Текст книги "Мой фюрер, вы — шудра (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)
– Вы думаете, я отправляю вас с пустыми руками? – Геринг перебил его, и в его глазах мелькнуло что-то вроде мрачного удовлетворения. Он щёлкнул пальцами. Адъютант у двери шагнул вперёд и положил на стол рядом с папкой ещё один конверт – толстый, из грубой серой бумаги, без каких-либо опознавательных знаков.
– Ваш «чрезвычайный инструмент», – сказал Геринг тихо. – Внутри – бланки доверенностей Министерства авиации и Имперского министерства финансов с сухими печатями, но без указанных сумм и имён. Незаполненные ордера на получение материалов со стратегических складов вермахта и Имперской железной дороги. И несколько чистых мандатов за подписью… – он сделал театральную паузу, – …моего заместителя. Дата и цель вписываются вами. Это козырь. Бейте им только в самый крайний случай, когда упрётесь в стену. Каждый такой бланк, когда вы его используете, будет доложить мне лично. Если я сочту, что вы потратили его недостаточно обоснованно… вы вернёте долг с процентами. Это не индульгенция. Поняли?
Фабер взял серый конверт. Он был тяжёлым. Это был не документ, это был предел доверия и ловушка одновременно. Право самостоятельно создавать себе полномочия – самый опасный инструмент в тоталитарном государстве, потому что за ним всегда идёт отчёт, который можно трактовать как угодно.
– Понял, господин министр.
Фабер взял папку. Листы внутри казались невесомыми по сравнению с тяжестью новых обязательств. Он не просто разведчик. Он теперь – прораб апокалипсиса, который должен в чужой стране, за три недели, построить взлётно-посадочную площадку для мифа.
– Так точно, господин министр. Всё ясно.
– Тогда вперёд. И помните, – голос Геринга стал тише, но от этого только опаснее, – если из-за вашей нерасторопности или глупости британцы что-то заподозрят… то муссон будет последней из ваших проблем. Свободны.
Они вышли в коридор министерства, где пахло воском и холодным камнем. Вольф и Браун шли за ним, как и положено, но теперь их молчание было иным. Оно было молчанием людей, которые только что увидели пропасть, в которую им предстоит прыгнуть, и почувствовали тяжесть ящика с динамитом на спине, с которым они будут прыгать.
Следующим пунктом в плане Фабера шел Геббельс.
Глава 35. Инженеры реальности
7 января 1936 года, вечер. Министерство народного просвещения и пропаганды, кабинет Геббельса.
Кабинет Геббельса походил не на рабочее помещение, а на нервный центр. Стол был завален не папками, а свежими газетами, оттисками плакатов, фотоплёнками. Пахло типографской краской, дешёвой бумагой и возбуждением. Сам министр, несмотря на поздний час, казался заряженным, как динамо-машина. Он вскочил из-за стола, увидев Фабера.
– Штурмбаннфюрер! Входите, входите! Наконец-то живого классика! – голос его звенел неподдельным, почти мальчишеским восторгом. – Знаете, что вы сделали? Вы не просто нашли золото. Вы подарили нам сюжет! Эпос! Настоящий германский эпос в духе «Нибелунгов», но наяву!
Он схватил со стола стопку листков, испещрённых отрывистыми, энергичными пометками.
– Вот! Взгляните! Уже набросал цикл. «Наследство предков обретает форму». «Золото ариев: легенда становится реальностью». «Штурмбаннфюрер Фабер: учёный, солдат, провидец». Мы начнём через неделю, как только вы улетите. Плавно, последовательно. Сначала – о ваших прежних находках, как о звеньях одной цепи. Потом – о видении. О мистическом долге рейха. А потом – анонс экспедиции! Дирижабль – символ немецкой технологической мощи – летит по следам древних героев! Это же готовый фильм, Фабер!
Геббельс выдохнул, помахивая листками перед самым лицом Фабера. Тот ловил знакомые, выхолощенные фразы: «несгибаемая воля фюрера», «зов крови», «историческая миссия». Всё было правильно, патриотично, смертельно скучно и подозрительно. Такую шумиху не сделаешь незаметно. Это был фанфаронский марш, а не прикрытие.
