Текст книги "Мой фюрер, вы — шудра (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)
– Мне нужно взглянуть, – настаивал Фабер.
Библиотекарь, нехотя кряхтя, повел его в дальний зал, к высоким темным шкафам. Он порылся в каталоге, потом достал с верхней полки тонкую, в плохом переплете книгу: «Der Aufgang der Menschheit» (Восход/Происхождение человечества).
– На дом не выдается. Только здесь. И бережно.
Фабер вернулся за свой стол. Он открыл книгу. Язык был напыщенным, туманным. Рассуждения о символах, о праязыке, о «солнечных» и «лунных» расах. Но в этой бессвязности была система. Система, которая собирала разрозненные осколки: псевдонауку евгеники, страх перед вырождением, мистическую тоску по «золотому веку», злость от унижения Версаля.
Он отложил книгу Вирта. Перед ним лежала стопка газет.
1926: маргинальная теория.
1929: предмет дискуссии.
1932: часть политической программы одной из партий.
начало 1934: закон, почва для новых законов.
Он не видел отдельных событий. Он видел процесс. Четкий, поступательный. Как движение станка, штампующего деталь. Сначала теория была чудовищной. Потом ее стали обсуждать. Потом – принимать как возможную. Потом – как желательную. Потом – как единственно правильную.
В его голове, из глубины памяти, всплыла модель, изученная им в будущем. Модель того, как идея, сначала считающаяся немыслимой, шаг за шагом становится допустимой, затем разумной, приемлемой и, наконец, нормой. Окно допустимого. Его можно сдвигать, переводя социальные табу в общественные нормы.
Он сидел неподвижно, глядя на груду бумаг. Шум города за высоким окном был приглушенным. Тикали часы на стене. Студент за соседним столом встал, собрал свои бумаги и ушел, скрипнув дверью.
Фабер медленно провел рукой по лицу. Он не думал о политике. Он думал о механике изменения социальных норм. О том, как собирают эту машину. Деталь за деталью. Винт за винтом. Нацисты не просто врали. Они сконструируют новую реальность. По чертежам. Поэтапно.
И если реальность можно собрать по одним чертежам… значит, можно попытаться пересобрать ее по другим.
Мысль пришла не как озарение, а как тихий, холодный вывод. Как решение инженерной задачи.
Он аккуратно начал собирать газеты и журналы в стопку, ровняя края. Его движения были медленными и точными. Потом он отнес все библиотекарю.
– Нашли что искали? – спросил старик, принимая подшивки.
– Да, – ответил Фабер. Его голос звучал ровно, спокойно. – Я кажется понял, как это работает.
Он вышел на улицу. День был по-прежнему серым. Но теперь эта серая мгла казалась ему не просто погодой. Она казалась материалом. Сырьем. Из которого что-то строят.
Придя в свою комнату Фабер запер дверь на ключ. Он подошел к столу, чиркнул спичкой и зажег керосиновую лампу, вывалил на стол всю свою добычу – записки, конспекты статей из газет. Он сел. Достал из внутреннего кармана пиджака карандаш, который он купил у букиниста, и начал работу.
Путь от статей о евгенике, книг Вирта о «гиперборейцах» до газовых камер Дахау и «научных» экспериментов – это и есть стратегия «окна Овертона», доведённая до логического и чудовищного конца. «Аненербе» сыграло ключевую роль в этом сдвиге, выполняя функцию «научного прикрытия»: оно переводило безумные расистские догмы на язык, претендующий на объективность, и тем самым делало их «приемлемыми» для части общества и исполнителей.
Для себя, и для систематизации, на основе того, что он нашел в библиотеки в старых газетах, и на основе своих знаний из будущего, записывая черновиком, с помарками, условными обозначениями, на отдельных листках, Фабер раскладывал пасьянс, который сложился в краткую историю «Аненербе».
I. Предпосылки и основание (1920-е – 1934)
– Идеологическая основа: Работы национал-мистиков (Гвидо фон Лист) и расовых теоретиков заложили базу.
– Ключевая фигура: Герман Вирт – голландско-немецкий учёный-дилетант, автор псевдоисторической теории о высокоразвитой «гиперборейско-атлантической» прарасе.
– Официальное основание: 1 июля 1934 года в Берлине Вирт, при поддержке рейхсляйтера по сельскому хозяйству Рихарда Вальтера Дарре, учреждает «Deutsches Ahnenerbe e.V.»
– «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков» (Deutsches Ahnenerbe e.V.).
