Текст книги "Обретение (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)
Глава 3. Реликт
Память – это не хронология, не аккуратная полка с датами. Это коллекция острых, болезненных ощущений, разбросанных во тьме небытия, как осколки стекла на бархате. Каждый – не просто картинка, а целый мир боли, запаха, тактильного ужаса или восторга. И сейчас, спустя тысячелетия, один из них, самый отточенный и ядовитый, вонзился в самое сердце Арханта – в ту его часть, что когда-то была человеческой. Ощущение холодного, скользкого пластика спутникового телефона в его тогда еще живой, теплой ладони. Пластика, который был мостом через бездну и который оказался ее дном.
Тогда, в той жизни, это был самый дорогой и самый ненавистный предмет на «Колыбели». Он висел на крючке в радиорубке, как некий технологический талисман, молчаливый укор и единственная нить, связывающая корабль, уже неделю рассекавший безмятежные ультрамариновые воды Тихого океана, с тем миром, что остался за кормой. С ней. С Катей. С прошлым, которое уплывало, как береговая линия, но не отпускало изнутри.
Той ночью, ночью перед тишиной, небо было ясным, черным и бесконечно глубоким, каким оно бывает только в середине океана, вдали от света городов. Млечный Путь раскинулся над головой ослепительной, пыльной рекой, и казалось, если прислушаться, можно услышать тихий гул ее течения. Воздух был теплым, упругим, обволакивающим, он пах озоном, свежей солью и той абсолютной, дикой свободой, которую может дать только мир, на 90% состоящий из воды. Я стоял на баке, опершись о холодные, обветренные леера, и чувствовал себя повелителем стихии, богом, дерзнувшим бросить вызов бескрайности. Внизу, в освещенной палубе, доносились обрывки смеха, звон посуды, приглушенные голоса – команда ужинала, жизнь шла своим чередом. Вся вселенная была наполнена правильными, гармоничными звуками мироздания. И лишь внутри меня звучала одна оглушительная, навязчивая, сосущая нота – нота ее молчания. Эта тишина была громче любого шторма.
Я не мог больше терпеть. Эта тоска, острая и необъяснимая, как зубная боль в сердце, прогрызала мою эйфорию, превращая величественный пейзаж в декорацию к моему одиночеству. Я спустился по крутым трапам в радиорубку, где вахтенный, сонный норвежец с лицом, изрезанным морщинами и ветром, молча кивнул мне, одним движением брови разрешая подойти к проклятому аппарату. Он все понимал. Видел таких мальчишек – романтиков, израненных любовью к тем, кто остался на твердой земле.
Процесс был мучительным и унизительным. Спутниковый звонок стоил безумных денег, связь ловила через раз, голоса превращались в роботизированный, шипящий бред, распадаясь на цифры и помехи. Но я был готов на все, продал бы душу за один четкий звук ее голоса. Я набрал номер. Тот самый, что выжегся в памяти, как татуировка на извилинах, что знал наизусть, как молитву, как заклинание, способное разрушить чары расстояния.
В трубке зашипело, захрипело, будто я звонил не через космос, а на самое дно Марианской впадины, в царство хладных духов и вечного мрака. Потом послышались прерывистые, рваные гудки. Каждый из них отдавался в виске пульсирующей болью, бил по нервам наотмашь. Я сжал трубку так, что пластик затрещал, а пальцы побелели, лишившись крови.
«Возьми трубку, возьми, прошу тебя... просто дай мне знать, что ты там есть...» – шептал я в такт этим ледяным гудкам, обращаясь уже не к аппарату, а ко вселенной, взывая к ее милосердию.
И вдруг – тишина. Гудки оборвались. На секунду воцарилась абсолютная, звенящая пустота, вакуум, в котором застыла всякая надежда. Сердце замерло в предвкушении. И затем – голос. Но не её. Мужской: «Алло... Кто это?»