– Господин министр, – начал Фабер осторожно, отстраняясь мысленно от этого вихря энтузиазма. – Это великолепно. Но… позвольте внести предложение. Если цель – не просто рассказать, а подготовить почву, сделать невероятное – неизбежным… то, возможно, нужна более тонкая работа. Не удар кулаком по столу, а… плавное смещение горизонта.
Геббельс замер, его блестящие глаза сузились, мгновенно перейдя от восторга к аналитическому интересу.
– Говорите.
– Сейчас в сознании обывателя, даже немецкого, Шамбала – это сказка для спиритов, а перелёт дирижабля в Тибет – безумие журналиста из бульварной газеты, – сказал Фабер, подбирая слова. – Мы должны сдвинуть эту границу. Сделать путь в Шамбалу не безумием, а… смелой, но логичной гипотезой. А потом – почти решённым техническим вопросом. Как окно Овертона. Только для реальности.
Он подошёл к чистому листу на столе Геббельса и схематично начертил линию.
– Этап первый. Не мы, а «независимые учёные» (наши, конечно) начинают дискуссию в научно-популярных журналах. Тема: «Забытые маршруты ариев: новые данные». Сухо, академично. Карты. Стрелки от Европы через Иран в Индию. Ничего крамольного.
– Этап второй. Через неделю – статьи о загадочном «оружии богов» в древних эпосах. Индийских, германских, иранских. Намёки на невероятные технологии прошлого.
– Этап третий. – Фабер поставил жирную точку на линии. – Мы «вспоминаем» про находку англичан в 1922 году. Огромные оплавленные воронки в Раджастане. Факт есть, его отрицать нельзя. Даём его с нашей интерпретацией: это не метеориты. Это следы битв. Битв с применением того самого оружия.
– Этап четвёртый. Ставим вопрос: где это оружие теперь? Куда исчезли знания? И сами же, через других «экспертов», подсказываем ответ: их хранители ушли в труднодоступные районы. Гималаи. Тибет. Легендарная Шамбала. Из гипотезы она становится самым логичным, почти научным выводом.
– Этап пятый. За пару недель до возможного вылета – серия материалов о техническом могуществе рейха. О дирижаблях, способных достичь любых высот. О миссиях, которые раньше были невозможны. Мы не анонсируем полёт. Мы готовим публику к мысли, что если кто и может такое совершить – так это мы.
– И только тогда, – Фабер отложил карандаш, – когда сознание уже подготовлено, когда путь в Шамбалу из сказки превратится в «следующую великую задачу немецкой науки», мы делаем анонс. Скромно, как о технической экспедиции. Дирижабль LZ 129 совершает пробный полёт по историческому маршруту ариев: Германия – Иран. Для отработки навигации в сложных условиях. И – о, да! – маршрут пролегает как раз мимо Гималаев. Совпадение? Случайность? Пусть догадываются сами.
Он посмотрел на Геббельса. Тот сидел, подперев подбородок пальцами, и его лицо было совершенно непроницаемым. Так продолжалось несколько секунд, которые показались Фаберу вечностью. Потом уголки рта Геббельса дрогнули, потянулись вверх, и он разразился тихим, восхищённым смехом.
– Боже мой, Фабер… Вы не только археолог. Вы – инженер душ. – Он покачал головой, смотря на схему с почтительным изумлением. – Это… это идеально. Мы не навязываем. Мы выращиваем идею в их же собственном сознании.
– К февралю они сами будут требовать: «Отправьте дирижабль, мы верим в Шамбалу!» А англичане… – Геббельс откинулся в кресле, и в его глазах вспыхнул холодный, расчётливый восторг. – Англичане будут следить не за грузовым люком, а за мистическими бреднями в газетёнках. Они будут смеяться над нашим «уходом в мистицизм». Они упустят самое главное.
Он вскочил и начал быстро ходить по кабинету, мысль опережая речь.
– Да, да! Мы создадим целый отдел… нет, секцию при министерстве. «Аналитический центр по историко-мифологическим исследованиям». Будем публиковать бюллетени, проводить «научные» конференции. Поднимем такую пыль из древних текстов и псевдоархеологии, что настоящая археология ваших раскопок затеряется в ней, как иголка в стоге сена!
