Текст книги "Обретение (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)
Глава 12. Безликий
Три дня. Семьдесят два часа. Они стояли на якоре в уединенной, скалистой бухте, скрытой от глаз и течений. Эти три дня не были временем. Они были единым, растянутым актом святотатства, погружением в жизнь того, кто ее лишился.
Воздух в каюте был спертым, пропитанным запахом морской соли, пота и тихого, лихорадочного напряжения. Алексей сидел, скрючившись над экраном ноутбука, подключенного к спутниковому модему, который они прихватили на всякий случай. Его поза была неестественной, застывшей. Казалось, он не дышал. Только пальцы время от времени судорожно щелкали по тачпаду, а глаза, красные от бессонницы и концентрации, неотрывно впивались в мерцание экрана.
Он не искал. Он выкапывал. Он был цифровым могильщиком, раскапывающим свежую могилу, чтобы обобрать ее до костей.
Социальные сети стали его первым полем битвы. Он пробивался через полумертвые, поврежденные Лучом сервера, находил профили. «Кейджи Танака». Улыбка на фоне горы Фудзи. Снимок с друзьями в баре, лица расплывчаты от выпивки. Себяшка за рулем машины. Каждая фотография была не просто картинкой. Она была учебным пособием, картой для изменения собственного тела.
Он увеличивал их до пикселей, вглядываясь в каждую пору, в каждую черточку.
– У него... здесь, под левым глазом, едва заметная родинка. Не круглая, продолговатая, – бормотал он, почти не осознавая, что говорит вслух.
Ами, сидевшая рядом и делавшая заметки в блокноте, молча кивала, занося деталь: «Родинка, левая скула, 2 мм».
– На правой брови... видишь? Небольшой шрам. Волосы на нем не растут. Детская травма, наверное.
– Шрам на правой брови, – голос Ами был тихим и безэмоциональным, голосом ассистента на сложной операции.
Но это было лишь начало. Лицо – это было одно. Он копал глубже. Нашел сканы студенческого билета, водительских прав. Увеличил фото. И тут его взгляд упал на руки. На пальцы, лежащие на руле на той самой себяшке.
– Отпечатки, – хрипло произнес он. – Идиот... я не подумал об отпечатках...
Это была дыра в их плане, огромная и фатальная. Его пальцы, его уникальные узоры, были бы его палачами при первой же более-менее серьезной проверке. Волна паники накатила на него, холодная и липкая.
И тогда его дар, уже настроенный на частоту взлома и поиска, рванулся в новом направлении. Он не искал фотографии отпечатков. Он искал базы данных. Правительственные. Миграционные. Полицейские. Те, что уцелели или были восстановлены после Луча.
Его сознание, как щуп, скользило по заброшенным цифровым коридорам, взламывая шифры, обходя уцелевшие файрволлы. Голова раскалывалась от боли, его тошнило от перегрузки. Ами, видя его состояние, молча положила ему на плечо холодную влажную тряпку.
И он нашел. Где-то в глубинах сервера префектуральной полиции лежал сканированный образец. «Танака, Кейджи». Заявка на загранпаспорт. Четкие, черно-белые, высококонтрастные отпечатки всех десяти пальцев. Узоры, петли, завитки. Удостоверение личности его плоти.
Он скачал их, и его руки задрожали. Он победил. Он получил полную карту.
Теперь он знал о Кейджи Танаке все, что можно было узнать из цифрового следа. Его лицо. Его тело. Его уникальные метки. Он выудил из соцсетей имена его родителей, адрес старой школы, название футбольного клуба, за который он болел, имя девушки, с которой он встречался в одиннадцатом классе.
Он закрыл ноутбук. В каюте воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском волн о борт. Он сидел, уставившись в темный экран, в котором смутно отражалось его собственное, еще неизмененное лицо. Перед ним лежала чужая жизнь, разобранная на детали, как инструкция по сборке сложного механизма.
