Текст книги "Обретение (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)
Он развернулся к штурману Эрику, который уже смотрел на него, ожидая приказа.
– Ложимся на новый курс. Юг-юго-восток. Цель – Австралия. Сидней, Брисбен, любой порт, который сможем найти.
– Австралия? – кто-то из матросов недоверчиво переспросил. – Но это же… недели…
– У нас еды и воды, чтобы продержаться полгода, если придется, – резко парировал капитан. – Дизели в порядке. Здесь, – он ткнул пальцем в карту, – нас либо потопят как нежелательных свидетелей, либо отправят в лагерь для интернированных. Здесь – война. Там, – его палец пополз на юг, к зелёному континенту, – по новостям… мир.
Алексей, стоявший рядом, молча кивнул. Он уже листал на своем телефоне австралийские новостные сайты. Картинка была сюрреалистичной. Новости о крикете. Дебаты о иммиграционной политике. Реклама нового сезона какого-то реалити-шоу. Словно на другом конце света не сгорела половина планеты. Словно гигантский огненный вал остановился у самых границ их изолированного, благополучного острова-континента. «Живут прежней беспечной жизнью» – это было даже не то слово. Они жили, как будто ничего и не произошло.
– Капитан, – тихо сказал Алексей, показывая ему экран. – Вы правы. Там… ничего не изменилось.
Капитан бросил короткий взгляд на заголовки о спорте и погоде, и его лицо исказила гримаса горького презрения.
– Значит, там наши люди. Идиоты, прячущие голову в песок. Или циники, которые решили отсидеться. В любом случае, это наш единственный шанс.
Раздалась команда. «Колыбель» медленно, величаво развернулась, подставляя свой израненный борт свежему южному ветру. Последний раз силуэты японских островов, теперь чужих и враждебных, виднелись на горизонте как зубцы чужой, неприступной крепости.
Алексей вышел на палубу. Рядом с ним возникла Ами. Они молча смотрели, как нос корабля уверенно режет новую, неизвестную воду. Курс был взят. Цель обозначена. Но впереди были тысячи миль открытого океана и абсолютная неизвестность.
Что они найдут в этой «беспечной» Австралии? Радушный прием? Или новый, более изощренный капкан? Страусов, спрятавших головы в песок, или новых хозяев мира, просто сменивших декорации?
«Колыбель» больше не плыла. Она бежала. Бежала с поля боя, залитого кровью, в сторону иллюзорного мира, который, возможно, был всего лишь другой версией ада.
Алексей почувствовал, как пальцы Ами снова находят его руку. Они стояли, держась друг за друга, два одиноких островка в бескрайнем море, два хранителя страшной тайны, плывущие в самое сердце неизвестности.
Их путешествие домой окончательно завершилось. Теперь начиналось их путешествие в никуда.
Их путешествие в никуда, – заключил Архант, – только начиналось. И оно приведет их туда, где они сейчас находят мой дневник. В глубины. Ко мне. К последнему свидетелю того, как начинался их путь и как закончился их мир.
Глава 7. Возвращение
Воздух в кают-компании «Колыбели» был прохладным и свежим, пропущенным через мощные климатические системы корабля. Легкая вибрация под ногами была ровной и привычной – верный признак исправной работы новейших дизель-электрических двигателей. На большом экране демонстрировалась схема выверенного до мили маршрута и данные о состоянии систем судна.
Доктор Эванс стоял перед собравшейся командой. Его белый китель был безупречно отглажен, а выражение лица – спокойным и профессиональным, хотя в глазах читалась усталость, которую не могли скрыть ни идеальная выправка, ни безупречный внешний вид.
– Коллеги, благодарю всех за сбор, – его голос был ровным, хорошо поставленным. – Я только что завершил сеанс связи с руководящим комитетом проекта и нашими ключевыми спонсорами. Имею проинформировать вас о принятых решениях.
Он сделал небольшую паузу, собрав мысли.
– Наша научная миссия, к глубокому сожалению, признана завершенной досрочно. Трагические события, последовавшие за геомагнитной аномалией, сделали продолжение исследований в запланированном формате невозможным. Международное научное сообщество переориентирует ресурсы на гуманитарные и кризисные задачи.
