Текст книги "Мой фюрер, вы — шудра (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)
– Ну, как же, – Геринг сделал удивлённое лицо, будто вспоминая что-то само собой разумеющееся. – Общество «Наследие предков» проводит разного рода изыскания. Которые, между прочим, требуют не только денег, но и дефицитных материалов, транспортных средств, горючего… Всё это отвлекается от вермахта. Гиперборейцы, атланты, руническая магия… – Он развёл руками. – Древний Рейх, вне всякого сомнения, был велик. Духовно. – Он бросил быстрый, ёдкий взгляд на Гиммлера. – А вот где, собственно говоря, материальное наследство? Где золото этих самых предков? Где сокровища, которые можно было бы положить в имперскую казну? Или хотя бы выставить на всеобщее обозрение вместо фанеры?
Геббельс, будто уколотый, резко поднял голову. Его глаза за стеклами пенсне блеснули не возмущением, а внезапным профессиональным интересом, появился шанс заполучить себе Аненербе.
– Мой фюрер, Герман совершенно прав в части эффективности. Представьте: не абстрактные «корни», а золотая чаша германского короля, найденная перед Олимпиадой! «Немецкий Тутанхамон»! Представьте заголовки: «Золото германских королей пробуждается после тысячелетнего сна!» Фотографии на первых полосах всего мира! Это будет не открытие, это будет коронация нашей исторической миссии! Это будет мировая сенсация! Но для этого изыскания должны быть подчинены не кабинетным теоретикам, а ясной пропагандистской задаче!
Гитлер медленно повернул голову к Гиммлеру. Тот не дрогнул, лишь его пальцы чуть сжались на коленях.
– Это правда, Гиммлер? Ваше «Аненербе» проедает деньги рейха, которые я отрываю от армии, на поиски сказочных королей и волшебных чаш?
– Мой фюрер, каждое открытие «Аненербе» – это оружие. Оружие против скептиков, против вражеской пропаганды, разъедающей дух нации изнутри. Тевтобург – это доказательство нашей извечной силы. Мы закладываем духовный и расовый фундамент тысячелетнего рейха. Мы ищем истоки нордической крови, чтобы очистить и укрепить…
– Духовный фундамент не отливают из броневой стали! – отрезал Гитлер. Его раздражение, наконец, нашло точное направление. – Духовный фундамент, Генрих, не платит зарплату сталеварам в Руре. И не строит казармы для моих лётчиков. Я спрашиваю о конкретике. Мне нужен не «духовный фундамент»! Мне нужна «германская Троя»! Чтобы каждый школьник и каждый иностранец видел: наша история – это не только лес и болота, это золото и величие королей! Где королевские курганы, Гиммлер? Где клад Нибелунгов? Где то, что можно потрогать руками и что доказывает не дух, а мощь? И, кстати, о Тевтобурге. Где тот ваш археолог, что нашёл поле битвы, а до него римские денарии в Борсуме? Что, он тоже роет этот ваш «духовный фундамент» в каком-нибудь болоте?
– Гауптштурмфюрер СС Фабер выполняет приказ, – быстро, почти механически ответил Гиммлер. – Он ведёт систематическую каталогизацию находок на месте Тевтобургской битвы. Углубляет наши познания о…
Гитлер наклонился вперёд, и его голос, тихий и резкий, как удар хлыста, рассек воздух:
– К чёрту битву!
Все вздрогнули, кроме него самого.
– Йозеф, а что пишут итальянцы о раскопках Муссолини? Они находят мраморные статуи, целые форумы! А мы? Духовный фундамент в виде ржавых гвоздей в болотах? Мне сейчас нужны не кольчуги и наконечники! Нам нужны сокровища! Не гипотезы, а сокровища императоров. Этот ваш Фабер может их найти?
Гиммлер сделал минимальную паузу. Солгать было невозможно – Геббельс, отвечающий за пропаганду любых открытий, знал бы правду. Сказать «нет» – означало одним предложением вынести смертный приговор и своему ведомству, и человеку.