«Это Алексей. Позовите Катю»
«Для тебя больше нет никакой Кати. Это я, Макс. Мы теперь живём с Катей. И должен тебе признаться – она давно мне нравилась, но ты мешался. Это я хотел, чтобы ты уехал на полгода на Север водителем. Даже нашёл для тебя вакансию. Но ты сделал ещё лучше – обидел её и уехал вообще из страны. Всё – не звони нам больше. Для тебя Катя больше не доступна. Прощай.»
Фраза была такой банальной, такой бытовой и такой убийственной. Она не оставляла пространства для фантазий. Я стоял, не в силах пошевелиться, вжавшись в табурет, пока этот голос не поглотило окончательное, торжествующее шипение небытия. Связь оборвалась. Мост рухнул, так и не будучи пройденным.
Я медленно, как в замедленной съемке, опустил трубку на рычаг. Рука предательски дрожала. В ушах стоял оглушительный звон абсолютной тишины, которая теперь была повсюду. Я был здесь, на краю света, под самым прекрасным небом, какое только может увидеть человек, а мой крик, мое отчаянное «услышь меня!» не долетел даже до спального района Питера, утонув в равнодушии металла и кремния.
Вахтенный смотрел на меня с молчаливым, старым как мир сочувствием. Он не задавал вопросов. Он видел, как мальчишка пытается докричаться до своего призрака, и знал, что это бесполезно. Призраки не отвечают на звонки.
Я кивнул ему, пытаясь изобразить что-то похожее на улыбку, на благодарность, и вышел на палубу. Тот же ветер. Те же звезды. Тот же упругий воздух. Но теперь они казались чужими, безучастными и пугающими в своем совершенстве. Я был не богом. Я был пылинкой, затерянной в бескрайнем океане, и моя тоска не имела здесь никакого веса, никакого значения.
Тогда я сделал единственное, что мог, последнее, что оставалось отчаявшемуся романтику в цифровую эпоху. Я достал свой смартфон, последний якорь, связывающий с привычным миром. Я открыл приложение диктофона. Красная кнопка «запись» светилась в темноте, как одинокий, заблудившийся маяк, как сигнал бедствия, посылаемый самому себе через систему таких далеких спутников Старлинк Илона Маска.
Я поднес холодный стеклянный прямоугольник к губам, закрыл глаза, пытаясь представить, что говорю не в бездушный микрофон, а ей прямо в ухо.
«Привет, это я... Э... ты не берешь трубку. Наверное, спишь уже. Там же ночь... у нас тут, наоборот...» Я замолчал, слушая, как шум ветра и воды – этот вечный голос океана – ложится на цифровую запись, становясь ее фоном, саундтреком моего одиночества. «Здесь... невероятно красиво. Звезд столько, что кажется, будто небо треснет по швам, и на нас хлынет свет из другой вселенной. И воздух... им невозможно надышаться. Я... хотел, чтобы ты это увидела. Услышала. Я...»
Я поймал себя на том, что хочу сказать «скучаю». Но слово застряло в горле колючим, непроходимым комом. Оно казалось таким мелким, таким невыразительным для той пустоты, что разверзлась внутри.
«...Я сегодня видел летучих рыб. Целый косяк. Они выпрыгивали из воды и летели, блестя на лунном свете, как серебряные стрелы, выпущенные неведомым охотником. Катя, ты бы...»
Я не договорил. Слова окончательно предали меня. Вместо этого я просто прошептал, уже почти прощаясь:
«В общем... всё хорошо. Не волнуйся. Я... ладно. Пока».
Я остановил запись. Звук получился корявым, жалким, полным незаконченных фраз и многоточий. Это был не монолог влюбленного, а голос потерянного, испуганного человека, забредшего слишком далеко.
Я нашел в контактах ее имя – просто «Катя» – и отправил файл. Маленькая цифровая капсула, несущая в себе кусочек океанской ночи, шум ветра и всю мою неуемную, невысказанную тоску. Я представил, как это сообщение упадет в ее телефон мертвым, ненужным грузом, среди уведомлений из соцсетей и рекламы. Крик в стеклянный колодец.