Он был сыт по горло этим человеком. Он ненавидел его улыбку, его друзей, его дурацкую прическу. Он знал о нем больше, чем, возможно, знали его собственные родители.
И теперь ему предстояло перестать быть Алексеем и стать этим цифровым призраком. Сначала в своем сознании. А потом – и в плоти.
Кают-компания небольшого катера превратилась в лабораторию по клонированию и операционную. Воздух здесь был другим – не спертым от цифрового напряжения, а густым от концентрации и почти физически ощутимой боли. Большое зеркало в позолоченной раме, привинченное к стене, больше не служило для того, чтобы поправить прическу. Оно стало безжалостным судьей, порталом в чужую жизнь.
Алексей стоял перед ним, сняв футболку. Его собственное отражение, бледное и напряженное, смотрело на него широкими глазами. Рядом, на столе, был разложен его «анамнез» – распечатанные в порту фотографии Кейджи Танаки под разными углами, крупные планы его лица, та самая злополучная себяшка с рулем, где были видны пальцы.
Первые попытки были смехотворными и пугающими. Он закрывал глаза, вжимался пальцами в виски, пытаясь силой мысли сдвинуть кость скулы, изменить линию подбородка. В ответ была лишь пульсирующая головная боль и абсолютно неизменное отражение. Он бился головой о стену собственного тела, которое отказывалось подчиняться.
– Не борись с ним, – тихо сказала Ами, наблюдая за его мучениями. Она стояла чуть позади, сверяя его с фотографиями. – Ты пытаешься его сломать и перестроить. Это мышцы, кожа. Это глина. Ты не скульптор с молотком. Ты... вода, которая должна заполнить новую форму. Почувствуй разницу.
Он глубоко вздохнул, пытаясь вникнуть в ее слова. Он представил не давление, а течение. Не команду, а... просьбу. Он снова закрыл глаза, но теперь не вжимался в виски, а просто положил ладони на свои щеки, ощущая под пальцами знакомый рельеф собственного лица. Он вспомнил фотографию Кейджи, его скулы, более высокие и широкие. Он не стал пытаться их «сдвинуть». Он представил, как кость под кожей – живая, пластичная – сама, медленно, начинает расти, заполняя пространство, меняя овал лица изнутри.
И тогда он почувствовал. Не боль. Странное, глубокое внутреннее тепло, идущее из самого черепа. Легкое, едва уловимое покалывание, как будто тысячи невидимых иголочек выстраивались в новом порядке. Он открыл глаза.
Изменения не были разительными. Но в отражении что-то неуловимо сместилось. Тень под скулой легла иначе. Это был не он. И еще не Кейджи. Это было Нечто-в-процессе.
– Да, – прошептала Ами, ее глаза сузились, оценивая. – Вот так. Продолжай. Теперь разрез глаз. Он уже.
Он снова погрузился в себя. Это был изматывающий, медитативный транс. Час за часом он стоял перед зеркалом, меняя себя по миллиметру. Родинка под глазом. Форма бровей. Небольшая ямочка на подбородке. Он лепил себя, как скульптор, но инструментом была неукротимая сила его воли.
Но самым страшным были пальцы.
Он садился за стол, клал руку на твердую поверхность и смотрел на увеличенный снимок отпечатков Кейджи. Он пытался представить эти завитки, эти петли на своих собственных подушечках. И здесь его ждала настоящая стена. Тело сопротивлялось яростнее всего. Это было слишком глубоко, слишком на клеточном уровне.
Первые попытки вызывали не покалывание, а жгучую, судорожную боль. Пальцы сводило судорогой, как будто он сунул их в кипяток. Он сдерживал крик, стискивая зубы, и снова пытался. Он представлял, как кожные гребешки медленно, мучительно перестраиваются, меняя вековой, данный от рождения узор.
После таких сеансов его руки дрожали, и он не мог удержать кружку с водой. Ами молча брала его пальцы в свои и растирала их, согревая, возвращая к жизни.