Фабер почувствовал странное, двойственное чувство. Отвращение – потому что он только что подарил этому циничному карлику идеальное оружие. И… удовлетворение. Удовлетворение от работы с гениальным, пусть и чудовищным, умом. Геббельс мыслил категориями нарративов, сюжетов, образов – так же, как и он, историк. Это была игра, в которой они оба понимали правила лучше, чем кто-либо ещё в этой стране.
– Ваш план требует одной серьёзной коррекции, – внезапно остановился Геббельс, повернувшись к нему. Его лицо стало серьёзным, деловым. – Сроки. Первого февраля вы даёте ответ. Если «да» – второго февраля мы запускаем финальную, решающую волну. Но для этого к первому февраля у меня уже должны быть готовы все материалы! Черновики статей, подборки «фактов», биографии подставных «учёных». Мы не сможем сочинять это за одну ночь. Это должна быть безупречная, многослойная работа.
Он подошёл к столу, смахнул наброски собственного цикла в сторону и взял чистый блокнот.
– Итак, штурмбаннфюрер. У нас есть сегодняшний вечер и, возможно, ещё несколько встреч до вашего отлёта. Давайте работать. Вы – кладезь «фактов» и логических переходов. Я – мастер упаковки и внедрения. Начнём с самого начала. Эти воронки в Раджастане… как они точно называются, кто их открыл, где были публикации? Мне нужны точные ссылки, которые можно будет слегка исказить, но не опровергнуть.
И они погрузились в работу. Сначала Фабер диктовал, вспоминая детали из своих знаний XXI века, облекая их в форму гипотез, «доказанных» в библиотеках Рейха. Геббельс записывал, задавал уточняющие вопросы, тут же предлагал формулировки для газет: «Случайное открытие британского геолога обретает новое звучание в свете германских исследований…» Потом они вместе выстраивали цепочку: «Оружие богов» – «Загадочные артефакты в тибетских монастырях (слухи, требующие проверки)» – «Легенды о Шамбале как хранилище знания».
Фабер ловил себя на том, что увлечён. Это был чудовищный, но совершенный интеллектуальный механизм. Он брал зёрна реальных фактов, те самые воронки, существующие мифы, и выращивал из них ядовитое, логичное на вид дерево лжи. Геббельс был идеальным соавтором – он мгновенно видел, где нарратив даёт слабину, где требуется эмоциональная подпитка, где нужно вбросить «опровержение», чтобы потом его с триумфом разбить.
– Вы понимаете, – сказал Геббельс, заполняя уже третью страницу, – что после успеха операции, а она будет успешной, я в это верю, мы с вами напишем книгу. Не отчёт. Эпическую поэму в прозе. «Валгалла: Возвращение». Это станет новой библией национал-социалистического духа.
Фабер почувствовал, как по спине пробежал холодок. Книга. Его имя на обложке. Его ложь, канонизированная и размноженная в миллионах экземпляров. Он видел себя уже не только прорабом и разведчиком, но и главным летописцем собственной мистификации. Его личность раскалывалась на ещё большее количество частей.
Работа шла несколько часов. Принесли кофе. Геббельс, казалось, не чувствовал усталости. В какой-то момент Фабер, обсуждая детали «тибетских источников», не удержался и провёл параллель с методами советской пропаганды, упомянув теорию «окна Овертона» как уже существующую концепцию, зная, конечно, что её ещё не придумали. Геббельс заинтересовался.
– Окно Овертона? Не слышал. Чья теория?
– Один американский социолог, – соврал Фабер, – малоизвестный. Но суть верна: границы допустимого можно сдвигать, последовательно вводя в дискурс сначала маргинальные идеи.
Геббельс задумался, а потом ухмыльнулся.
– Мы не будем сдвигать окно, штурмбаннфюрер. Мы вырвем его из стены и установим там, где нам нужно. И назовём это «германской научной методологией».