Архант в кромешной тьме настоящего, в своем новом, ужасном и могущественном теле, медленно провел по своему не-лицу, пытаясь ощутить то, чего больше нет. Тысячи лет спустя он все еще чувствовал тот холодный, скользкий пластик телефона в ладони. Он послал ей в прошлое, в тот миг, свой крик. И ответом ему была лишь вечная, всепоглощающая тишина. Та самая, в которой он жил теперь. Тишина после конца.
Он снова ощутил под босыми, огрубевшими ступнями шершавые, просмоленные доски палубы «Колыбели». Уловил упругий, живой ритм его мощного сердца-мотора – ровный, убаюкивающий гул дизелей, что стал саундтреком нашего существования. Сквозь подошвы ног передавалась легкая, почти ласковая вибрация, от которой мелко, позванивающе дребезжали стаканы в рубке и инструменты в лаборатории.
Воздух ударил в обоняние сложным, знакомым до слез букетом: сладковатый, пыльный дух старого тика; горьковатый, обжигающий аромат свежесваренного кофе из камбуза; призрачный, неуловимый шлейф дорогого табака, оставленный кем-то из ученых; едкий, озоновый запах от радаров и другой аппаратуры. И главное – то самое электрическое напряжение, что висело в воздухе гуще тумана, ощущение миссии, тайны, которую мы все чувствовали кожей.
Тот день, последний день старого мира, начался обманчивым, зловещим спокойствием. Солнце поднялось над абсолютно спокойным, дымчатым океаном, превратив его в ртутную, слепящую, неправдоподобно ровную гладь. Казалось, сам мир затаился в ожидании, замер на краю. Мы шутили, что даже океану страшно.
Но к полудню по судну, от носового трюма до кормовых кают, пронесся сдержанный, быстрый шепот: «Совещание. Срочно. Всем в кают-компанию».
Мы собрались – наша разношерстная, интернациональная команда ученых, моряков, энтузиастов, ставшая за недели плавания почти семьей. Но на этот раз нас объединяло не чувство общего дела, а немое, тревожное ожидание. На большом дубовом столе, обычно заваленном бумагами и кружками, теперь лежали звездные карты, испещренные сложными математическими выкладками. И стоял старый, видавший виды проектор панасоник, похожий на черепаху, – символ чего-то очень серьезного.
Начальник экспедиции, доктор Эванс, человек обычно невозмутимый и ироничный, выглядел уставшим и сосредоточенным до крайности. Тени под глазами легли на его лице фиолетовыми, болезненными полумесяцами.
«Друзья, – начал он, и его голос, обычно звучный, прозвучал непривычно глухо, приглушенно. – То, что вы сейчас увидите и услышите, является тайной высшей категории. Но сейчас... сейчас вы имеете право знать. Право, которое, честно говоря, я бы вам не желал.»
Он щелкнул тумблером проектора. Лампа с шумом зажглась, и на белой стене кают-компании возникло изображение звездной карты , колыбели звезд.
«Пять лет назад обсерватории по всему миру зафиксировали странную, аномальную вспышку энергии здесь, в Туманности Ориона, казалось бы, изученном астрономами районе. Через год она повторилась. Но интенсивность была на порядок выше, а источник... согласно расчетам, ощутимо ближе.»
Он щелкнул еще раз. На карте появилась вторая точка, соединенная с первой жирной красной линией, как шрам на лице космоса.
«Третий год. Третья вспышка. Еще ближе к нам. Еще мощнее. Настолько, что ее засекли уже не только ученые-астрономы, но любители.»
Третья точка, третья линия. Они выстраивались в идеальную, пугающую своей неумолимостью прямую, устремленную прямо к сердцу Солнечной системы. К нам.
«Соединив точки, мы получили траекторию – строгая прямая. И сделали прогноз. В прошлом году мы зафиксировали четвертую вспышку. Прямо на предсказанном месте, с отклонением в ноль целых ноль ноль ноль три процента.»
В кают-компании стояла гробовая, давящая тишина. Было слышно, как за стеной поскрипывает корпус судна и гудит вентиляция.
«Мы проанализировали спектр излучения. Оно... реликтовое. Древнее, чем наша галактика. Расчеты показывают, что его источник начал свой путь миллиарды лет назад, возможно, на заре времен. И по нашим расчетам, через сорок восемь часов, эта... волна, этот луч... достигнет Земли.»