Но медленно, неумолимо, изменения происходили. Через день он уже мог положить свой палец на распечатку отпечатка Кейджи, и основные линии – папиллярные потоки – уже приблизительно совпадали. Это было неидеально. Но это уже не было и его собственным, старым узором. Это было нечто гибридное, уродливое и прекрасное одновременно – свидетельство того, что его тело больше не принадлежало законам природы.
Он создавал себе новые «воспоминания» на коже. Нашел в соцсетях упоминание Кейджи о том, как в детстве он порезался о забор. Алексей сел перед зеркалом, приставил палец к своему предплечью и начал концентрироваться. Он не представлял порез. Он представлял историю. Мальчишку, забор, боль, испуг, заживление. И на его коже, медленно, начала проступать тонкая белая линия – давно заживший шрам, которого час назад не было.
Он смотрел в зеркало на свое новое, чужое лицо, трогал пальцами новые, чужие отпечатки, проводил рукой по новым, чужим шрамам. Его охватывала странная смесь отвращения и гордости. Он был Франкенштейном и собственным чудовищем одновременно. Он уничтожал себя с молчаливого одобрения своего творца – Ами – и из обломков собирал нового человека. Легенду из плоти, крови и неукротимой воли.
На четвертый день в каюте воцарилась новая, щекочущая нервы тишина. Предвкушающая. Словно воздух перед грозой, наполненный статикой и ожиданием разряда. Цифровая эксгумация была завершена. Физическая лепка – заморожена на самой грани возможного. Дальше был только прыжок.
Ами выключила ноутбук и отложила в сторону папку с распечатками. Она подошла к Алексею, который стоял посреди кают-компании, будто на краю пропасти, и взяла его за подбородок. Ее прикосновение было не ласковым, а профессиональным, оценивающим. Она повернула его лицо к свету, падающему из иллюминатора.
– Хорошо, – произнесла она, и ее голос прозвучал как голос режиссера перед генеральной репетицией. – Покажи мне.
Он молча выполнил. Сделал шаг к большому зеркалу. Он уже не смотрел в него с ужасом или надеждой. Он смотрел с холодной, отстраненной критикой. В отражении на него смотрел незнакомец. Не Алексей. И еще не идеальный Кейджи. Но чужой.
Ами встала рядом, держа в руках распечатку с самой четкой, официальной фотографией из базы данных.
– Левая бровь. Шрам, – скомандовала она, не глядя на фото, помня каждую деталь наизусть.
Он поднял глаза, давая ей рассмотреть едва заметную белую полоску на коже, где волосы росли с пробелом.
– Есть.
– Родинка под глазом. Форма.
– Совпадает.
– Линия подбородка. Слева, чуть более угловатая.
Он повернул голову. Долгие часы концентрации дали результат – тень легла именно так, как на фотографии.
– Совпадает.
Она подошла ближе, ее дыхание касалось его кожи. Она изучала поры, микроскопические морщинки, которые он старательно воссоздал, чтобы лицо не выглядело кукольно-гладким.
– Прищурься. Как будто солнце светит.
Он прищурился. Мышцы вокруг глаз сработали именно так, как у того парня на пляжной фотке.
– Нормально.
Затем она взяла его руку. Ее пальцы, холодные и точные, провели по подушечкам его пальцев. Он вздрогнул – эта область была самой болезненной, самой уязвимой.
– Большой палец. Основная дуга.
Он протянул руку. Она приложила к ней прозрачную пленку с распечатанным узором Кейджи. Совпадение было не стопроцентным. Узоры были похожими, как родственные, но не идентичными. Как у близнецов. Этого, с натяжкой, могло хватить.
– Процент совпадения... около восьмидесяти. Для поверхностной проверки сгодится. Для дактилоскопической базы – нет.
– Значит, не должны углубляться, – хрипло произнес он.