Ближе к полуночи черновой план информационной кампании был готов. Геббельс отложил перо и посмотрел на Фабера долгим, оценивающим взглядом. Восторг сменился холодной, профессиональной симпатией.
– Итак, резюмируем наш плодотворный вечер, – Геббельс откинулся в кресле, любуясь исписанными листами, как художник готовой картиной. – Мы создали не кампанию, а лестницу сознания. Каждая ступень – неоспоримый факт или правдоподобная гипотеза. И народ, сам того не замечая, взойдет по ней туда, куда нам нужно. Давайте еще раз пройдемся по нашим «ступеням». Я обожгу их для ясности.
Он ткнул пальцем в первую страницу.
– Фундамент: Сухая наука о миграциях. «Новые данные палеоклиматологии о маршрутах индогерманских народов». Скучно, академично, для узких кругов. Зато безупречно. Профессор Шмидт из Йены (он наш, конечно) уже положил статью в редакционный портфель «Журнала древней истории».
– Первая ступень: Переинтерпретация эпосов. Здесь мы даем волю, но – в рамках науки! – он перевернул лист. – «Огненный мост Биврёста и плазменные технологии: опыт сравнительного мифоанализа». Газета «Фёлькишер Беобахтер», научное приложение. Не мы это придумали – так «независимые исследователи» заметили странные совпадения в «Рамаяне», «Эдде» и Авесте. Читатель впервые задумается: а что, если «молнии богов» – не метафора?
Геббельс взял третий лист, испещренный пометками о Раджастане.
– Вторая ступень: Привязка к реальному, осязаемому артефакту. Это ключ! Британский геолог Дрейк описал эти кратеры в 1922-м в «Journal of the Geological Society». Мы просто берем его сухой отчет и задаем неудобные вопросы. Почему кварц и песок спеклись в стекловидную массу, для чего нужны температуры выше извержения вулкана? Почему в почвах вокруг – аномально высокое содержание никеля и иридия, как в некоторых метеоритах? Но метеорит был бы один, а здесь – цепь кратеров, будто удар пришелся с воздуха… Не утверждаем – спрашиваем. Заголовок: «Загадка Раджастана: следы небесного огня или земного конфликта?» Пусть ломают голову. Наши «ученые» будут намекать, что картина больше похожа на испытание некоего луча, описанного в тех же мифах.
Он понизил голос, делая паузу для драматического эффекта.
– Третья ступень: Здесь мы переходим от вопросов к направленному поиску. Статья-обзор в «Журнале геополитики»: «Куда исчезли носители высшего знания? Теория горных рефугиумов». После шума вокруг кратеров мы сами же, устами «географа-антрополога», подсказываем логичный вывод: спасаясь от катаклизмов или врагов, хранители технологий ушли в последние неприступные цитадели планеты. Тибет. Гималаи. Шамбала возникает уже не как мистическая химера, а как рабочая историко-географическая гипотеза. Почти как Атлантида, но с картами в руках.
Лицо министра озарила торжествующая улыбка.
– Четвертая ступень: Демонстрация силы. Показ мышцы. Это для сердца и гордости. Большой фоторепортаж из Фридрихсхафена: «Стальной альбатрос: как LZ 129 покоряет стратосферу». Технические подробности, интервью с инженерами, графики высот. Мы не просто хотим куда-то полететь – мы можем. Дирижабль – это визуальное, осязаемое доказательство нашей технической воли. Он делает невозможное – возможным. Публика уже начинает чувствовать: если кто и доберется до этих тайн – так это мы.
Он аккуратно сложил листы в стопку и похлопал по ней ладонью.
– И, наконец, площадка наверху: Сам полет. Мы объявляем его не как сенсацию, а как рутинную, хотя и грандиозную, научную экспедицию. «LZ 129 «Гинденбург»: по следам ариев. Историко-техническая миссия». Маршрут: Германия – Иран – Гималаи (для испытаний в высокогорье). Никакой Шамбалы в communiqué. Пусть «сенсацию» выведут сами читатели, подготовленные нашими же статьями. Они будут чувствовать себя соучастниками открытия, а не обманутыми зрителями.
Геббельс вздохнул с удовлетворением.