II. Переход под контроль СС и идеологизация (1935–1937)
– Интерес Гиммлера: Генрих Гиммлер видит в обществе инструмент для создания «научной» основы идеологии СС.
– Вытеснение Вирта (1937): Подходы Вирта (слишком мистические, всемирно-исторические и недостаточно "нордические") были признаны непрактичными и идеологически невыдержанными.
– Полное поглощение СС (1937): «Аненербе» официально входит в структуру СС под руководством Гиммлера. Президентом становится куратор из СС Вольфрам Зиверс (фактический управляющий), председателем Попечительского совета – сам Гиммлер. В 1937 «Deutsches Ahnenerbe e.V.» (зарегистрированное объединение) становится «Forschungs– und Lehrgemeinschaft das Ahnenerbe e.V.» (Исследовательское и учебное сообщество).
III. Становление и экспансия (1937–1941)
– Институционализация: Создание сети институтов (археология, антропология, лингвистика и др.) для «доказательства» расового превосходства.
– Полевые «исследования»: Экспедиции в Тибет, Исландию, Южную Америку для поиска «арийских» следов.
– Плагиат и грабеж культурных ценностей: Систематическое присвоение библиотек, архивов и артефактов на оккупированных территориях Европы.
IV. Пик влияния, милитаризация и преступления (1942–1944)
– Расширение: К 1942 году – более 40 институтов и сотни проектов.
– Военный поворот: Включение в условиях войны "Аненербе" в разработку военных технологий (новое оружие, яды, психология) и медицинские преступные эксперименты над людьми в концлагерях (Дахау, Аушвиц).
– Конфликты: Конкуренция с другими научными структурами Рейха, критика за непрактичность в условиях тотальной войны.
V. Крах и наследие (1945 —…)
– Ликвидация: Распущено в 1945 году с крахом Третьего рейха.
– Нюрнбергский процесс: Вольфрам Зиверс и ряд учёных-медиков из «Аненербе» признаны военными преступниками и казнены. Герман Вирт к суду не привлекался.
– Мифы: Стало основой для послевоенных конспирологических теорий.
– Исторический урок: Хрестоматийный пример деградации науки, поставленной на службу человеконенавистнической идеологии, расизму и преступлениям против человечности.
Сейчас 19 сентября 1934 года – размышлял Фабер, – «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков» только учреждено, и есть шанс попасть в самый эпицентр причин будущих событий.
Фабер, глядя на свои конспекты, понимал, что самый опасный момент – не когда чудовищная идея уже у власти, а когда её ещё можно обсуждать «как научную гипотезу».
Он снова положил перед собой вчерашнюю газету с объявлением «Общество… приглашает к сотрудничеству…. Председатель: д-р Герман Вирт.» – возможно это и есть тот шанс о котором он просил. Не физическое убийство Гитлера, а убийство его идеи…
Глава 5. Легитимация
20 сентября 1934 г.
Холодный сентябрьский дождь стучал в стёкла единственного окна. Фабер стоял, прижав лоб к холодному стеклу, и смотрел вниз, на мокрую, тёмную улицу. В животе скрутило от пустоты. Он отодвинулся, прошёл к столу. На тарелке лежал последний кусок хлеба. Он отломил уголок, долго жевал. Вкуса не было, только крошки, застревающие в зубах. Запил водой из-под крана.
Он потрогал карман пиджака, висевшего на спинке стула. Там лежал кошелёк. Лёгкий. Если разменять оставшиеся марки и пфенниги, хватит на три дня. На неделю – если есть один раз в сутки.
«Без денег ты никто, – прозвучало у него в голове чётко и безжалостно. – Без веса в этом обществе ты – пустое место». Он вспомнил объявление Вирта в газете. «Общество по изучению наследия предков… приглашает к сотрудничеству учёных». Они будут смотреть на него сверху вниз. На нищего, на просителя. Его слова – даже если это правда из будущего – не будут стоить ни гроша.
Нужен был капитал. Тихий, невидимый. И репутация. Громкая, как выстрел.
Он сел, закрыл глаза, заставил память работать. Где лежит золото, о котором ещё никто не знает? Где можно найти что-то, что заставит заговорить о тебе всю учёную Германию? Ответ был прост – те места найденных кладов, где он бывал. Он точно всё о них знал. И место, и глубину залегания, и состав клада. Интересовался когда-то из профессионального интереса.
Первая точка. Трир. 1993 год. Строительная траншея. Глиняный горшок. Восемнадцать с половиной килограммов римского золота. Это – фундамент. Деньги, которые никто не отследит. Их можно взять понемногу, менять у тех, кто не задаёт вопросов. Положить в надёжный банк под другим именем. Трир. Деньги. Тихо.