– Не должны, – подтвердила она, но в ее голосе не было уверенности. Был лишь холодный расчет рисков.
Затем началось самое тяжелое. Испытание не формы, а содержания.
Ами отступила на шаг, сложила руки на груди.
– Назови свое имя.
– Кейджи Танака, – его голос прозвучал чуть выше, чуть звонче, чем обычно. Он тренировался и это.
– Дата рождения.
– Двенадцатое ноября...
– Недостаточно быстро. Снова. Дата рождения!
– Двенадцатое ноября тысяча девятьсот девяносто пятого года!
– Имя твоей первой учительницы.
– Танака-сенсей. Нет, подожди... Асами. Асами-сенсей. Ее все звали «Асами-сан».
– Почему?
– Потому что она была молодая и мы все в нее были влюблены, – он выдал это почти машинально, выудив из глубин чужой памяти, сохраненной в комментариях одноклассника.
– Адрес, где ты жил до двенадцати лет.
– Префектура Миэ, город Мацусака, район Хигаси... – он замялся, пытаясь выудить номер дома.
– Не вспоминай! Знай! – резко оборвала его Ами. – Ты не вспоминаешь. Ты знаешь. Это твой дом. Снова!
Он закрыл глаза, представляя не текст, а улицу. Дом. Велосипед, прислоненный к синей стене.
– ... дом номер сорок два по улице Хаяси.
Она забрасывала его вопросами, меняя темы, возвращаясь к пройденному, пытаясь поймать на неуверенности. Он отвечал, иногда спотыкаясь, иногда выдавая идеально. Это был танец на лезвии ножа. Каждый неверный ответ, каждая заминка могли стать фатальными в кабинете следователя.
Наконец, она замолчала. Они стояли друг напротив друга, дыша тяжело, как после спарринга. В каюте пахло страхом и адреналином.
– Достаточно, – сказала Ами, разрывая напряженную тишину. Ее вердикт был безэмоциональным. – Физическое сходство – на грани допустимого. Знание биографии – фрагментарно, но ключевые точки есть. Отпечатки... рискованно.
Она посмотрела на него, и в ее глазах была не оценка, а вопрос. Последний вопрос перед прыжком.
– Мы можем ждать еще неделю. Месяц. Добиваться идеала. Рискуя, что корабль кто-то найдет без нас. Или... – она сделала паузу, – мы идем сейчас. Пока твоя решимость не иссякла и пока шок от трансформации не сменился сомнениями.
Алексей посмотрел на свое отражение. На незнакомца с родинкой под глазом и шрамом на брови. Он видел в этих глазах не Кейджи. Он видел усталость. Готовность. И ту самую пустоту, что позволила ему зайти так далеко.
– Идем, – выдавил он. Его голос звучал чужим, но твердым. – Я больше не могу здесь сидеть. Я уже почти забыл, кто я... кто я был. Если будем ждать, я вообще перестану что-либо помнить.
Решение было принято. Не потому, что они были уверены в успехе. А потому, что промедление стало страшнее провала.
Они вошли в порт на рассвете. Не на своем арендованном катере, который слишком бросался бы в глаза, а на попутной рыбацкой лодчонке, за пару банок консервов уговорив старого, нелюдимого рыбака высадить их у самого дальнего, неохраняемого пирса. Это была первая часть легенды – появление из ниоткуда.
Алексей – нет, Кейджи – выглядел ужасно. И это было идеально. Его одежда – подобранная наспех из старых запасов на катере – была порвана в нескольких местах и до сих пор местами влажная от морской воды. Лицо покрывала щетина, под глазами залегли темные, почти фиолетовые тени настоящего истощения. Но главное были не эти детали. Главным была его поза, его взгляд. Он шел, немного пошатываясь, его плечи были ссутулены, а взгляд – пустой, замутненный, устремленный куда-то внутрь себя. Он не играл шок. Он был в шоке. Шоке от всего случившегося, от собственного преступления, от чужого лица на своей коже.