Он обвел взглядом ошеломленную, побелевшую команду. Его взгляд задержался на каждом из нас, будто запоминая.
«В момент вспышки Земля будет повернута к ней так, что лучшее место для наблюдения – именно здесь, в этих водах. Кроме этого под излучение попадает половина Индии, Китай, Монголия, Россия до Урала, Новая Зеландия, вся Австралия, восточная часть Африки – территории почти всего Тихого Океана и Индийского. Не попадают под прямой удар обе Америки, Европа, центральная и западная Африка. Направлена для фиксации и изучения явления только наша экспедиция. Мы будем первыми и единственными свидетелями.»
Кто-то нервно, громко сглотнул. Итальянец Гвидо, наш веселый механик, всегда улыбчивый и громкий, медленно, почти машинально перекрестился, его рука дрожала.
«Однако данные, несмотря на все меры, просочились. Пресса, блогеры... они уже окрестили это «Судным лучом». Всемирная истерия нарастает. Все ожидают, что он и станет тем самым концом света.»
Он тяжело вздохнул, и его лицо озарилось мрачной, кривой улыбкой старого морского волка, смотрящего в лицо тайфуну.
«Если это и вправду конец, друзья... то у нас, выходит, самые лучшие места. В первом ряду. И, если что, – он с силой хлопнул ладонью по столу, заставляя кого-то вздрогнуть, – нас ждет быстрый и чистый конец. Без мучений. Комфортно, с научной точки зрения безумно интересно и... по-настоящему.»
Его шутка, горькая и отчаянная, повисла в воздухе и разбилась о наши каменные, испуганные лица. Мы расходились молча, не глядя друг на друга, потрясенные до самого нутра. Весь наш научный энтузиазм, азарт первооткрывателей испарился, уступив место холодному, животному, первобытному страху. Страху неведомого.
Следующий день прошел в гнетущем, давящем молчании. Мы механически готовили аппаратуру, проверяли датчики, но делали это как запрограммированные роботы, чьи души уже улетели вперед, навстречу тому, что должно было случиться. Алексей (я тогда еще был Алексеем) чувствовал, как холодный, тяжелый ком паники медленно нарастает где-то под ложечкой. «Конец света». Эти слова звучали в голове навязчиво и нереально. Первая мысль: родители. Он должен позвонить. Сказать... что? Предупредить? Попрощаться? Обнять их через эту ниточку спутниковой связи? Он так и не набрал номер, парализованный страхом, стыдом и полным непониманием того, что можно сказать в такой момент. Как прощаются навсегда?
Наступила ночь. Ночь перед явлением. Никто не мог уснуть. Судно было похоже на корабль призраков, где каждый в одиночку боролся со своими демонами. Алексей лежал в своей каюте, уставившись в потолок, где плясали блики от воды. Страх постепенно сменился странной, неестественной апатией, ощущением полной отрешенности, будто душа уже смирилась и сделала первый шаг за порог.
Тихий, почти нереальный стук в дверь прозвучал как выстрел в этой тишине. «Войдите», – выдавил он.
В проеме возникла Ами. Японка, специалист по глубоководной микрофауне, всегда тихая, собранная, непроницаемая, как фарфоровая кукла. Сейчас она стояла, прижимая к груди шелковый халатик с вышитым журавлем, и ее обычно бесстрастное лицо было растерянным и беззащитным. Она была не из тех, кто нарушает личные границы.
«Арекусей, – ее голос был почти шепотом, глухим от смущения. – Можно? Sorry...»
Он молча кивнул, не в силах найти слов. Она вошла, прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, будто ища опоры.
«Я не могу быть одна tonight. Совсем. И я подумала... может быть, ты тоже. Если это и вправду последняя ночь... я не хочу провести ее в одиночестве. Со своим страхом. Я хочу... чувствовать. Что я еще жива. Что мы живы.»