В зале повисла напряженная тишина. Люди смотрели на него с ожиданием, но без паники – больше с усталой покорностью.
– Однако все спонсоры и институты, стоящие за этим проектом, подтвердили полное выполнение финансовых обязательств перед каждым членом экипажа. Мы получили новый курс. «Колыбель» следует в порт Сиднея, Австралия.
По рядам прошел одобрительный, сдержанный гул. Сидней ассоциировался со стабильностью, порядком и цивилизацией.
– По прибытии, – продолжил Эванс, – всем без исключения будет произведен полный расчет согласно условиям ваших контрактов, включая бонусные выплаты за работу в чрезвычайных условиях. Средства будут переведены на ваши банковские счета – мировая финансовая система, к счастью, функционирует стабильно.
Он обвел взглядом аудиторию, его тон стал чуть более личным.
– Кроме того, проект организует и полностью оплатит вашу репатриацию. Каждый из вас получит авиабилет первого доступного рейса в город вылета, указанный в вашем контракте. Для большинства из нас это, разумеется, Токио. Япония, как наш ключевой партнер, не пострадала, ее инфраструктура функционирует в штатном режиме, аэропорты открыты.
Это известие было встречено с явным облегчением. Мысль о возвращении в знакомый, нетронутый Токио была лучшей новостью за последние недели.
– Хочу поблагодарить каждого из вас за высочайший профессионализм и выдержку, проявленные в этой беспрецедентной ситуации, – заключил Эванс, и в его голосе впервые прозвучали искренние нотки. – Научное сообщество высоко оценивает ваш труд. Вопросы есть?
Вопросов почти не последовало. План был ясен, система работала четко. У людей были деньги, билеты домой и уверенность в завтрашнем дне. Что еще нужно?
Когда Эванс вышел, в кают-компании воцарилась не тягостная, а скорее задумчивая тишина. Путешествие, которое начиналось как величайшая научная авантюра их жизни, превращалось в упорядоченную процедуру возвращения. «Колыбель», плавно развернувшись, легла на новый курс. Она вела их уже не к тайнам бездны, а к знакомым берегам, банковским переводам и авиабилетам. Казалось, самый страшный этап их пути остался позади.
Две недели перехода до Австралии растянулись в странный, лишенный цели промежуток времени. «Колыбель» была исправна, запасов было в избытке, курс был задан. Работы для ученых не осталось – вся сложная аппаратура молчала, превратившись в груду дорогого, бесполезного металла. Единственным окном в огромный, бушующий снаружи мир стала кают-компания с ее огромным, вечно включенным телевизором.
Он стал новым солнцем, вокруг которого вращалась жизнь на корабле. После завтрака, обеда и ужина люди не расходились, застывая с кружками кофе перед мерцающим экраном. Воздух гудел от ровного, неумолимого голоса дикторов, словно корабль проходил сквозь невидимый информационный шторм.
Новости шли плотным, отполированным потоком, сменяя друг друга с гипнотической ритмичностью.
«CNN. Breaking News.» На экране – улыбающийся американский генерал с идеальной стрижкой. Он стоял на фоне огромного авианосца.
«…операция «Несокрушимая свобода» продолжается. Силы коалиции полностью контролируют ситуацию в акватории Южно-Китайского моря. Оказывается масштабная гуманитарная помощь мирному населению. Мы видим огромную благодарность местных жителей…»
Камера показывала толпу улыбающихся людей, получающих пайки с американской символикой. Картинка была яркой, чистой, словно постановочной.
«BBC World. Special Report.» Строгая ведущая в Лондоне.
«...Европейский союз выражает глубокую озабоченность развитием гуманитарной катастрофы и призывает все стороны конфликта к сдержанности. Обсуждается вопрос о введении режима временного протектората над некоторыми территориями для обеспечения правопорядка и распределения помощи…»
Текст бежал строкой внизу экрана: «Биржи возобновили работу. Акции оборонного сектора показывают рекордный рост».