– Мой фюрер, открытие ценных артефактов всегда является вероятностным событием. Однако методика и целеустремлённость, проявленные гауптштурмфюрером Фабером в Тевтобурге, дают основания полагать, что под его руководством шансы на успех могут быть максимизированы.
Такой расплывчатый ответ, оставляющий Гиммлеру пространство для манёвра и перекладывающий ответственность на Фабера, не устроил Гитлера.
– Теории и методологии оставьте для университетов, – холодно оборвал его Гитлер. Его тон был плоским и не допускающим возражений. – Генрих, мне нужен ясный ответ: «Да» или «Нет»?
– Вероятность есть, но насколько велика, я, не будучи историком, сказать не могу.
– А кто может? Фабер? Так давайте спросим у него самого. Если ваше «Аненербе» хочет и дальше получать из казны хотя бы пфенниг, оно должно приносить пользу. Осязаемую. Я хочу услышать это от него лично.
Он уставился на Гиммлера пристальным, не моргающим взглядом, в котором читалось нетерпение и уже готовое разочарование.
– Вы доставите этого археолога Фабера сюда. Через два дня. – Гитлер ударил ладонью по столу. Звонко хлопнула массивная чернильница. – Я буду ждать его в этом кабинете в шестнадцать ноль-ноль. Он расскажет мне, где и как искать настоящие сокровища для рейха. Гиммлер, если у него нет ответов… – Гитлер не стал договаривать, откинувшись на спинку кресла. Этого было достаточно. Он медленно поднялся, и это движение, как рычаг, подняло со своих мест и остальных. Совещание было окончено. – Вопрос решён. Доставьте его.
Геринг, поднимаясь, с едва заметным, сытым удовлетворением наблюдал, как по безупречно выбритой щеке Гиммлера пробежала единственная, предательская капля пота. Гиммлер сидел не шелохнувшись, но его нога под столом начала мелко-мелко дрожать, отбивая нервную дробь по паркету. Он сглотнул, и кадык резко дёрнулся в его худой шее. Геббельс поспешно, почти шурша, сгрёб свои бумаги в портфель. Приказ был отдан. Теперь судьба финансирования «Аненербе» и, что куда важнее, судьба гауптштурмфюрера СС Йоганна Фабера висела на волоске. Ему предстояло за сорок восемь часов найти для фюрера то, чего не могли найти века – золотую жилу немецкой истории.
–
** «День национального труда» (Tag der nationalen Arbeit): Именно так нацисты переименовали 1 мая с 1933 года. Они украли символический день борьбы рабочих за свои права и превратили его в инструмент пропаганды «народного сообщества» (Volksgemeinschaft) под властью НСДАП.
Что происходило: Это был государственный праздник с обязательными митингами, парадами, выступлениями нацистских бонз. Рабочих сгоняли на массовые мероприятия, где им рассказывали о «социализме» в национал-социализме и о единстве с фюрером. Это был спектакль единства, призванный заменить собой классовую борьбу
2 мая 1933 года – ключевая дата: На следующий день после первого «Дня национального труда» в 1933 году штурмовики СА разгромили и захватили все независимые профсоюзы Германии. Их имущество было конфисковано, а лидеры арестованы. Их заменили Немецким трудовым фронтом (DAF) под контролем нацистской партии.
Так что 1 мая стало днём лицемерного празднования перед разгромом.
***MEFO-векселя – Создана фиктивная компания «Металлургише Форшунгсгезельшафт» (MEFO). Государственные оборонные заказы (на самолёты, танки, корабли) оформлялись не через бюджет, а через векселя этой компании, которые принимали к оплате Рейхсбанк. Эти векселя были фактически фальшивыми деньгами, скрытой инфляцией. Они не учитывались в официальном государственном долге. С 1934 по 1938 год через MEFO было профинансировано около 12 миллиардов рейхсмарок (примерно 2/3 всех расходов на перевооружение!).
Глава 21. Эстафета
2 июля 1935 года, 11:20. Кабинет рейхсфюрера СС, Принц-Альбрехт-штрассе 9, Берлин.