– Прекрасная, железная логика. Практически математическое доказательство. Мы не лжем – мы последовательно раскрываем Истину, которая была скрыта. Это изящнее грубой агитки в тысячу раз.
– Знаете, Фабер, – сказал он тихо. – Вы – странный человек. Вы носите мундир СС, говорите о долге и предках. Но в ваших глазах нет фанатизма Гиммлера. Нет алчности Геринга. Есть только холодный, ясный расчёт. Вы как… инженер. Который собирает не машину, а саму реальность. Это восхищает и немного пугает.
Он помолчал.
– Будьте осторожны. Такие, как вы, либо становятся незаменимыми, либо… исчезают. Потому что рано или поздно люди вроде Геринга и Гиммлера понимают, что вы видите их насквозь. А это то единственное, чего они не могут простить.
Это была не забота. Это была констатация факта. И тончайшая попытка вербовки – предложение союза умов против грубой силы и бюрократической тупости.
– Я буду осторожен, господин министр, – сухо ответил Фабер.
– Отлично. Тогда – до встречи в феврале. С триумфальным отчётом. И помните, – Геббельс снова улыбнулся, но теперь в его улыбке была та самая, хорошо знакомая Фаберу по будущим хроникам, холодная жестокость. – Если вдруг ваш ответ будет «нет»… моя машина будет уже запущена. И ей придётся перемалывать что-то другое. Например, историю о том, как штурмбаннфюрер Фабер, ослеплённый мистическими грёзами, ввёл в заблуждение руководство рейха. А я, к сожалению, буду вынужден эту историю донести до народа. В самых ярких красках.
Провожая Фабера к выходу, он уже снова был полон энергии.
– Адъютант передаст вам все наши наброски завтра. Изучите. Вносите правки из Тегерана по защищённому каналу. И удачи, коллега. Творите историю.
Фабер вышел на холодную ночную улицу, где его ждал Браун у машины. В ушах ещё стоял энергичный голос Геббельса, а в пальцах чувствовалась усталость от долгого письма. Он только что провёл вечер, сочиняя с министром пропаганды ложь, которая должна была ослепить мир. И самая чудовищная часть заключалась в том, что это была хорошая работа. Чёткая, умная, эффективная. Он и Геббельс говорили на одном языке – языке нарративного конструирования. И в этом аду единомыслия он, к своему ужасу, нашёл на мгновение извращённое подобие профессионального удовлетворения.
«Коллега», – мысленно повторил он последнее слово Геббельса. Оно обжигало, как новенькие погоны штурмбаннфюрера. Маска прирастала. Не только к лицу. К самой сути. Чтобы победить дракона, он не просто залез ему в чрево. Он начал учиться думать, как дракон. И это было страшнее любой встречи с Герингом или Гиммлером.
Глава 36. Забег в Тегеране
14–15 января 1936. Берлин. Перед вылетом.
Последние сорок восемь часов перед вылетом превратились в бесконечный марафон отчётности. Фабер метался между тремя кабинетами, чувствуя себя не командиром, а ослом, нагруженным тремя вьюками противоречивых приказаний.
Гиммлер вручил ему второй, запечатанный пакет – «только для вскрытия в случае крайней необходимости, угрожающей безопасности миссии». Пакет был лёгким, но Фабер догадывался, что внутри – приказ на ликвидацию или инструкции по самоуничтожению. «Помните, штурмбаннфюрер, – сказал рейхсфюрер, глядя поверх очков, – ваше «особое полномочие» делает вас свободным в средствах. Но ваш отчёт делает вас ответственным за каждый шаг. Не подведите орден». В этой фразе не было веры – был холодный учёт. Гиммлер видел в нём переменную в уравнении, которую нужно было максимизировать или, в случае сбоя, обнулить.
Геринг был поглощён чертежами. «Каркас усилен, грузовой люк прорезают, – бормотал он, не глядя на Фабера. – Двигатели проверяют. Ваши метеосводки – уже в работе. Первый пробный подъём – через три недели, если не раньше. Так что ваш ответ к первому февраля должен быть только один. И он должен быть подкреплён готовой площадкой, а не болтовнёй». Он сунул Фаберу папку с последними расчётами инженеров и отмахнулся, как от назойливой мухи. Фабер был для него не пророком, а поставщиком данных для его инженерного гения.