Но одних денег из тени мало. Нужно имя. Легальное, блестящее имя учёного, чтобы в «Обществе» к нему прислушивались, а не терпели из милости.
Вторая точка. Поле у деревни Борсум, под Хильдесхаймом. 2017 год. Четыре сотни серебряных денариев времён Августа. Не королевский клад, а научная находка. Та, что меняет представления о границах римского влияния. Её нужно обставить правильно: статья в солидном журнале, затем «случайное» открытие в ходе «плановых изысканий». Это даст ему славу в академических кругах. Это легализует его как специалиста. Борсум. Имя. Официально.
План выстроился в голове, простой и ясный.
Трир. Берёшь золото. Молча. Никаких газет. Меняешь по три монеты у разных менял в разных городах. Кладешь основную массу в швейцарский банк на предъявителя. Капитал чтобы жить, больше никогда не думая о последней корке хлеба.
Борсум. Готовишь почву: публикуешь осторожную статью о римских монетных находках в Нижней Саксонии. Едешь «на разведку». Находишь клад «в соответствии со своей гипотезой». Теперь ты не безродный искатель – ты доктор Фабер, светило археологии. И у тебя есть легальные деньги от продажи части клада государству.
Дождь продолжал стучать в стекло. Живот скрутило от голода. Мысли бились, как мухи в банке: Трир, золото, меняла, риск, полиция, гестапо…
Стоп. Это путь к виселице. Наивный путь. Появление неизвестного в небольшом городе с инструментами, уход копать на пустырь и последующий отъезд – это первое, на что обратят внимание местные и полиция. Особенно в 1934 году, когда везде бдят и доносят.
Далее 18 кг золота – это не горсть монет. Это тяжеленная, невероятно ценная ноша. Спрятать её в гостинице, а тем более везти с собой в Берлин в чемодане – невероятный риск. Даже если он обменяет пару монет у ростовщика, происхождение золота останется «грязным». При первой же серьёзной покупке или попытке положить деньги в банк начнутся вопросы.
Нужно было думать как житель этого времени, с его документами, его прошлым. Какая-то мысль не давала покоя. Что-то он упускал…
Он резко повернулся от окна, подошёл к столу, где лежали его паспорт и трудовая книжка. Иоганн Фабер. Мюнхен. Начал заново шарить по всем карманам.
В кармане пиджака он нащупал то, что сначала принял за монету, а только сейчас понял, что монета лежала бы в кошельке с остальными, да и не имеет острых углов. Ключ. Маленький, почерневший от времени ключ от почтового ящика, с выбитым на нем номере. И этот ключ был в кармане пиджака, который висел на стуле, когда он проснулся в этой комнате. В этом времени часто арендовали ячейку "до востребования" в почтовом отделении. Он решил обойти ближайшие.
Дождь перестал идти, небо было серым, как грязная вата. Он нашёл почтовое отделение на соседней улице. Внутри почтового отделения пахло пылью, клеем и сыростью. Ряды маленьких стальных дверок с цифрами. Он нашёл номер, совпадающий с цифрой, выцарапанной на ключе. Вставил. Повезло с первого раза. Дверца открылась с глухим щелчком.
Внутри ячейки лежало несколько конвертов. Реклама мыла. Счёт за электричество из Мюнхена, датированный августом. И одно толстое, официальное письмо из Münchner Bank (Мюнхенского городского банка).
Сердце ёкнуло. Он сунул конверт во внутренний карман и быстрым шагом вернулся в пансион. В комнате, дрожащими от холода (или от волнения) пальцами, вскрыл его.
Бланк. Сухой, канцелярский язык.
«Уважаемый герр Иоганн Фабер!
В связи с кончиной вашего дяди, господина Эрнста Фабера, и в соответствии с его завещательным распоряжением от 15 июня 1932 года, мы уведомляем вас об открытии в вашу пользу наследуемого вклада…»
Дальше шли цифры. Не баснословные. Но для человека, сидящего в холодной комнате с пустым кошельком, они звучали как божественная музыка. Внизу – приписка:
«Счёт был переведён в Berliner Handels-Gesellschaft (Банк Берлинской торговой компании), в связи с переездом вкладчика (то есть его самого, Иоганна). Для получения доступа необходимо личное присутствие с документами».
Фабер опустил письмо. Дядя Эрнст. Интересно, кто это? Почему-то представился образ: седой, суровый слесарь-инструментальщик, холостяк, живший в крохотной съемной квартирке. Они не были близки. Но старик, видимо, больше не имел никого, кроме Йоганна.