Ами шла рядом, но не поддерживая его. Ее роль была иной – встревоженной, но посторонней свидетельницы, нашедшей несчастного.
Офис береговой охраны был небольшим, пропахшим кофе, старыми бумагами и лаком для дерева. За столом сидел немолодой уже офицер в слегка помятой форме. Он скучающе смотрел в монитор, когда дверь скрипнула открылась.
Первым делом он почувствовал запах. Соль, рыба, стресс.
– В чем дело? – буркнул он, поднимая глаза.
И замер. Перед ним стоял призрак. Молодой парень, который, казалось, вот-вот рухнет на пол. Его глаза были остекленевшими, он смотрел сквозь офицера.
– Я... – голос «Кейджи» сорвался на шепоте, он сглотнул, пытаясь собраться. – Я с «Марлина». Рыболовный катер... Он... он перевернулся.
Офицер выпрямился в кресле, скука мгновенно улетучилась.
– «Марлин»? Пять дней назад? Выживший? – он потянулся к телефону, но потом остановился, вновь уставившись на вошедшего. – Садитесь, ради бога. Вы выглядите ужасно.
«Кейджи» молча опустился на стул у стола, его руки беспомощно упали на колени. Он не садился, он рухнул.
– Я... я не все помню, – он говорил обрывочно, запинаясь, заставляя каждое слово. – Шторм... вода хлынула быстро... крики... я выбил стекло... плыл... не знаю, сколько...
Офицер быстро занес что-то в блокнот.
– Остальные? Экипаж?
Пустой взгляд «Кейджи» наполнился настоящей, неподдельной болью. Болью человека, который только что видел смерть в лицо и прикоснулся к ней руками.
– Я один... – он прошептал так тихо, что офицеру пришлось наклониться. – Я не видел, чтобы кто-то еще выбрался. Только я.
Ами, стоявшая у двери, тихо добавила:
– Я его нашла на берегу, у скал. Он был без сознания. Чудом выжил.
Офицер кивнул, его лицо стало серьезным. История была жуткой, но стопроцентно правдоподобной. Он протянул руку.
– Ваши документы. Если остались.
Дрожащими пальцами «Кейджи» полез в нагрудный карман своей мокрой, грязной куртки. Он извлек прозрачный пакет. Внутри лежал кошелек. И в нем – настоящие, подлинные, но поврежденные водой документы Кейджи Танаки. Паспорт моряка. Водительские права. Они были мокрыми, краска немного поплыла, фотография покрылась белёсой пеленой, но данные и главное – фото – читались.
Сердце Алексея колотилось так, что ему казалось, его слышно во всей комнате. Это был момент истины.
Офицер взял документы, бережно вынул их из пакета. Он бросил взгляд на фото, потом на лицо сидящего перед ним человека. Он сравнивал. Щетина, истощение, шок – все это работало на них, маскируя мелкие несовпадения. Но главное – в глазах офицера не было подозрения. Он видел не человека, который пытается кого-то изобразить. Он видел жертву кораблекрушения, чудом выжившую и находящуюся в глубокой травме.
– Танака-сан... – офицер покачал головой, его голос смягчился. – Вам невероятно повезло.
Он повернулся к компьютеру, начал что-то печатать.
– Нужно будет оформить протокол... и провести формальную идентификацию. Стандартная процедура.
Алексей почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Идентификация. Отпечатки.
Офицер достал из ящика маленький портативный сканер. Компактный, не самый новый. Именно на такую «поверхностную» проверку и рассчитывала Ами.
– Пальцы, пожалуйста. По очереди.
«Кейджи» молча протянул руку. Его пальцы все еще слегка дрожали. Офицер взял его указательный палец и приложил к холодному стеклу сканера. Раздался тихий щелчок. На экране компьютера появился зашумленный, но четкий отпечаток. Офицер сверил его с тем, что был у него в базе. Он не всматривался в каждую дугу и завиток. Он искал грубое совпадение, достаточное для подтверждения, что перед ним – тот, за кого он себя выдает.