Она посмотрела на него прямо, не отводя глаз, и в ее темных, глубоких глазах он увидел не вожделение, а такую же щемящую, всепоглощающую тоску и жгучую потребность в человеческом тепле, в подтверждении своего существования через другого. Алексей молча смотрел на неё. Она была красивой – неброской, хрупкой, как будто стеклянной красотой, которую вот-вот может разнести в дребезги.
«Я тоже», – выдохнул он, и это были единственные правдивые слова за весь день.
Она сделала шаг вперед, и шелк халата соскользнул с ее плеч с тихим шорохом. Её тело было стройным, бледным и уязвимым в тусклом свете ночника. Её кожа светилась мягким жемчужным сиянием, а глаза – глубокими озерами, полными нежности и преданности. Обнаженная, она была воплощением утонченной красоты, естественной и свободной, словно стихия, пришедшая к своему единственному и любимому человеку, чтобы разделить самые сокровенные мгновения нежности и любви.
Вокруг царила абсолютная тишина, лишь едва слышное дыхание словно наполняло пространство невесомой паутинкой. Она медленно приблизилась, каждое движение – легкость и грация, словно танец без звука, растворяющийся в вечности. Его взгляд встретился с её, без слов проникая в глубины сердца, передавая всю ту любовь и тепло, что не нуждались в голосе. В этой молчаливой близости они были едины – два мира, сплетённые невидимыми нитями доверия и нежности. В этой тишине желания разгоралось, и каждый прикосновение становился тихим шёпотом любви, который они произносили без слов, позволяя телам говорить за сердца.
Их секс был нежным, медленным, бесконечно долгим и тихим. Это был не порыв страсти, не животный инстинкт, а тихий, меланхоличный, пронзительный ритуж. Каждое прикосновение было вопросом: «Ты здесь?» – и ответом: «Я здесь». Каждый вздох – подтверждением существования друг друга. В его тесной, качающейся койке они искали спасения не в удовольствии, а в близости, в разделенном тепле. Алексей забыл о надвигающемся конце, о «Судном луче», о страхе. В тот миг была только она – тепло ее кожи, солёный вкус ее губ на его губах, тихие, сдавленные стоны, заглушаемые надёжным рокотом машины, которая, казалось, работала теперь на износ, чтобы оттянуть неизбежное.
Позже, когда она так же тихо ушла, Алексей вышел на палубу, он с удивлением увидел на палубе всех. Люди стояли молча и смотрели задумчиво на звезды. Все собрались как по незримому зову. Небо было ясным, черным, бархатным, но теперь его красота казалась зловещей. Звезды сияли с пугающей, неестественной, предательской яркостью, будто насмехаясь над нашей малостью.
Мы стояли молча, тесной кучкой, запрокинув головы, маленькие и ничтожные под этим холодным, величественным, безразличным куполом. Алексей поймал взгляд Ами. Они молча, почти незаметно кивнули друг другу. Между ними протянулась незримая нить. Они не были больше одиноки в своем ожидании. Они все были вместе.
Кто-то из матросов, кажется наш кок, толстый весельчак Алекс, попытался пошутить, разрядить обстановку: «Ну что, мужики, заказывайте места на небесах! Говорят, там сегодня аншлаг!» Смех прозвучал горько, коротко и одиноко, затерявшись в океанской мгле.
Алексей не смеялся. Он смотрел на звезды и чувствовал то самое странное, предсмертное умиротворение, о котором читал в книгах. Абсолютную гармонию с неизбежным. Весь мир, вся вселенная замерла в ожидании. И он был её частью. Вспомнились истеричные заголовки 2012 года, когда все ждали конца по календарю Майя. Как тогда все смеялись, продавали свечки и консервы, устраивали ироничные вечеринки «на конец света». Это был карнавал, игра. Теперь же не было ни иронии, ни смеха. Календарь Майя мог ошибаться, а вот расчёты ученых современности – нет. Была лишь тихая, вселенская серьезность происходящего. Финал без аплодисментов.
Алексей достал телефон. Последние семь процентов заряда. Он открыл приложение для голосовых заметок и нажал на запись. Красный глазок загорелся вновь.