«Euronews.» Репортаж с границы.
«…огромный поток беженцев продолжает прибывать на восточные рубежи России. Власти заявляют о беспрецедентном напряжении логистической и социальной инфраструктуры. Развернуты временные лагеря, но их capacities катастрофически не хватает…»
На экране мелькали кадры тысяч людей у заборов из колючей проволоки, но голос диктора оставался спокойным, почти бесстрастным.
«Россия 24.» Патетическая музыка. Репортаж из гигантского палаточного городка где-то в Сибири.
«…наш национальный долг – помочь братским народам в час страшной беды! Под личным контролем президента развернута операция «Русская душа». Каждый день прибывают поезда с гуманитарными грузами, медикаментами, продуктами. Мы справимся!»
В кадре – уставшие, но улыбающиеся волонтеры и военные, раздающие теплую одежду.
И наконец, австралийские каналы. Они были словно с другой планеты. Яркая, кричащая реклама пива и сланцев. Дебаты о новых экологических нормативах для фермеров. Сводка погоды: «Циклон «Илза» ослабевает, ожидается прекрасная солнечная неделя на всем восточном побережье!» Репортаж с теннисного турнира в Мельбурне. Совершенно обыденная, будничная жизнь, словно никакого «Судного луча» и не было.
Алексей сидел в углу, наблюдая за этим парадом. Он видел, как лица его товарищей постепенно застывали в одной и той же маске – маске отстраненного, почти сонного недоумения. Они смотрели на экран, но взгляды их были пусты. Мозг отказывался складывать эти картинки в единую, логичную мозаику. Война без разрушений. Гуманитарная катастрофа с рекламными паузами. Конец света с теннисными турнирами.
Он ловил обрывки фраз:
«…так, значит, у них там все хорошо? Играют в теннис?»
«…а что, в России теперь все наши работы забрали?»
«…«Несокрушимая свобода»… какое пафосное название для того, чтобы…» – голос обрывался.
Никто не произносил вслух главного: слова «ядерный удар». Его тщательно избегали, заменяя эвфемизмами: «акция возмездия», «стабилизация», «нейтрализация угрозы».
Информационный вакуум заполнялся не фактами, а тщательно сконструированным нарративом. И этот нарратив был страшнее любой тишины. Он не отрицал катастрофу – он упаковывал ее в стерильную, удобную для потребления упаковку, от которой тошнило.
Алексей чувствовал, как его собственный разум начинает неметь под этот мерный, бесстрастный гул. Единственным спасением был взгляд, который он иногда ловил через всю кают-компанию – взгляд Ами. В ее темных глазах он видел то же самое: понимание, что они наблюдают за грандиозным, циничным спектаклем. Спектаклем, в котором им самим скоро предстоит занять отведенное место статистов.
«Колыбель» плыла по спокойным, безмятежным водам. Но внутри нее, перед мерцающим экраном, медленно рассеивался последний призрачный туман надежды на то, что в мире осталось что-то знакомое и настоящее.
Смартфон лежал на столе в каюте Алексея, как немой укор прошлой жизни. Его экран периодически мертво вспыхивал – иконки сети и Wi-Fi подмигивали обманчивой надеждой, суля связь с миром, который, как он теперь знал, не просто изменился. Он стал другим, чужим и циничным, и эти зеленые закорючки были его самой жестокой насмешкой.
Десятки раз он тыкал в иконку вызова. Набирал номер родителей. Слышал долгие, прерывистые гудки, от которых сердце принималось колотиться, цепляясь за призрачный шанс. А потом – щелчок. И мертвая, всепоглощающая тишина. Связь обрывалась всегда. Днем, ночью, на рассвете. Как будто невидимый цифровой цензор на другом конце света с холодной, алгоритмической эффективностью отслеживал его попытки и безжалостно рвал провод.
«Все порты закрыты», – прозвучало когда-то из репродуктора. Очевидно, для победителей «закрыты» были и цифровые гавани. Они были отрезаны. Изолированы. Им позволили уйти в Австралию, как стравливают со двора ненужную собаку, но не позволили крикнуть о себе.