Дверь в кабинет захлопнулась с такой силой, что стеклянная пресс-папье на столе адъютанта Вольфа звякнуло. Генрих Гиммлер прошёл к своему столу, не снимая шинели. Его лицо под круглыми стёклами очков было бледным, тонкие губы плотно сжаты. Он сбросил перчатки на полированную столешницу.
– Вольф! – его голос, обычно высокий и ровный, был пронзительным, как удар стеклореза.
Адъютант влетел в кабинет, застыв по стойке «смирно».
– Рейхсфюрер!
Гиммлер сел, взял бланк с гербом СС, начал быстро писать, ломая кончиком пера бумагу.
– Немедленный приказ по линии личного штаба. Гауптштурмфюреру СС Йоганну Фаберу, в настоящее время прикомандированному к объекту «Арминий» в районе Калькризе. Приказ: немедленно прекратить текущую деятельность и в срочном порядке проследовать в Берлин для личного доклада. Крайний срок прибытия – 09:00 завтрашнего дня, 4 июля. Доставку обеспечить силами местных структур СС и полиции по наиболее быстрому маршруту. Нарушение сроков недопустимо.
Он подписал бланк с таким нажимом, что чернила расплылись, и швырнул его Вольфу.
– Отпечатать в трёх экземплярах. Один – сюда, для меня. Второй – в Оснабрюк, командиру полка. Третий – для сопровождающего, чтобы предъявлять по требованию на транспорте. Свяжитесь с Оснабрюком, поднимите на ноги весь их транспортный отдел. Я хочу, чтобы этот человек был здесь, в этом кабинете, завтра. Чистым, выбритым и в приличной форме. Понятно?
– Так точно, рейхсфюрер! – Вольф поймал летящий бланк. – Будет исполнено в течение часа.
– В течение получаса! – поправил его Гиммлер, не глядя, уже листая другую папку. Его пальцы слегка дрожали. – И, Вольф…
– Рейхсфюрер?
– Если он опоздает хоть на минуту, или явится в виде лесного бродяги… ответственность ляжет на вас. Лично.
– Я понял, рейхсфюрер.
12:05. Секретариат личного штаба.
Штурмбаннфюрер Вольф диктовал телеграфистке, которая стучала на телетайпе:
– Адресат: штаб 32-го охранного полка СС, Оснабрюк. Приказ имеет гриф «Особой важности» (Zur besonderen Verwendung). Срочно, для немедленного исполнения. Текст: «Для гауптштурмфюрера СС Фабера, Йоганна. Приказ рейхсфюрера СС…»
Машина затараторила, выбивая перфоленту. Вольф проверял текст по своему экземпляру, уже отпечатанному на машинке и завизированному Гиммлером. Внизу стояла резолюция: «Исполнить с максимальной скоростью. Доставку обеспечить любыми средствами. Г. Гиммлер».
12:20. Связист докладывал:
– Оснабрюк подтвердил получение. Задействуют рацию для связи с объектом «Арминий». Ожидают дальнейших указаний по транспорту.
– Передайте: действовать по их усмотрению, но уложиться в срок. И начать отчитываться о каждом этапе движения. От момента выезда из леса.
Вольф взглянул на часы. Маховик проверенного механизма был запущен. Теперь всё зависело от исправности винтиков в провинции и от того, насколько адекватен окажется этот загадочный гауптштурмфюрер Фабер, о чьей внезапной востребованности на самом верху он мог только строить догадки.
2 июля, 12:45. Лагерь «Арминий». Рация в лесу
Рация в штабной палатке Келера зашипела. Голос из Оснабрюка был резким, лишённым всяких приветствий:
– Обершарфюрер Келер, слушайте приказ из Берлина. Код «Блиц». Объект «Фабер». Ваша задача: собрать его с вещами и доставить в пункт сбора Энгтер в течение одного часа. Там его заберут. Повторяю: один час. Подтвердите.
Келер, не задавая вопросов, выдавил:
– Принято. Час. Будет исполнено.