«Катя, если ты это когда-нибудь услышишь... – его голос был тихим, спокойным, каким не был никогда. – Здесь так красиво, что не верится ни в какой конец света. Такое небо... такое море... такую бесконечную, совершенную красоту нельзя уничтожить. Если это и правда всё... то знай, что это было не зря. Я увидел это. Я был здесь. Я был дома.»
Он остановил запись и отправил ее в облако, в цифровое небытие. Последнее сообщение. Маленькую цифровую капсулу, скорлупку с кусочком этой немыслимой, пронзительной, последней красоты. Последнюю голосовую записку в бутылке, брошенную в океан времени с безумной, иррациональной надеждой, что его крик – на этот раз тихий и примиренный – когда-нибудь выловят.
Архант в глубине своего нечеловеческого сознания, в самой сердцевине вечной тьмы, вздрогнул. Он снова ощутил тот холодный, гладкий пластик телефона в своей ладони, тот абсолютный, вселенский покой, что снизошел на него тогда. И тепло другого тела, хрупкого и беззащитного, которое в последнюю ночь мира подарило ему не страсть, а прощание и прощение. Прощение за все, что не успели, за все, что не сказали. Он помнил каждую звезду на том небе, каждую трепетную точку света, каждый узор Млечного Пути. Они давно погасли, обратившись в пепел и холодную темную материю, но их свет – чистый, нетленный, вечный – все еще горел в его памяти. Самый первый и самый последний свет его человеческой жизни. И последняя, самая пронзительная ласка.
Тишина, что накрыла нас после финальной записи, была особого свойства. Это была не пауза, не отсутствие звука. Это был живой, плотный, бархатистый объект, вибрирующий от напряжения. Мы замерли на палубе, запрокинув головы, словно заключенные, в последний раз вглядывающиеся в окошко камеры в надежде увидеть кусочек неба. Это небо, еще несколько минут назад бывшее символом вечности и покоя, теперь казалось огромной, идеально отполированной черной плитой, готовой рухнуть и раздавить нас своей бесконечной тяжестью. Воздух, еще недавно упругий и соленый, стал густым, сиропообразным, им было трудно дышать – словно вселенная затаила дыхание перед прыжком.
И тогда это началось.
Сначала – ничто. Абсолютная, немая тьма. Полное, тотальное отключение.
Сердце «Колыбели» – ровный, убаюкивающий гул дизелей – выдохнуло разом и замерло. Глухо, окончательно, как остановившееся сердце. Свет на палубе, в иллюминаторах, в рубке – погас. Не с щелчком, не с затуханием, а будто его вырвали с корнем, одним махом. Мы погрузились в кромешную, угольную темень, какую можно найти разве что на дне самой глубокой впадины. Криков не было. Был лишь один, общий, захлебывающийся всхлип ужаса, вырвавшийся из двадцати глоток одновременно. Кто-то рядом с Алексеем судорожно, по-детски вцепился ему в руку, ногти впились в кожу, но боли он не почувствовал. Его мозг отказывался обрабатывать такие мелочи.
Тишина стала абсолютной. Ни гула машин, ни шума вентиляторов, ни плеска воды о борт. Ничего. Только бешеный стук собственного сердца в ушах и прерывистое, свистящее дыхание кого-то рядом. «Колыбель» превратилась в мертвый, безмолвный гроб, запечатанный в черном саркофаге космоса.
А потом пришел Свет.
Он родился не снаружи, не из неба. Он родился внутри. В самой ткани реальности. Сначала это было едва заметное свечение у собственных ног – призрачное, фосфоресцирующее. Алексей с ужасом смотрел, как его руки, его тело начинают излучать мягкий, молочно-голубоватый свет сквозь одежду. Он поднял ладонь перед лицом – и она светилась изнутри, как рентгеновский снимок, обнажая темный узор костей под тонкой пленкой плоти. Он видел то же самое на лицах других – их перекошенные маски ужаса светились жутковатым, неземным сиянием. Само судно, палуба, леера – все стало источником этого призрачного, проникающего свечения.
И тогда Свет пришел и снаружи.