Он не просто человек, а человек, у которого есть банковский счет. И, возможно, там есть какие-то накопления. Это меняло всё. Он сложил письмо, спрятал его в паспорт. Голод всё ещё сосал под ложечкой.
Он снова сел, но теперь уже не с отчаянием, а с холодным, сосредоточенным расчётом. Он располагал легальным, небольшим, но реальным капиталом. Этого хватит. Хватит, чтобы прожить полгода-год скромно, но не голодая. Хватит, чтобы купить приличную одежду. Хватит, чтобы оплатить публикацию научной статьи в хорошем журнале. Хватит, чтобы съездить на раскопки, представиться местным властям не нищим бродягой, а берлинским исследователем с собственной скромной, но существующей финансовой базой.
Трир отпадал. Не сейчас. Это было глупо, как выстрел в темноте. Теперь у него был фундамент, на котором можно было строить легальную карьеру. Путь был иным. Банк. Получить деньги. Одеться. Снять комнату получше. Потом вступить в "Общество", чтобы получить легальное разрешение вести раскопки. Потом Борсум. Вложить часть денег в создание своего имени: статьи, скромное, но профессиональное экспедиционное снаряжение, проезд, небольшие гонорары местным помощникам. Найти клад легально. Получить славу и уже куда более серьёзные, тоже легальные деньги от государства. И только потом – Трир. Когда он будет доктором Фабером, сотрудником «Аненербе», человеком с безупречной репутацией. Тогда он сможет приехать туда с мандатом и выкопать золото, не сильно скрываясь. И уже тогда, пользуясь своим положением, аккуратно, по крупицам, создать себе тот самый «чёрный фонд».
Через час он стоял у массивных дверей банка. Здание дышало солидностью: гранит, полированная латунь ручек, высокие окна. На нём был его единственный приличный пиджак, старательно вычищенный щёткой. В руках – документы. Внутри всё сжималось от страха, который он уже успел подцепить от жителей Германии 1934 года – страха, что в любой бумажке найдётся ошибка, обвинят в подлоге. Результат может быть печальной – исправление в трудовом лагере. «Arbeit macht frei» ("Труд делает свободным")
Его встретил молодой, но невероятно чопорный клерк в безупречном воротничке и манжетах. Взгляд был вежливым, но безразличным, как у автомата.
– Чем могу служить?
Фабер положил на стойку паспорт и письмо из банка.
– Иоганн Фабер. Мне нужно получить доступ к вкладу, переведённому из Мюнхена.
Клерк взял документы, скрылся за дверью вглубь конторы. Минуты, которые Фабер провёл, глядя на узор паркета и слушая тиканье огромных напольных часов, показались вечностью. Мысли метались: «А вдруг дядя был в долгах? Вдруг счёт арестован? Вдруг они заподозрят…»
Клерк вернулся. На его лице не было ни тени подозрения, только деловая усталость.
– Всё в порядке, герр Фабер. Перевод подтверждён. Вам необходимо лишь подтвердить личность и оставить образец подписи. – Он протянул журнал. Фабер расписался, стараясь повторить неуклюжий росчерк из паспорта. Клерк сверил, кивнул. – Сумма на вашем текущем счёте составляет две тысячи четыреста двадцать семь марок и восемьдесят пфеннигов. Проценты начисляются ежеквартально. Желаете снять часть?
Сердце Макса отстучало победную дробь. Он не просто подтвердил свою личность. Он легализован в финансовой системе Рейха. Это была первая, самая важная его победа. На счете сумма, которой хватит на год очень скромной жизни.
– Да. Я хотел бы снять… – он быстро прикинул в уме. – Четыреста марок.
– Как удобно: крупными купюрами или частью мелочью для повседневных расходов?
– Две сотни крупными. Остальное – помельче.
Клерк снова удалился и вернулся с пачкой банкнот. Новенькие, хрустящие рейхсмарки с орлами. Фабер пересчитал их под бесстрастным взглядом клерка, сунул во внутренний карман пиджака. Тяжесть бумаг была приятной, обнадёживающей.
– Всё верно. Рады были помочь. Счастливо оставаться, герр Фабер.
Фраза «счастливо оставаться» прозвучала иронично. Теперь он мог не «оставаться», а двигаться.
Первым делом – еда. Он зашёл в неброское, но чистое кафе неподалёку. Заказал суп, шницель с картофелем, чашку настоящего кофе и кусок яблочного штруделя. Ел медленно, смакуя каждый кусок, побеждая физическую слабость. Это была не просто трапеза, это был ритуал возвращения к жизни.
