесь, посчитай еще раз эту разницу.
Алексей чувствовал, как его разум работает с нечеловеческой ясностью. Цифры складывались сами, формулы всплывали из глубин памяти. Он не вычислял – он просто знал ответ.
Наконец, капитан откинулся назад. Он ткнул пальцем в точку на растянутой карте Тихого океана.
– Вот. Здесь мы и есть. Нас снесло западнее Марианских островов к острову Уэйк. Плюс-минус двадцать миль. Дрейфовали мы, конечно, знатно... но не так сильно, как боялись. Курс на Токио... вот он.
Он провел карандашом линию. Тонкую, дрожащую, но невероятно важную черту. Она не вела в никуда. Она вела домой.
Эрик выдохнул с облегчением. Капитан посмотрел на Алексея незнакомым, уважительным взглядом.
– Спасибо, доктор. Не думал, что ваша наука может быть такой... практичной.
Алексей кивнул, не в силах говорить. Он смотрел на свои часы, на эти крошечные шестеренки, которые, оказалось, несли в себе не только время, но и надежду. Они были якорем в море хаоса. Маленьким механическим чудом, которое спасло их, когда все электронные чудеса мира обратились в прах.
– Ложимся на курс, – скомандовал капитан, и в его голосе снова зазвучала сталь. – Полный вперед. Домой. Если повезет, то через 9-10 дней дойдем.
И «Колыбель», покалеченная, но непобежденная, медленно, величаво развернулась и начала свой долгий путь к призрачному берегу. Они все еще были слепы, но теперь у них была карта и компас. Они снова были не пылинкой в океане, а кораблем, у которого был курс.
Алексей вышел на палубу, встал у борта и посмотрел на горизонт. Он чувствовал не гордость, а странное смирение. Человечество потратило века, чтобы научиться не заблудиться в этом огромном мире. И сейчас, в его апокалипсис, именно эти древние, выверенные знания, а не сверхтехнологии, стали их спасательным кругом.
Он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время смотрит в будущее не со страхом, а с тихой, уверенной решимостью. Они справятся. Потому что они еще помнили, как это – быть людьми, а не рабами розетки.