Прошла вечность. Две. Пять секунд.
Офицер хмыкнул.
– Вода... всегда портит узор. Но в целом... сходится. – Он отпустил его руку и снова принялся печатать. – Удалим вас из списка пропавших без вести. Поздравляю, Танака-сан. Вы вернулись с того света.
Алексей не почувствовал ни радости, ни облегчения. Только всепоглощающую, тошнотворную пустоту. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Офицер заполнил еще несколько бумаг, выдал ему временное удостоверение и посоветовал явиться в муниципалитет для получения новых документов. Весь процесс занял не больше двадцати минут.
Они вышли из офиса на слепящее утреннее солнце. Алексей-Кейджи шагнул на причал и остановился, вдруг ощутив под ногами незыблемость твердой земли. Он был легален. Он был жив. Он был другим человеком.
Он обернулся и посмотрел на Ами. В ее глазах он увидел то же, что чувствовал сам: не триумф, а леденящее душу осознание того, что они только что переступили очередную, на этот раз уже окончательную черту. Они не просто скрылись. Они совершили магический акт подмены прямо перед глазами у закона. И это сработало.
Он был мертвецом, официально вернувшимся к жизни. И это было страшнее, чем просто исчезнуть.
Они не поехали домой вместе. Это было бы нарушением сценария. У дальнего пирса они расстались – молча, без лишних взглядов и слов. Кивок. Последняя, быстрая проверка – все ли в порядке с его внешностью. И вот он уже один, растворяясь в утренней толпе портовых рабочих, а она медленно идет вдоль набережной к дому, оттягивая неизбежное.
Дом Танака встретил ее запахом жареного риса и свежего чая – обыденным, прочным, ничего не подозревающим миром. Миром, в который ей предстояло принести ложь.
Она сняла обувь в генкане, движения ее были замедленными, будто она входила не в родной дом, а на сцену перед враждебной аудиторией.
– Окаэри, – раздался из кухни спокойный голос отца. Он сидел за столом, разбирая какие-то бумаги с верфи. Мать помешивала что-то на плите. Оба обернулись к ней, и на их лицах появилось обычное, теплое ожидание.
Ами остановилась на пороге, опустив глаза. Она сделала свое лицо уставшим, потухшим. Сыграть это было нетрудно – остатки адреналина сменились глухой усталостью и горечью предстоящего.
– Он уехал, – произнесла она тихо, почти бесцветно. Слова повисли в воздухе тяжелыми камнями.
Мистер Танака отложил бумагу. Миссис Танака перестала мешать.
– Кто уехал? – спросил отец, хотя по тону дочери уже все понял.
– Алексей, – Ами подняла на них глаза, в которых играла заранее отрепетированная смесь печали и досады. – Сегодня утром. Улетел. В Россию.
Мать ахнула, поднеся руку ко рту. Отец откинулся на спинку стула, его лицо стало непроницаемым, каменным.
– В Россию? Так внезапно? Почему? – голос матери был полон искреннего, пусть и поверхностного, участия.
Ами сделала небольшую паузу, давая им переварить.
– Он... получил известия. Из дома. – она отвела взгляд в сторону, играя с неохотой говорить. – После всего, что произошло... после смерти его родителей... он не выдержал. Сказал, что не может больше здесь сидеть, что ему нужно туда. Разобраться. Помочь своим. Что он... только обуза для нас здесь.
Она вплела в ложь крупицы правды, чтобы она звучала убедительнее. Смерть родителей была известным им фактом, их сочувствие – реальным.
Наступила тишина. Мистер Танака перевел взгляд на окно, его челюсть напряглась. Но в уголках его глаз Ами уловила нечто иное, помимо озабоченности. Глубокое, тщательно скрываемое облегчение. Их план сработал. Нежелательный иностранец, источник беспокойства для их дочери, исчез. Благородно, трагично, но исчез. Идеальный исход.