Затем – облачение в новую кожу. Район вокруг Александерплац кишел лавками и барахолками. Он обходил их одну за другой, прицениваясь. Портфель нашёлся быстро: поношенный, но из добротной кожи, с надёжным замком. За ним последовал тёмно-серый плащ с пелериной, почти новый – находка, скрывающая мешковатый пиджак и придающая силуэту строгость.
– Костюм? – спросил он у болтливого торговца, продавшего ему плащ. – Мне нужен приличный костюм. Готовый.
Торговец скривился.
– Готовый, да чтобы сидел… Это сложно, герр. Все хорошие портные шьют на заказ, очередь на месяцы. Попробуйте у Шварца, на Розенталерштрассе. У него иногда есть вещи… с историей.
«Риск. Но в этом городе теперь всё с историей. Главное – выглядеть солидно сейчас.»
«С историей» оказалось эвфемизмом. Портной Шварц, маленький, юркий человек с испуганными глазами, оглядев Фабера, понизил голос:
– У меня есть один комплект. Сукно английское, работа безупречная. Но… прежний владелец не смог забрать. Обстоятельства.
Фабер понял. «Обстоятельства» в 1934 году чаще всего означали арест, бегство или что-то хуже.
– Покажите.
Костюм оказался почти его размером – чуть широк в плечах, но это можно было исправить. Цвет – тёмно-синий, консервативный, строгий. Он примерил его в задней комнате, за занавеской. Отражение в потёртом зеркале изменилось. Исчез проситель, появился человек с положением. Пусть пока что неясного, но положения.
– Беру, – сказал Фабер, не торгуясь. Он сменил одежду прямо там, завернув старый пиджак в бумагу. Шварц быстро и искусно подшил брюки, сделав несколько стежков на плечах. – Ещё две рубашки, бельё, галстук, шляпа. Из того, что есть.
Через полчаса он выходил из лавки другим человеком. В новом костюме, плаще, шляпе, с кожаным портфелем в руке. Деньги в кармане. Сытый. Следующий адрес был уже не барахолкой, а книжным магазином на Фридрихштрассе, где он приобрёл несколько солидных научных журналов по археологии и истории, блокнот из хорошей бумаги и, после мгновенного раздумья, дорогую перьевую ручку. Не для писания, а для вида.
Он вернулся в пансион только чтобы собрать немногие вещи и рассчитаться. Хозяйка, увидев его преображение, на мгновение потеряла дар речи.
– Я выезжаю, деньги за остаток дней требовать не буду. Я думаю, вам они не будут лишними.
Её тон сразу смягчился, в глазах появилось уважение, смешанное с любопытством.
– Конечно, герр Фабер! Всегда рады порядочным жильцам. Удачи вам в делах!
Новый пансион он нашёл в тихом переулке недалеко от университета. Комната была больше, светлее, с письменным столом, книжной полкой и даже небольшим камином, пусть и неработающим. Он заплатил за месяц вперёд. Это было его первое собственное, безопасное пространство в этом времени.
Вечером, сидя за столом при свете новой, более яркой лампы, он составил два письма. Первое – в редакцию журнала «Germania», ведущего археологического издания, с кратким, но грамотным запросом о публикационных требованиях и возможностях для внештатных авторов. Второе – более важное. На дорогой бумаге, выведенным чётким почерком новой ручки. Он перечитал текст, затем специально допустил одну незначительную грамматическую архаичность, как бывало в письмах пожилых профессоров. Пусть Вирт думает, что имеет дело с педантичным, старомодным учёным, а не с «новым человеком».
«Глубокоуважаемому герру д-ру Герману Вирту.
Разрешите выразить своё глубочайшее восхищение Вашими трудами по дешифровке праисторического наследия индогерманского духа. Ваша концепция «гиперборейско-атлантической» пракультуры даёт, на мой взгляд, ключ к пониманию подлинных истоков нордического гения.
Как историк и археолог (в прошлом – сотрудник Мюнхенского университета), я многие годы занимаюсь полевыми изысканиями в области древней сакральной топографии и символики. В настоящее время я готовлю к публикации работу о следах римского влияния в Северной Германии, которая, как мне кажется, может содержать неожиданные параллели с Вашими изысканиями о древних миграциях.
Смею надеяться, что мои скромные познания могли бы быть полезны для благородных целей «Общества по изучению наследия предков». Я был бы бесконечно признателен за возможность лично обсудить это с Вами в удобное для Вас время.
С совершенным почтением,
д-р Иоганн Фабер.
Берлин, 20 сентябрь 1934.»