Геббельс встретил его с сияющими глазами и свежей стопкой газетных полос. «Смотрите! Первая ласточка!» На странице научного приложения мелким шрифтом была статья «Новые интерпретации геологических аномалий в контексте миграционных теорий». Сухой, скучный текст, упоминавший те самые воронки. Машина была запущена. «Следующая волна – через неделю, когда вы будете на месте. Присылайте любые «находки», даже самые бредовые. Мы их оживим». Его прощание было самым человечным и самым страшным: «Возвращайтесь с победой, коллега. И помните – мир уже начинает верить в нашу сказку. Осталось сделать так, чтобы она сбылась».
И вот, стоя на перроне аэровокзала Берлин-Темпельхоф, Фабер ощущал этот набранный ход всем своим существом. Проект больше не был его личным, отчаянным блефом. Он стал государственной программой. На него работали цеха в Фридрихсхафене, метеорологи в штабах люфтваффе, пропагандисты на Унтер-ден-Линден. Он раскрутил маховик, и теперь этот маховик, лязгая шестернями амбиций, технологий и лжи, катился вперёд с собственной, неостановимой инерцией. Его, Фабера, уже не спрашивали, «возможно ли». Его спрашивали, «когда». Ему стало по-настоящему страшно.
Взгляд упал на безупречный профиль Вольфа, проверявшего багажные квитанции. Хельга фон Штайн. Мысль пришла внезапно и с грустью. Она была жестокой, циничной, своей в этом кошмаре. Но в её цинизме была какая-то усталая честность. Она не верила ни в какие «Валгаллы». Она верила в сделку, в выживание. С ней можно было бы молчать. Вольф же был идеальным продуктом системы – его холодная эффективность не оставляла щелей для чего-то человеческого. Она бы лучше смотрелась здесь, – думал Фабер. Хотя бы как напоминание о том, что даже в аду есть свои, понятные правила.
15 января. Вылет. Берлин – Стамбул.
Трёхмоторный «Юнкерс» Ju-52, прозванный «Тёткой Ю», взревел двигателями и тяжело оторвался от заснеженного поля. Берлин с его строгими геометрическими улицами и невысокими домами поплыл внизу, уменьшаясь, пока не превратился в игрушечный макет. Фабер смотрел в иллюминатор, пытаясь найти свою старую квартиру, Музейный остров, Рейхстаг – точки отсчёта его прежней и нынешней жизни. Всё это оставалось там, в прошлом. Впереди был только его мираж.
Вольф сидел напротив, раскрыв портфель и изучая шифровальные таблицы. Браун рядом смотрел в пустоту – его задача начнётся на земле. Полёт был монотонным гулом, тряской в облаках, бокалом тёплого эрзац-кофе.
Стамбул. Первая остановка.
Они приземлились на полевом аэродроме на европейском берегу Босфора. Воздух пах не углём и снегом, а мазутом, морем и чужой пряностью. Немецкие техники в комбинезонах уже возились у следующего «Юнкерса», загружая ящики с оборудованием – ту самую «геодезическую аппаратуру». Фабер, Вольф и Браун пересели. На всё – два часа. Фабер стоял у края лётного поля, глядя на минареты и купола в дымке на другом берегу. Золотой Рог, разделявший Европу и Азию. Последний рубеж привычного мира. Отсюда начинался путь «по следам ариев». Иронично: Гиммлер хотел бы видеть в этом сакральное пересечение. Для Фабера это была лишь точка на карте, отмеченная для дозаправки.
Стамбул – Анкара. Перелёт над Анатолией.
Второй этап. Ландшафт за окном резко сменился. Вместо равнин – коричневые, морщинистые горы Малой Азии, покрытые редким снежком, как плесенью. Бесплодные, бесконечные пространства. Именно здесь, – подумал Фабер, прижавшись лбом к холодному стеклу, – должен был пролетать LZ 129. Он пытался оценить: где тут можно спрятать дирижабль? Где экстренно сесть? Горы были безжалостны. Одна серьёзная поломка, один шквал – и гигантский сигарообразный корпус разобьётся о скалы. Его отчёт для Геринга должен был превратить эту абстрактную опасность в конкретные координаты, в прогнозы, в планы. От его слов теперь зависела жизнь экипажа и успех всей авантюры.