– Ах так... – протянул он наконец, качнув головой. – Это... тяжело. Для него. Но он принял правильное решение. Мужское решение. Семья – это главное.
Его слова были правильными, полными формального участия. Но в них не было ни капли настоящего сожаления.
Миссис Танака подошла к дочери, обняла ее за плечи.
– Бедный мальчик... Какие ужасы ему пришлось пережить. И ты... ты как, Ами-тян? – в ее голосе прозвучала настоящая, материнская тревога, но не об Алексее, а о дочери.
Ами позволила себе устало улыбнуться, сделав вид, что ищет в их поддержке утешение.
– Я... я понимаю его. Было больно прощаться. Но я справлюсь. – она сделала глоток воздуха, словно собираясь с силами. – Он обещал писать. Как только устроится там.
Это была последняя деталь, призванная успокоить их и объяснить возможное будущее отсутствие новостей – якобы хаос в России.
Отец кивнул, удовлетворенный.
– Конечно. Он должен навести порядок в своих делах. – Он вернулся к бумагам, ясно давая понять, что тема закрыта. Инцидент исчерпан. Угроза миновала.
Ами прошла на кухню, сделала вид, что пьет чай. Она слышала, как родители перешептываются за ее спиной. Слышала облегченный вздох матери. Видела, как плечи отца расслабились.
Они не радовались открыто. Они были слишком хорошо воспитаны для этого. Но в атмосфере дома что-то изменилось. Напряжение, витавшее с момента появления Алексея, рассеялось. Их мир вернулся в свое привычное, предсказуемое русло. Их дочь была дома, спасена от неподходящей связи, и все было хорошо.
Ами стояла у раковины и смотрела в окно на знакомую улицу. Она только что предала человека, которого любила. Она солгала своим родителям, которым была обязана всем. И они приняли эту ложь с благодарностью.
Она чувствовала себя не героиней, совершившей хитрый трюк, а предательницей в обоих лагерях. Она закрыла глаза, мысленно посылая сигнал в пустоту, туда, в город, где теперь скрывался ее единственный сообщник, ее единственная настоящая семья.
Держись, – думала она, глядя на свое отражение в стекле, в котором угадывались черты лгуньи. Теперь ты совсем один. И я тоже.
Номер в бизнес-отеле где-то на окраине Осаки был безликим и стерильным. Две комнаты, ванная, телевизор с бесконечными ток-шоу, которые он не смотрел, и окно с видом на глухую стену соседнего здания. Это был идеальный склеп для того, чтобы окончательно убить одного человека и достроить другого.
Первые часы Алексей – Кейджи – просто просидел на кровати, вглядываясь в узоры на безвкусных обоях. Ошеломление от успеха в порту сменилось глухой, давящей пустотой. Он был никем. Человеком без прошлого и без будущего, застрявшим в липкой паутине собственной лжи.
Но долго предаваться отчаянию было нельзя. Каждый день в этом номере стоил денег, а его новые, подлинные документы Кейджи Танаки были ключом не к свободе, а к новой клетке, если он не сумеет ей правильно воспользоваться.
Он включил ноутбук. На этот раз его погружение в цифровой след было иным. Раньше он выискивал детали для маски. Теперь он учил душу.
Он нашел страницу Кейджи в соцсетях. Не просто просматривал, а вживался. Вот он, пятнадцатилетний, щербатый, на школьном фестивале в смешном костюме. Алексей смотрел на фотографию, повторяя про себя имена выделенных людей: «Хирото, Юма, Рина...» Он читал старые посты, выискивая обрывки фраз, шуток, общих воспоминаний. Он нашел переписку о походе в горы, где Кейджи проколол шину у своего велосипеда и они всю ночь плутали. Он учил не факты. Он учил эмоции. Он пытался понять, как этот человек думал, что его смешило, что злило.
