Текст книги "Мой фюрер, вы — шудра (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)
Он говорил теперь не для Фабера, а как бы обращаясь к самому дирижаблю, к океану за бортом, к будущему.
– Мы не слуги системы. Мы – её создатели и хозяева. «Deutschland über alles» – это не просто слова песни. Это констатация факта. Германия превыше всего, потому что немецкий народ, единый и нераздельный, стоит выше всех искусственных перегородок, выше всех каст и сословий мира. Наша сила – в этом единстве. Их слабость – в их вековом разделении. Они богаты землёй и камнями. Но мы богаты духом. А дух, воля к власти – истинное, неисчерпаемое богатство. То, что нельзя вывезти на корабле.
Он умолк. В кают-компании стояла тишина, нарушаемая только гулом. Геринг смотрел на фюрера с привычной, смешанной преданностью и усталостью. Леманн сидел вытянувшись, под впечатлением. Фабер же видел в этой тираде не просто пропаганду. Он видел искреннюю, фанатичную веру. Гитлер не завидовал индийскому богатству. Он презирал его, как нечто материальное, низменное, и одновременно восхищался придуманной им же самим мощью германского духа. Это было страшнее любой алчности.
– Вот почему, – закончил Гитлер уже спокойно, как бы подводя итог лекции, – мы заберём их золото. Оно не сделает нас богаче. Оно станет материальным символом того, что их древний, застывший порядок уступил новому – живому, единому и несокрушимому. Порядку, который несут мы.
Он встал, кивнул и вышел из кают-компании, направившись, видимо, к окну наблюдения. Беседа была окончена. А Фабер остался сидеть, ошеломлённый этой идеей. Гитлер не хотел просто ограбить Индию. Он хотел совершить над ней ритуальное действо: взять её материальное богатство как трофей, подтверждающий превосходство его духовной конструкции. Это было безумие, облечённое в железную, внутреннюю логику. И в этой логике Фаберу, со всеми его знаниями, не было места. Он был лишь проводником в мир, который фюрер уже перестал видеть таким, каков он есть.
Глава 40. Синие боги
Ночь на 11 февраля. Приближение к точке.
– Лаккадивские острова по правому борту, – тихо доложил вахтенный офицер.
В кромешной тьме внизу угадывалась лишь более тёмная чернота земли, окаймлённая белой пеной прибоя. Ни огней, ни признаков жизни. Дирижабль, следуя расчётам Фабера, вышел точно в заданную точку к западу от архипелага. Здесь они зависли на несколько часов, дожидаясь рассвета для последнего броска. Заправки не требовалось – тщательные расчёты Геринга и Фабера дали результат: топлива оставалось впритык, но достаточно.
Гитлер не спал. Он сидел в рубке, смотрел на восток, где небо начинало светлеть.
11 февраля, 05:15. Дирижабль LZ 129, каюта штурмбаннфюрера Фабера.
Гюнтер вошел и встал по стойке смирно. Фабер сидел за столом, перед ним лежала схема храма, но он на нее не смотрел. Он смотрел на Гюнтера.
– Садись, обершарфюрер. Закрой дверь.
Гюнтер сел на край стула. Свет от лампы падал на лицо Фабера, делая его резким, как у статуи.
– Твои люди, – начал Фабер без предисловий, – через несколько часов увидят то, что никто из них никогда видел. Горы золота. Реки драгоценных камней. Они попытаются что-нибудь унести. Это закон природы. Я не осуждаю. Я это предвижу.
Он слегка наклонился вперед.
– Поэтому слушай меня внимательно. Первое. Если кто-то из твоих дураков додумается проглотить камень – он умрет. Не в тюрьме. Через шесть часов, прямо здесь, в полете. Алмаз режет кишечник, как бритва. Смерть от внутреннего кровотечения мучительна. Ты слышишь?
Гюнтер кивнул. Его лицо было неподвижным, но глаза сузились.
– Второе. Даже если они пронесут это в карманах мимо глаз – их проверят на выходе. СД поставит рентген. Рентген покажет все. Даже если они спрячут слиток в сапоге – металлоискатель запищит. И тогда будет не трибунал. Будет расстрел на месте, за мародерство в боевой операции. Ты это понимаешь?
– Так точно, штурмбаннфюрер.
– Хорошо. А теперь – решение. Я не хочу, чтобы сегодня вечером твои люди умирали или потом в Берлине их расстреляли из-за их жадности. Поэтому вот мое предложение.
Фабер достал из-под стола небольшой кожаный мешочек.
– Когда они будут там, внизу, каждый может выбрать себе один-два камня. Не больше. Не крупнее ногтя. Ты соберешь их все у своей группы. В этот мешок. И передашь мне.
Гюнтер молча смотрел на камни.
– Меня досматривать не будут. Я пронесу это мимо СД и рентгена. И отдам тебе на выходе, уже после всего контроля. Ты раздашь обратно.
Гюнтер медленно поднял глаза на Фабера.
– Почему? – спросил он хрипло. – Вы могли бы просто доложить, и нас бы расстреляли. Вам что, нас жалко??
– Потому что иначе вы все провалите операцию. И я не хочу лететь обратно с дохлыми солдатами в трюме или начинать стрельбу дома. Я хочу тихо и чисто сделать работу и улететь. А твои люди получат свой сувенир дома. Справедливо?
– А если вы не отдадите? – спросил Гюнтер прямо. В его голосе не было дерзости, только холодный расчет. – Если вы просто исчезнете с этим мешком?