Отчаяние, острое и тошнотворное, начало разъедать его изнутри. Он видел, как другие члены команды тоже безуспешно тыкались в его телефон, с надеждой поднося его к уху и с одной и той же горькой гримасой опуская руку. Они смирились. Приняли это как очередной незыблемый закон нового мира.
Но у Алексея был ключ от закрытых дверей. Странный, не до конца изученный, пугающий, но ключ.
Он решился следующей ночью.
Когда «Колыбель» погрузилась в сон, оглушенная гулом дизелей и тоской, он закрылся в своей каюте, щелкнул выключателем и сел на край койки, сжав в ладонях холодный, гладкий корпус смартфона. Он не стал набирать номер. Вместо этого он закрыл глаза и попытался сделать нечто немыслимое.
Он начал не ждать соединения, а проводить его.
Сначала он представил самый слабый радиосигнал, тончайшую нить, исходящую из антенны телефона. Он мысленно вплел в нее все свое желание, всю свою волю и отпустил вверх, в черное, бездонное небо над кораблем. Он чувствовал ее своим сознанием, как паук чувствует колебания паутины.
Луч достиг спутника. Он почувствовал это как едва уловимый толчок в основании черепа, легкое электрическое щекотание. Его внутреннее зрение зафиксировало сложную, поврежденную, но живую электронную начинку. Он мысленно «обошел» блокировки, нашел едва теплящийся трансивер – крошечное сердце в металлическом гробу.
Затем – новый, стремительный рывок. Вниз. Со спутника на наземную станцию где-то в Токио. Он ощутил это как падение в светящуюся, оглушительную паутину глобальной сети. Мириады сигналов, кричащих голосов, потоков данных обрушились на него. Голова раскалывалась от боли, его тошнило от перегрузки. Он едва не сорвался, уцепившись за единственную цель – петлю обратной связи петербургской АТС.
Он мысленно продирался сквозь лабиринты маршрутизаторов, через разорванные океанские кабели, через перегруженные, едва дышащие узлы связи. Это было похоже на попытку пронести свечу сквозь ураган. Каждую секунду его ментальная нить могла порваться.
И вот он – родной городской код. Он «увидел» спальный район, знакомые до боли серые дома, подъезд… квартиру. Смартфон отца на тумбочке возле кровати.
«Только бы они взяли трубку…»
Он мысленно «набрал» номер. Внутри своей головы он услышал настоящие долгие гудки. Не эмуляцию телефона, а вибрацию настоящего тока в настоящей медной проволоке, тянущейся через тысячи километров.
Один. Два. Три…
Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Гудки продолжались! Его не сбросили!
Щелчок. И тишина. Но не мертвая, а живая, наполненная далекими, уютными фоновыми шумами – скрипом половицы, гулом из окна.
– Алло? – прозвучал голос. Грубый, хриплый, простуженный, родной до физической боли.
Алексей не смог издать ни звука. Комок перекрыл горло. Горячие, предательские слезы сами хлынули по его щекам.
– Алло? Кто это? – голос отца стал жестче, настороженнее, по-военному собранным.
– Пап… – выдавил наконец Алексей, и его собственный голос показался ему сиплым и чужим. – Это я… Лёх…
На том конце крикнули: «Коля! Кто?!». Он услышал испуганный, сдавленный всхлип матери. Потом шорох, словно отец прикрыл трубку ладонью, и приглушенное, резкое: «Тихо, Маша! Сядь! Это Лёшка! Живой!»
– Лёха? Сын? – голос отца вернулся в трубку, в нем появились нотки невероятного, сдержанного облегчения, тут же задавленного привычкой к контролю. – Жив? Целый? Где ты?! Говори быстро, связь… связь сейчас может пропасть.
Алексей пытался говорить связно, но слова путались, набегая друг на друга, как испуганные овцы.
– Я жив, пап, всё нормально… Я на корабле… Мы в порядке… Плывем в Австралию… Скоро придем… Мне там билет выдадут, до Токио… А из Токио я домой, выберусь как-нибудь…
Но отец резко, почти грубо, прервал его.