Он бросил микрофон, резко вышел из палатки. Его лицо, обычно невозмутимое, было сосредоточено. «Код «Блиц». Значит, кто-то наверху нажал на все кнопки сразу».
2 июля, 12:47. Лагерь «Арминий».
– Гауптштурмфюрер Фабер! – Келер подошёл к палатке, где Фабер, как обычно, вёл каталогизацию. – Приказ из Берлина. Вам – сборы. У вас один час. Вас ждут в Энгтере.
Фабер поднял голову. В его глазах не было удивления, лишь мгновенная, ледяная настороженность. Но под рёбрами, как от удара тупым ножом, ёкнуло: «Берлин». Значит, всё. Игра в лесного отшельника окончена.
– Причина? – его голос прозвучал ровно, но внутри всё сжалось в ледяной ком.
– Не сообщается. Приказ. Берлин. Сейчас. – Келер отвернулся и крикнул унтершарфюреру: – Шульц! Мотоцикл с коляской к центральным воротам, немедленно! Вы отвечаете за доставку в Энгтер!
За час из Оснабрюка должен был подъехать «Адлер». Келер пошёл к рации отчитываться о начале операции.
Фабер действовал машинально. Полевая форма, сапоги, кожаный планшет с бумагами, бритвенный прибор. Он накинул шинель, хотя на улице было тепло. В голове билась одна мысль: «Дахау? Расстрел? Или что-то хуже?» Его новый, выстроенный с таким трудом порядок рушился под первым же приказом извне.
2 июля, 13:50. Дорога от лагеря к Энгтеру.
Шульц гнал мотоцикл «Цундап» с коляской по лесной дороге на пределе. Фабер, пригнувшись в коляске, вцепился в поручни. Его заливал поток горячего воздуха, смешанного с выхлопными газами и пылью. Бежевая пыль проселочной дороги густыми клубами поднималась из-под колёс, оседая на шинели, на лице, забиваясь в глаза и горло. Через двадцать минут он был покрыт ею с головы до ног, как мельник из страшной сказки.
2 июля, 14:15. Энгтер, импровизированный пост.
У землянки-посту на окраине деревни уже ждал тот самый «Адлер Стандард 6» и знакомый обер-ефрейтор Шмидт за рулём. Увидев мотоцикл, он выскочил, щёлкнув каблуками.
– Гауптштурмфюрер, садитесь, пожалуйста. Время поджимает.
Фабер, отряхивая пыль, пересел с коляски на заднее сиденье «Адлера». Шульц, не тратя времени на прощания, развернул мотоцикл и умчался обратно в лес отчитываться Келеру. Келер, в свою очередь, уже докладывал по рации в Оснабрюк: «Объект передан. Выбыл из лагеря в 14:20».
«Адлер» срывается с места. Фабер, глядя в окно на уплывающие поля, нарушает молчание:
– Мы не в Оснабрюк?
– Нет, герр гауптштурмфюрер. В Ганновер. Там вам всё объяснят, – отчеканил водитель, не оборачиваясь.
2 июля, 14:20. Штаб СС в Оснабрюке.
Дежурный офицер, получив подтверждение от Келера, звонил в Ганновер:
– Соедините с транспортным отделом. Срочно. Из Оснабрюка следует машина с гауптштурмфюрером СС Фабером. Приказ из Берлина – посадить на ближайший экспресс до Берлина. Выделите сопровождающего. Встречайте на въезде в город у контрольного пункта. Время – примерно 18:30.
Машина рейха начинала работать, как конвейер. Каждое звено знало свою функцию.
2 июля, 18:40. Ганновер, центральный вокзал.
«Адлер» действительно встретили у КПП. Фабера быстро пересадили к унтершарфюреру СС из местного гарнизона – молодому, сосредоточенному парню с портфелем и безупречными перчатками.
– Сейчас будет скорый поезд D 21 «Berliner» – в 20:20. Билеты. Вам в купе, – кратко проинструктировал он.