Затем началась работа с официальными данными. Он нашел сканы своего – нет, его – старого паспорта, водительских прав, заявления на работу. Фотографии там были другие – более строгие, официальные. Он встал перед зеркалом в ванной, при свете холодной лампы дневного света, и начал новую ювелирную работу. Скулы должны быть чуть уже? Форма губ? Он корректировал себя с точностью до миллиметра, стирая последние, мельчайшие следы Алексея Петрова. Он добивался не просто сходства. Он добивался идентичности.
Самым страшным был круг общения. Он составил список. Одноклассники. Бывшие коллеги с подработок в студенчестве. Друзья из спортзала. Родители... Он нашел их профили. Смотрел на лица матери и отца Кейджи, которые, вероятно, уже оплакали своего сына. И теперь он, вор, должен был быть готов встретиться с ними и солгать им в глаза.
Он учил их имена, профессии, адреса. Узнал, что отец любит гольф, а мать выращивает орхидеи. Он нашел их семейные фотографии и до тошноты изучал обстановку в их гостиной, чтобы, не дай бог, случайно спросить про старый диван, который они уже выбросили.
По вечерам он включал камеру на ноутбуке и смотрел на себя. Не оценивая внешность, а отрабатывая мимику. Как Кейджи улыбался – немного криво, левая щека поднималась выше. Как он хмурился, съезжая к переносице. Как он почесывал затылок, когда нервничал. Алексей повторял эти жесты перед зеркалом, пока они не становились естественными, пока его собственное тело не начинало забывать, что когда-то оно двигалось иначе.
Он был актером, готовящимся к роли всей своей жизни. Роли, которую ему предстояло играть без суфлера и без антракта. До самого конца.
Иногда ночью он просыпался от собственного крика. Ему снилось, что он стоит перед родителями Кейджи, а его лицо начинает плыть, превращаясь обратно в лицо Алексея, и они смотрят на него с ужасом и ненавистью. Он вскакивал, подбегал к зеркалу и с облегчением видел там все то же чужое, ненавистное и такое необходимое ему лицо.
Он хоронил себя заживо. Каждый выученный факт, каждое скопированное движение было горстью земли, летящей на крышку его собственного гроба. И в этом склепе стерильного номера отеля, в полном одиночестве, по крупицам собиралась новая личность. Не идеальная копия. Не призрак. А нечто третье – гибрид. Труп Кейджи Танаки, оживленный волей и отчаянием Алексея Петрова. Новое существо. Легенда из плоти, крови и украденных воспоминаний.
Люди думают, что личность – это нечто данное, нерушимое, ядро, вокруг которого строится жизнь. Они не понимают, что личность – это история. История, которую мы рассказываем сами себе и окружающим. Набор заученных реакций, позаимствованных фраз, скопированных манер.
То, что я делал в той комнате, было не кражей. Это было писательством. Я брал рассыпавшуюся, оборвавшуюся историю одного человека и заново переплетал ее нити, вплетая в нее свои собственные – страх, волю, тоску, любовь к Ами. Я не становился Кейджи Танакой. Я создавал нового персонажа по его чертежам, но с своей собственной, израненной душой внутри.
Это был самый отчаянный акт творения в моей жизни. Я был и глиной, и гончаром. И я понимал, что настоящая магия – не в том, чтобы менять форму своей плоти. Истинная магия – в том, чтобы переписать свою собственную душу поверх чужой, стереть одни воспоминаний и вписать другие, заставить себя поверить в собственную ложь настолько, чтобы она стала единственной правдой.
Именно тогда я сделал свое самое важное открытие: мы все – не кто иной, как история, которую мы решили рассказать миру. И у меня появился уникальный шанс выбрать свою заново. Не из того, что было дано, а из того, что я смог найти и украсть. Я не хоронил себя в той комнате. Я рождался.