– Домой? – в его голосе не было ни капли радости. Лишь холодная, стальная практичность, выкованная годами службы. – Сын, ты там совсем с солнцем перегрелся? Слушай меня внимательно и запомни раз и навсегда. Забудь. Выбрось эту дурь из головы.
Алексей замер, словно его окатили ледяной водой.
– Какие домой? Какая работа? – отец говорил отрывисто, рубя фразы. – Тут полгорода – беженцы. Из Китая, с Дальнего Востока. Все, кто смог уйти после. Они спят на коробках высоток недостроя, в подвалах. Рвут друг у друга из рук любую работу. За руль такси сейчас готовы убить. У тебя и в мирное-то не очень получалось устроиться, а сейчас… – он сделал паузу, давая этим чудовищным словам достичь сознания сына. – Тебе тут делать нечего. Понял? Нечего.
Алексей молчал. Внутри него рушилось всё. Картина встречи, родного дома, медленного, трудного возвращения к жизни – рассыпалась в прах под тяжестью этого беспощадного приговора.
– Сиди там, где есть деньги, – продолжил отец, его голос звучал как приказ на поле боя. – В Австралии, в Японии… Неважно. Контрактные деньги ты получишь? Получишь. На полгода проживешь. Осядешь, осмотришься. Потом видно будет. А сюда не спеши. Мы тебя любим, но это ничего не меняет. Здесь другим ты никому не будешь нужен.
Последние слова повисли в эфире тяжелым, унизительным ярлыком. «Другим. Не нужен».
– Я… понял, – с трудом выдохнул Алексей, и его голос прозвучал сдавленно и по-детски беспомощно.
– Держись, сынок. Выкручивайся. Мать… Мать передает привет. Все, связь рвется.
Щелчок. И снова – тишина. Но на этот раз она была абсолютно иной. Глухой, беспросветной, окончательной. Он только что разговаривал с домом, и дом ему сказал: «Не возвращайся. Ты тут лишний».
Алексей медленно опустил телефон на одеяло. Он сидел в полной темноте своей каюты, слушая знакомый скрип корпуса и ровный гул машин, и чувствовал, как последняя связь с его прошлой жизнью рвется не в эфире, а у него в душе. По щекам текли горячие, беззвучные слезы.
Он был абсолютно свободен. И абсолютно, бесконечно один.
Шок от новостей и холодный приказ капитана легли на «Колыбель» тяжелым, неподвижным саваном. Корабль плыл, дизели рокотали ровно, вахты неслись исправно, но жизнь из него будто ушла. Прежнего легкого бахвальства, шуток на камбузе, споров о науке – ничего не осталось. Люди выполняли свои функции молча, с каменными лицами, избегая лишних взглядов.
Именно в этой гнетущей тишине Алексей начал замечать это.
Сначала он думал, что ему показалось. Старший механик Гвидо, вечно ворчавший у открытого иллюминатора в машинном отделении, замер на полчаса, уставившись в зеленоващую глубину за бортом. Не курил, не пил кофе – просто смотрел.
Потом норвежец-рулевой, сменившись с вахты, не пошел в каюту. Он прислонился к лееру на корме и стоял недвижимо, его обычно живое, обветренное лицо было пустым и отрешенным.
Алексей списал это на общую подавленность, на шок. Пока не увидел то же самое у кока Антонио. Толстяк-весельчак, чьи шутки раньше держали на плаву дух команды, молча смотрел за борт, перемазанный в муке и рыбьей чешуе, и его пальцы нервно перебирали край фартука.
Они не смотрели вдаль, на горизонт, как это обычно делают в море. Они смотрели вглубь. Их взгляды были прикованы к воде у самого борта, будто они пытались разглядеть что-то в темной, непрозрачной на первый взгляд толще.
И это происходило не только днем. Как-то раз, выйдя ночью подышать, Алексей застал на палубе сразу трех человек: радиста Карлссона и двух матросов. Они стояли в разных ее концах, не замечая друг друга, и все трое, как завороженные, вглядывались в черную, фосфоресцирующую ночную воду. Их силуэты были напряжены, позы – неестественно застывшими.