Два часа Фабер провёл, сидя на жесткой скамье перрона под присмотром сопровождающего, который не вступал в разговоры, а только смотрел на часы и на пути. Пыль на шинели Фабера засохла серым налётом. Он был живым пятном беспорядка в стерильной, пропагандистской чистоте вокзала, где со стен смотрели плакаты с улыбающимися фольксгеноссе.
2 июля, 20:20–00:34. Поезд Ганновер-Берлин.
В купе пахло кожей, табаком и дезинфекцией. Фабер сидел у окна, сопровождающий – напротив. Они не разговаривали. Свистки паровоза, стук колёс, мелькающие станции. Он пытался анализировать, но мозг, отвыкший от скорости, давал сбой. За окном в темноте мелькали станции, освещённые красно-чёрными флагами. На одной из них огромный плакат изображал улыбающуюся семью у радиоприёмника, слушающую речь фюрера. Фабер смотрел на эти картинки счастливой Германии и чувствовал себя пассажиром в поезде, несущемся в ад, декорации к которому рисовало министерство пропаганды. Одно было ясно: его не везут на казнь. На казнь не отправляют курьерским экспрессом. Значит, он снова нужен. От этой мысли становилось не по себе.
3 июля, 00:40. Берлин, Ангальтер-Банхоф.
На перроне их уже ждали двое в чёрном: штурмбаннфюрер из личного штаба и рослый эсэсовец.
– Гауптштурмфюрер Фабер? За мной. Машина у выхода.
Сопровождающий из Ганновера, сдав груз, щёлкнул каблуками и растворился в толпе. Эстафета была завершена.
3 июля, 01:30. Служебное помещение при штабе СС, Берлин.
Машина остановилась у заднего входа длинного кирпичного здания. Его провели внутрь, в помещение, похожее на казарменный цейхгауз. Воздух пах щелочным мылом и крахмалом.
– Вас ждёт рейхсфюрер. Вы должны выглядеть соответствующим образом, – заявил штурмбаннфюрер.
Сначала – баня. Горячий душ обжёг кожу, привыкшую к прохладному лесному воздуху. Стекая по телу, вода стала серо-бурой от дорожной пыли. Он вспомнил, как мылся в ледяном ручье у лагеря, и тело само по себе напряглось, сопротивляясь этой насильственной чистоте.
Цирюльник из службы быта СС грубо запрокинул ему голову. Холодная пена, скрежет бритвы. Он смотрел на потолок, чувствуя, как исчезает щетина – последняя физическая примета его лесного существования. Теперь его лицо было таким же гладким, как у любого берлинского штабиста.
Затем обмундирование. Вместо его пропылённой, мягкой от носки полевой формы ему выдали новую. Чёрная шерсть мундира была жёсткой, колючей, пахла нафталином и чужим потом. Новые сапоги жали подъём. Пока портной пришивал погоны, Фабер смотрел на свою старую форму, брошенную в углу на грязный пол. Она лежала там, как сброшенная кожа.
Пока он одевался, в комнату вошёл сухой, энергичный чиновник из министерства пропаганды. – Вас ждёт важная беседа. Тема – историческое наследие и его материальное воплощение. Будьте кратки, конкретны и уверены. Фюрер ценит ясность и результаты.
Когда он был готов, его подвели к большому зеркалу в полный рост. В отражении стоял незнакомец. Идеально выбритый, в сияющих сапогах, в мундире без единой морщинки. Кожа на лице горела после бритвы, сапоги натирали ноги. От человека, который вчера утром копался в ржавом железе в лесу, не осталось и следа. Система стёрла лесную грязь и напечатала новую картинку: «Образцовый офицер СС, учёный-патриот». Фабер провёл рукой по гладкой ткани мундира. Она была холодной.
3 июля, 03:10. Комната в казарме СС.
Его оставили одного в маленькой комнате. Чистые стены, койка, стол, стул. Он взглянул на часы. Было уже за три ночи. Если не заснуть сейчас, к утру голова превратится в тяжёлую, ватную тряпку. Лучше хоть немного сна, чем полное изнеможение.