В Анкаре – лишь техническая остановка. Видны были новые, прямые проспекты, строившиеся Кемалем Ататюрком. Турция, отворачивающаяся от старой Османской империи, смотрела на Запад. И на Германию. Ещё один фактор в его уравнениях: как местные власти отнесутся к «научному дирижаблю»?
Анкара – Тегеран. Финальный бросок.
Последний отрезок. За окном поплыли солончаки, потом выжженные степи Иранского нагорья. Снег лежал пятнами в тени гор. Воздух в салоне стал разреженным, сухим. Фабер чувствовал нарастающую головную боль – не только от высоты.
Он раскрыл папку Геббельса. Там, среди прочего, была заметка о «растущем интересе шаха к арийскому наследию». Реза-шах Пехлеви не просто менял название страны. Он строил новую национальную мифологию. И Фабер со своим мундиром, званием и легендой об «арийских корнях» был идеальным подарком для этой мифологии. Он должен был играть роль живого моста между двумя «арийскими» государствами. Ещё одна маска. Ещё один слой лжи.
Самолёт пошёл на снижение. В коричневой дымке внизу проступили очертания невысоких гор, а затем – плоская, широкая равнина с рассыпанными по ней, как кубики, глинобитными домами и редкими островками зелени. Тегеран.
Двигатели изменили звук. Шасси с глухим стуком выпустились. Ещё один рывок, тряска – и пробег по неровному грунтовому полю.
Они приземлились.
Дверь открылась. В салон ворвался воздух – холодный, пыльный, с ароматом дыма, овечьего помёта и далёких гор. Звуки были чужими: гортанная речь на фарси, рёв осла, где-то далеко пел муэдзин.
Фабер застыл наверху трапа. Перед ним лежала не просто чужая страна. Это была арена. Арена, на которой ему предстояло за три недели совершить невозможное: найти площадку, организовать логистику, подготовить инфраструктуру для мифа, дать ответ, который запустит или остановит гигантскую государственную машину. И всё это – под присмотром своих же надзирателей, под прицелом британской разведки, под взглядом нового союзника-шаха, чьи ожидания он тоже должен был оправдать.
16 января 1936. Германское посольство, Тегеран.
Посольство оказалось роскошной виллой в европейском стиле, островком Берлина в азиатской пыли. Посол, усталый дипломат старой школы, принял Фабера и Вольфа без энтузиазма. Ему не нужны были поднадзорные «специалисты» с особыми полномочиями, способные рушить его годами выстроенные отношения.
– Ваши комнаты на втором этаже, – сухо сказал он. – Доктор Фабер, ваша аудиенция у шаха предварительно назначена на послезавтра, 18-е. Я буду сопровождать вас. Протокол требует этого.
Фабер кивнул. Остаток дня он и Вольф потратили на разбор оборудования и изучение карт Тегерана и окрестностей. Нужно было всё и сразу: площадка, топливо, контакты.
17 января. Поиск площадки.
С рассветом Браун уже ждал у посольства за рулём трофейного «Опеля Капитана». Фабер и Вольф объехали все обозначенные на немецких картах участки на окраинах города. Одни были слишком близко к британскому кварталу, другие – на пути сезонных водных потоков, третьи – слишком малы. К полудню, раздражённый и пропыленный, Фабер приказал ехать дальше на юг, к предгорьям. Там, в двадцати километрах от города, они нашли то, что искали: обширное каменистое плато, ровное, как стол. Со стороны гор его прикрывал невысокий хребет. Подъездная грунтовая дорога уже существовала – её проложили для какой-то заброшенной стройки. Площадь позволяла разместить не только дирижабль, но и временный лагерь.
– Здесь, – сказал Фабер Вольфу, выходя из машины. – Отметь координаты.
Вольф, не задавая лишних вопросов, достал карту и инструменты.