Ледяная догадка кольнула Алексея. Он резко развернулся и почти побежал к каюте Ами.
Она сидела на койке, тоже глядя в стену, но невидящим взглядом. Он распахнул дверь без стука.
– Они все, – выдохнул он, не здороваясь. – Все на корабле. Они тоже… это видят.
Ами медленно подняла на него глаза. В них не было удивления, только усталое понимание.
– Я знаю, – тихо сказала она. – Я чувствую это. Как будто… корабль стал прозрачным. Я чувствую, где кто стоит и куда смотрит. Все они… они тянутся к воде. Как будто она их зовет.
– Луч, – сдавленно произнес Алексей, опускаясь на стул рядом с ней. – Он не прошел бесследно. Он изменил не только нас. Он изменил всех.
Они молча смотрели друг на друга, и в этом молчании висела новая, еще более чудовищная правда. Их тайна перестала быть их тайной. Она стала общей болезнью, тихой эпидемией на борту корабля-лепрозория.
– Они боятся, – продолжила Ами. – Они не понимают, что с ними происходит. Они чувствуют эту… тягу, этот зов, и пытаются его подавить. Поэтому они стали такими… отчужденными. Замкнулись в себе. Им страшно.
Алексей кивнул. Теперь все встало на свои места. Это была не просто депрессия после шока. Это был коллективный, неосознанный ужас перед изменением в себе самом. Люди чувствовали, что с ними творится что-то неладное, и инстинктивно прятались, замыкались в своих раковинах, пытаясь защитить свою привычную идентичность от этого непонятного вторжения.
– Что нам делать? – спросила Ами, и в ее голосе впервые зазвучала неуверенность.
– Ничего, – твердо сказал Алексей. Он внезапно почувствовал не страх, а странную ответственность. Они с Ами были первыми. Они уже прошли через этот шок и приняли это. Теперь они были хранителями тайны, о которой даже не подозревали ее носители. – Мы не можем им сказать. Они не готовы это услышать. Один неверный шаг – и на борту начнется паника. Мы должны молчать. За всеми наблюдать. Но молчать.
Они заключили новый, молчаливый договор. Теперь они были не просто союзниками. Они были смотрителями в доме скрытых сумасшедших, сами будучи такими же, но знающими о своем безумии.
С того дня Алексей стал видеть корабль и его команду совсем другими глазами. Он видел, как матрос, моющий палубу, замирает на несколько секунд, завороженно глядя на струю воды, сбегающую за борт. Как механик, слушая гул мотора, одновременно прислушивается к чему-то другому, к ритму, идущему сквозь стальную обшивку извне.
«Колыбель» плыла вперед, но ее команда уже медленно, неотвратимо и молча уходила в себя – в тот безмолвный, зовущий мир, что раскинулся у них под ногами. И двое людей на борту знали об этой тихой эпидемии, которая была страшнее любой чумы, потому что она не убивала тела. Она меняла души.
Сидней встретил их ослепительным, наглым солнцем и пронзительными криками чаек. Воздух был густым и сладким, пахнущим цветущими деревьями, жареным мясом с придорожных лотков и дорогим парфюмом с яхт, покачивающихся на бирюзовой воде залива. Это была картинка с рекламного проспекта «Идеальные каникулы». Она была такой яркой, такой нормальной, что резала глаза, как вспышка после долгой темноты.
«Колыбель» выглядела на их фоне серым, неуместным призраком. Ее поставили в самом конце порта, подальше от глаз туристов и блестящих белизной лайнеров, словно стесняясь этого свидетельства другого, непарадного мира.
Первыми приехали за ними. Не за живыми. За мертвыми. Белая, безмолвная машина скорой помощи, больше похожая на катафалк, подъехала к трапу. Двое санитаров в униформе без опознавательных знаков поднялись на борт и так же молча, с профессиональной отстраненностью, вынесли на носилках тела их погибших товарищей. Никаких вопросов, никаких документов на месте. Просто погрузили и уехали. Это было так же буднично, как вывоз мусора. Последнее, что они видели, – это закрывающиеся двери автомобиля, увозящего в неизвестность тех, кто не пережил «небесную аномалию».