Он обрушился на мир не лучом, не вспышкой. Он заполнил собой всё. Небо перестало быть черным. Оно стало белым. Ослепительно-белым, абсолютным, стирающим любые формы, любые ориентиры. Это был не цвет, а идея цвета. Идея чистоты, стерильности и абсолютного, всепоглощающего Ничто. Не было ни солнца, ни звезд, ни горизонта. Только слепящая, безразличная белизна сверху и светящаяся, призрачная палуба под ногами. Мы висели в ослепительном, безвоздушном пространстве, лишенные тени, объема, веса.
И начался Гул.
Он исходил не из ушей. Он рождался внутри черепа, заполняя его до краев, вытесняя мысли, личность, страх. Это был низкочастотный, всепроникающий звук самой материи, вибрация пространства-времени, трещащего по швам. Он был тихим и оглушительным одновременно. В нем не было мелодии, только мощь. Мощь, перемалывающая реальность.
Алексей почувствовал, как его тело перестает ему подчиняться. Мышцы свело судорогой, кости горели изнутри. Его сознание, зажатое в тиски между ослепляющим светом снаружи и всепоглощающим гулом внутри, начало трещать, крошиться, как старый пергамент. Он пытался крикнуть, но не мог издать ни звука. Он пытался найти глазами Ами, капитана, кого-то – но видел лишь размытые, светящиеся силуэты в этом море белого безумия.
И тогда его собственная природа, его сущность, взбунтовалась против уничтожения.
Это не было решением. Это был инстинкт. Животный, древний, дочеловеческий порыв к жизни, к сопротивлению, к выбросу всей накопленной за мгновение до этого невыносимой энергии страха, боли и отчаяния.
Он просто захотел – всем своим существом, каждой клеткой – чтобы этот кошмар прекратился. Чтобы появилась хоть какая-то точка опоры, хоть крупица привычного мира. Чтобы этот всепоглощающий Свет хоть на миг отступил.
И его тело ответило.
Из его поднятой, светящейся изнутри ладони, из кончиков пальцев, рванулся сноп не огня, а чистой, сконцентрированной ярости. Это был не просто свет – это была плазма, сжатый до предела ультрафиолет, материализованная воля. Он ударил в ослепительную белизну перед ним – и она на миг дрогнула, отпрянула, образовав на своем идеальном фоне черную, дымящуюся пропасть абсолютной пустоты. Воздух вокруг треснул с звуком рвущегося полотна, пахнув озоном и расплавленным металлом.
Это длилось долю секунды. Потом белизна сомкнулась вновь, поглотив всплеск.
Алексей рухнул на колени, обессиленный, чувствуя, как по его руке расползается волна жгучей, невыносимой боли – будто он сунул руку в ядро реактора. Он смотрел на свои пальцы – они словно дымились, кожа на них покрылась мелкими, волдырями, и светилась.
И в этот момент он понял – это не атака. Это была судорога. Агония. Последний, отчаянный выкрик, взрыв далекой звезды, погибшей миллиарды лет назад и сейчас ее посмертный крик достиг Земли.
Он поднял голову, глотая густой, тяжелый воздух, и его взгляд упал на лицо Ами. Она стояла неподвижно, ее глаза были широко открыты, но в них не было ни страха, ни осознания. Они были пусты, как два черных, отражающих озера, залитые тем же немыслимым белым светом. Ее тонкое тело было напряжено в неестественной, застывшей позе, пальцы вытянуты, как когти. Она не дышала. Она была статуей, прекрасным, застывшим памятником тому, что было секунду назад человеком.
Все вокруг замерли. Капитан с окаменевшим лицом, застывший в полушаге. Матрос с застывшим на губах немым криком. Они все превращались в светящиеся изнутри кристаллы, в памятники самим себе.
Мир умер. Реальность перестала существовать. Остался только Свет, Гул и невыносимая, одинокая боль в его голове, в теле.
И последняя, ясная, абсолютно человеческая мысль, пронесшаяся в его рушащемся сознании, прежде чем его поглотила нарастающая волна энергии, ломающая его на атомном уровне, была не о спасении, не о конце света.
Она была о ней.
«Катя... прости...»
И тьма, наконец, накрыла его.