18 января. Аудиенция у шаха.
Дворец Голестан поражал не европейской роскошью, а иной, восточной избыточностью: зеркальная мозаика, тончайшая резьба по мрамору, запах розовой воды. Реза-шах Пехлеви, высокий, с суровым лицом и пронзительным взглядом, принял их в тронном зале. Он слушал вступительную речь посла о «научном сотрудничестве» с равнодушным видом.
Затем слово дали Фаберу. Он говорил не о политике. Он говорил на языке, который, как он выяснил из отчётов, был близок шаху: о величии древних арийцев, об их пути через эти самые земли, о следах, которые ещё можно найти. Он представил себя не как эсэсовца, а как учёного, наследника общей великой истории. Затем Вольф подал шаху два аккуратных ящика. В первом – превосходный цейсовский бинокль с гравировкой. Во втором – коллекция редких монет Парфянского царства, собранная «Аненербе». Подарки были подобраны идеально: инструмент для мужчины-правителя и артефакт для монарха, строящего новую национальную идентичность.
Шах взял бинокль, поднёс к глазам, покрутил механизм фокусировки. На его лице впервые появилось выражение, похожее на интерес. Потом он открыл второй ящик и долго, молча, рассматривал монеты.
– Немецкая наука, – произнёс он наконец на ломаном немецком, – самая точная в мире. А немецкие инженеры строят мою железную дорогу. Вы говорите о пути наших предков. Это хорошо. Что вам нужно для ваших… изысканий?
Фабер изложил просьбу: разрешение на временное использование удалённого плато для «метеонаблюдений и геодезических работ», а также доступ к архивам. Шах кивнул, не вникая в детали.
Реза-шах выслушал просьбу о площадке и архивном доступе с каменным лицом. Но когда речь зашла о дирижабле, его пальцы перестали барабанить по подлокотнику трона.
– Дирижабль? – переспросил он. – Такой, как у Цеппелина? Я читал. Но не видел.
– Не совсем как у Цеппелина, ваше величество, – сказал Фабер, делая шаг вперёд. Он видел искру интереса в глазах шаха. Нужно было её разжечь. – То, что прилетит, если позволит ваше великодушие, – это не просто дирижабль. Это LZ 129. Новейший, самый большой и совершенный корабль в мире. Он сейчас достраивается в Германии. В мире нет ничего подобного.
Шах молчал, глядя на него, приглашая продолжить. Фабер собрал в голове технические характеристики и облёк их в образ.
– Представьте, ваше величество, цилиндр из прочнейшей стали и алюминия. Длина – двести сорок пять метров. Это почти в три раза длиннее самого большого дворцового зала в Голестане. Окружность – сорок метров. Его каркас состоит из тридцати шести гигантских колец-шпангоутов, соединённых продольными стрингерами. На этот каркас, как кожу, натянута прочнейшая материя, пропитанная особым составом, чтобы выдерживать любую погоду.
Он говорил медленно, рисуя словами в воздухе. Шах следил за его руками.
– Внутри – не просто пустота. Внутри шестнадцать огромных газовых баллонов, наполненных водородом. Именно они поднимают корабль. Он несёт в себе двести тысяч кубометров подъёмного газа. Это больше, чем объём всего вашего тронного зала, умноженный на двадцать.
– А как он движется? – спросил шах. Его голос звучал уже без прежней отстранённости.
– Четыре двигателя, ваше величество. Самые мощные, какие делают в Германии. Каждый – как сердце двадцати грузовиков. Они вращают пропеллеры из особого сплава. Корабль плывёт в небе со скоростью курьерского поезда. Но его движение… оно не похоже на полёт самолёта. Он не ревёт и не дрожит. Он плывёт. Величественно, бесшумно, как горный орёл, парящий на восходящем потоке. С земли кажется, что это плывёт само небо.
Фабер сделал паузу, видя, как шах мысленно представляет себе эту картину.
– Его первый большой полёт, ваше величество, – продолжил Фабер, и в его голосе появились особые, почти торжественные нотки. – Первый вылет такого гиганта в мир. И он планируется не в Лондон, не в Париж и не в Нью-Йорк.