И только после этого, словно дождавшись, когда уберут сцену, появился он. Представитель судоходной компании – молодой человек в идеально отглаженных белых брюках и голубой рубашке-поло с логотипом. Он пах дорогим одеколоном и беспечностью.
– Добро пожаловать в Сидней, коллеги! – его голос был слишком громким и жизнерадостным для этого места. – Надеюсь, плавание прошло без дальнейших эксцессов. Приношу глубочайшие соболезнования. Все формальности по нашим погибшим сотрудникам улажены. Положенные выплаты уже перечислены их семьям.
Он сказал это с той же легкостью, с какой сообщил бы о доставке провизии. Алексей почувствовал, как у него похолодели руки. «Положенные выплаты». «Семьям». Эти слова звучали как отписка, последняя галочка в отчете перед закрытием дела.
Молодой человек раздал каждому из живых по тонкому пластиковому конверту. Внутри лежала новая, хрустящая банковская карта на предъявителя и распечатанный авиабилет.
– Зарплата за полный срок контракта, включая бонусы за форс-мажор, уже на картах, – продолжил клерк, сверкая безупречной улыбкой. – Рекомендуем сразу же проверить баланс в любом банкомате. Ну и… пользуйтесь моментом! Отличный город! – Он сделал широкий жест, будто продавал им Сидней, и так же быстро исчез, оставив после себя лишь шлейф парфюма и ощущение полной, абсолютной профанации всего, что они пережили. Смерти их друзей стали всего лишь пунктом в списке «формальностей».
Деньги были там. Все до цента. Компания действительно выполнила свой контракт. Они были свободны. Совершенно свободны и абсолютно никому не нужны.
И тогда начался странный, почти судорожный ритуал. Ритуал цепляния за прошлое.
– Ребята, а давайте! – крикнул кто-то, и голос его прозвучал неестественно бодро. – У всех же телефоны сгорели! Давайте купим новые! Созвонимся!
Идея подхватилась с болезненной, истеричной готовностью. Это было простое, понятное, земное действие. Покупка телефона. Как в старой жизни. Группой они двинулись в ближайший торговый центр – храм стекла, хрома и кондиционированного воздуха.
Через час у каждого в руках был новенький, блестящий смартфон. Они толпились у стойки оператора, активируя местные сим-карты. Потом они стали обмениваться своими номерами и почтами. Листали экраны, поднося друг к другу.
– Майк, лови мой e-mail! Обязательно напиши, как доберешься до Штатов!
– Ами-сан, вот мой номер... если что... хотя бы просто сообщи, что всё окей.
– Алексей, держи. Ты же в Токио? Я тоже туда, только позже. Свяжемся!
Цифры и буквы мелькали в воздухе. Они обменивались не контактами – они бросали друг в друга спасательные круги, зная, что тонут. Каждый жест, каждая улыбка были натянутыми, прощальными. Они старательно делали вид, что верят в эту будущую связь, что этот расцвет – ненадолго.
Вечером на палубе устроили «прощальный ужин». Достали последние запасы – тушенку, галеты, шоколад. Включили музыку с чьего-то нового телефона. Веселая, танцевальная музыка звучала горькой насмешкой над ржавыми бортами, их общим горем и памятью о тех, кого увезли в белом фургоне.
Капитан поднял пластиковый стакан с теплым соком.
– За экипаж. За «Колыбель». За вас. И за тех, кто не дошел. – Он сказал это глухо, без пафоса. И выпил одним глотком.
Выпили все. Молча. Тосты «за встречу» и «за будущие проекты» прозвучали фальшиво и тут же утонули в ночной тишине порта. Смех был редким и обрывался на полуслове. Они сидели тесным кругом, но каждый был уже мысленно там – в самолете, в чужом городе, в неизвестности.
Они были похожи на выпускников, которые отыграли свой последний бал и теперь ждут, когда разойдутся по разным углам большой, жестокой жизни, чтобы больше никогда не встретиться.