Форма висела на спинке стула. Он сидел на краю койки в нижнем белье, когда пришел Зиверс и ввел его в курс дела – с 9 утра он должен будет сидеть ждать вызова на совещание и дать там ответ на вопрос, который ему зададут.
Макс теперь знал причину: «Не Дахау. Хуже. С меня трясут материальное воплощение наследия. Золото. Сокровища» и его мозг, наконец, заработал в полную силу.
Он знал места еще двух реальных, и ещё не открытых кладов. Трирский золотой клад – 18 килограммов римского золота IV века. И Эрфуртский клад – серебряные монеты и украшения, скромнее, но тоже значимо. Но и успех мог разочаровать: «Всего лишь серебро? Где же золото короны, Фабер?» Риск провала был смертельным.
Мысли метались, как пойманные птицы.
Что же отдать? А отдать придется. Иначе в глазах Гиммлера я буду бесполезным. Как Вирт. Хорошо, если просто выкинут его, а если нет? Дахау? Нет, Дахау для гражданских… Смерть?
Так, соберись, давай еще раз.
Трир. Августа-Треверорум. 18 килограммов золотых монет и слитков. Сокровище поздней Империи, зарытое на краю гибели. Если отдать его сейчас…
Он видел это внутренним взором: Геббельс, кричащий о „золоте германской земли“; Гитлер, сияющий; его собственная фигура на первых полосах… и потом бесконечная очередь ожиданий. «А что дальше, Фабер?» Он станет живым магнитофоном, от которого будут ждать указаний к новым кладам. Одно неверное слово – и милость сменится яростью. Это золото могло быть его личным козырем, страховкой… если бы он мог его найти и умолчать.
Нет. Отдавать сейчас – безумие. Слишком ценно.
Эрфурт. Серебро. Не так ослепительно. Ценные монеты, ювелирные изделия и предметы быта, спрятанное еврейской общиной в XIV веке перед погромом. Достаточно ли этого, чтобы удовлетворить аппетиты? Или Гитлер, раззадоренный, потребует больше? А если клад окажется меньше, чем я знаю памяти? Риск.
А если предложить им только методику, основанную на „новаторском“ методе с помощью металлоискателя, выиграть время… Но Гитлер, судя по пересказу, хочет не программ, а золота. И прямо сейчас.
Фабер закрыл глаза. Он должен был принять решение до девяти ноль-ноль. От этого решения зависело не только его положение. Он держал в голове знания о реальных сокровищах в немецкой земли и должен был решить, в какие именно руки, и когда, их отдать. Это был самый циничный и самый тяжелый выбор в его жизни. Лесная тоска сменилась ледяной тяжестью ответственности, от которой не было спасения.
Он так и не лёг спать. До утра он сидел в темноте, перебирая в уме карты, даты, археологические отчёты из другого времени, пытаясь найти иной путь – путь, который спасёт его, не обогатив чудовищно режим, который он ненавидел. Путь, которого, возможно, не существовало.
В 7-00 утра он ополоснулся под холодной водой в раковине, что была в углу комнате. Посмотрелся в зеркало. Выглядел не очень: глаза воспалённые, под ними синеватые тени, летний загар, привезённый из Калькризе, поблёк, оставив кожу землисто-бледной. Оделся.
В 7:30 ему принесли завтрак: поджаренный на маргарине тост, одно варёное яйцо и чашку эрзац-кофе, пахнущего жжёным цикорием. Он проглотил всё механически, не ощущая вкуса.
В 8:45 за ним пришли – отвести в приёмную Гиммлера. В коридоре его уже ждал адъютант рейхсфюрера, штурмбаннфюрер Вольф. Его бесстрастный взгляд скользнул по Фаберу, будто сверяя живой экземпляр с некоей идеальной карточкой учета. Слов не потребовалось.
И началось самое мучительное – ожидание под беззвучным взглядом часового у двери и тиканьем настенных часов, отмеряющих минуты до встречи, которая решит всё.