«Колыбель» тихо поскрипывала у причала, как старый, верный пес, которого бросили на обочине. Она была последним свидетелем их общего пути. И самым молчаливым.
Утром они сошли по трапу на бетонный причал по одному, без лишних слов. Обнялись на прощание быстро, скупо, по-мужски. Крепкое рукопожатие, хлопок по плечу, короткое «береги себя». Никаких слез. Слезы были бы слишком честными для этого прощания.
Ами взяла Алексея под руку, словно боясь, что он потеряется в этой яркой, безразличной толпе.
– Пошли, – тихо сказала она. – Наш рейс только послезавтра. Найдем отель.
Он кивнул, в последний раз обернулся. «Колыбель» стояла у пирса, серая и одинокая. Кто-то из матросов уже мыл палубу из шланга, смывая следы их присутствия. Стирая их.
В его кармане лежал новенький телефон, полный номеров людей, которые разлетятся по миру и больше никогда не позвонят. И единственный билет – в никуда.
Они сделали шаг от пирса, и дверь их прошлого захлопнулась с тихим, окончательным щелчком.
– Ты после Токио куда? Домой? – уточнила она, но в ее голосе не было вопроса. Было понимание.
Алексей лишь горько усмехнулся и покачал головой, глядя куда-то мимо нее, на безмятежные волны в гавани.
– Нет. Не домой. Мне… некуда ехать, – он выдохнул, и в этих словах не было жалости к себе, лишь констатация страшного факта.
Ами кивнула, как будто ожидала именно этого ответа. Она посмотрела на его билет, потом на его опустошенное лицо.
– Тогда приглашаю тебя остановиться у меня, – сказала она просто, без пафоса, как предлагают передать соль за столом.
Он смотрел на нее, не понимая. Это не было предложение. Это был спасательный круг, брошенный тонущему в ледяной воде. В ее глазах он не видел ни жалости, ни расчета. Лишь твердую, молчаливую солидарность изгоя, который узнает своего.
– Я не могу… я не хочу быть обузой, – попытался отказаться Алексей из последних сил своего угасающего достоинства.
– Ты не обуза, – она покачала головой, и в ее улыбке мелькнула тень былой, еще студенческой решимости. – Ты – коллега. Свидетель. И единственный человек в этом сумасшедшем мире, который… понимает.
Она не стала говорить «который такой же, как я». Но он услышал это громче любых слов. Их общая тайна, их измененная природа, их одиночество – все это стало прочнее любого контракта, любой дружбы, любой любви. Они были двумя берегами одной реки, и мостом между ними было лишь взаимное понимание глубины своего падения.
Алексей посмотрел на билет до Токио. Он видел в ее предложении не спасение, а продолжение пути. Того самого странного, страшного пути, который они начали вместе в океане.
– Хорошо, – тихо сказал он. И это было самым простым и самым сложным решением в его жизни. – Летим.
Они молча пошли по набережной – двое людей с рюкзаками, за спиной у которых остался целый мертвый мир. Они не держались за руки. Меж ними не было романтики. Была лишь тихая, невероятная уверенность в том, что их дороги отныне – одна. Куда бы она ни вела.
Их союз был заключен не на палубе «Колыбели». Он был заключен здесь, на ярком, безразличном австралийском солнце, в тихом согласии двух людей, которым больше некуда было идти, кроме как друг к другу.
Самолет японских авиалиний набрал высоту, и Сидней превратился в яркую, бездушную игрушку, аккуратно расставленную по краю гигантского синего листа. Алексей прильнул к холодному пластику иллюминатора, но видел не пляжи и не небоскребы. Он видел воду.
Она была разной. У берега – бирюзовой, беззаботной, усыпанной белыми крапинками яхт и серферов. Потом – темно-синей, серьезной, пронизанной золотыми прожилками течений. А дальше... дальше начиналась Бездна. Тот самый ультрамарин, густой, почти черный, вязкий, как время. Там, в глубине, осталась «Колыбель». Не просто корабль из металла и краски. Ковчег. Их общая тайна. Их общий крест.