Фабер медленно улыбнулся. Это была недобрая, понимающая улыбка.
– Умный вопрос. Вот мой ответ. Если я не отдам камни – ты напишешь анонимный донос в гестапо. На меня. Укажешь номер моего служебного портфеля и приблизительный вес краденого. Гестапо проверит. И найдет. Круговая порука, обершарфюрер. Теперь я – ваш заложник. Доверяешь?
Гюнтер несколько секунд смотрел на Фабера, потом на мешок под камни, потом снова на Фабера.
– Доверяю, – сказал он наконец. – Я объясню ребятам.
– Объясни. И проследи, чтобы никто не глотал. И чтобы не брали ничего, кроме того, что ты соберешь. Остальное – трогать смертельно. Это приказ.
– Так точно.
Гюнтер встал, взял протянутый ему мешочек. Камни внутри слегка звякнули.
– И, Гюнтер, – остановил его Фабер, уже глядя на карту. – Если хоть один человек сгорит – сгорят все. Включая тебя. Я позабочусь об этом лично.
– Понял.
Дверь закрылась. Фабер остался один. Теперь у него была не только власть. У него были сообщники. И взаимная гарантия уничтожения. Идеальный баланс для предстоящего ада.
11 февраля, 05:30. Последний рывок.
Небо на востоке стало пепельно-серым, потом розовым. LZ 129, получив команду, снова пришёл в движение. Он летел теперь строго на восток, набирая максимальную скорость. Внизу проплывали последние клочки суши, а затем снова начался океан – более тёплый, уже пахнущий тропиками.
Фабер стоял рядом со штурманом. Он не смотрел на секстант. Он смотрел вперёд, на линию горизонта, которая постепенно заливалась солнцем. Он знал координаты храма Падманабхасвами с точностью до минуты. Он заучил их в другом веке, сидя в берлинской библиотеке, разглядывая спутниковые снимки. Он знал, что через три часа полёта они увидят низкий, зелёный берег. А ещё через двадцать минут – шпили гопурам над кронами пальм.
Он молча положил перед штурманом листок с цифрами.
– Курс держать на эти координаты. Точка высадки.
Штурман, удивлённый такой конкретикой взглянул на Леманна. Тот кивнул. Фюрер доверял Фаберу – значит, все доверяли.
Гитлер подошёл к ним. Его глаза горели.
– Мы близко?
– Да, мой фюрер, – тихо ответил Фабер. – Мы близко.
Дирижабль летел навстречу рассвету и собственной судьбе. А Фабер в последний раз задал себе вопрос, на который не было ответа: что страшнее – провал этой авантюры или её успех?
11 февраля 1936, 08:17 утра. Малабарское побережье.
Через иллюминаторы открылся зелёный, холмистый берег, изрезанный лагунами. Воздух стал густым, влажным и тёплым. Сверху вились стайки ярких птиц. А затем, вдалеке, над кронами пальмовых рощ, показались они – массивные, резные каменные башни-гопурам, покрытые скульптурами. Храм Падманабхасвами. Он лежал прямо на курсе, как будто сам ждал их.
В гондоле управления все замолчали. Даже Гитлер застыл, прильнув к стеклу. Его мечта, его мираж, сотканный из слов Фабера и его собственной фанатичной веры, оказался реальным. Там, внизу, лежала не сказка, а камень, дороги и люди. Много людей.
– Там… полно народу, – хрипло произнёс Леманн, глядя в бинокль. – Рынок, паломники. Это не безлюдные развалины.
Именно этого Фабер и боялся. Он предполагал, что храм – не заброшенная гробница. Это действующее святилище. Их появление вызовет не благоговейный ужас, а панику, сопротивление, мгновенное оповещение британских властей.
Гитлер обернулся, его лицо исказила досада.
– Это невозможно! Мы не можем высаживаться под взглядами толпы! Они поднимут тревогу! Англичане будут здесь через час!
В отсеке повисла паника. План, идеальный на бумаге, разбивался о реальность многолюдного утра в тропиках. Эсэсовцы, готовые к бою с охраной, сжимали оружие, понимая, что против них будет целый город.
Именно в этот момент Фабер сделал шаг вперёд. Его голос прозвучал спокойно, почти отстранённо, как будто он просто продолжал академическую лекцию.
– Мой фюрер. Есть один способ. Способ, который может дать нам время. Мы не можем изменить факт нашего появления. Но мы можем изменить то, как его увидят.
Все взгляды устремились на него.
– Что вы предлагаете? – прошипел Геринг.
– Местные верят не только в богов, – сказал Фабер, глядя вниз на храмовые башни. – Они верят в их проявления. В аватары. Вишну, чью статую мы ищем, часто изображают с синей кожей. Цвет небес, вечности.
Он обвёл взглядом бойцов десанта – рослых, светловолосых, светлоглазых северян в чёрной форме, которые выглядели здесь абсолютными инопланетянами.
– Если они увидят спускающихся с неба на тросах воинов в чёрном – это враги. Чужаки. Их будут бояться, но с ними будут бороться. Если же они увидят спускающихся с неба… существ с кожей цвета их божества… это будет шок иного рода. Это будет знак. Чудо. Или проклятие. Но не призыв к обычному сопротивлению. У них уйдёт время на осмысление. Минуты, может, десяток минут. Но это то время, которое нам нужно, чтобы закрепиться и ворваться внутрь.
В гондоле воцарилось потрясённое молчание. Герингу это показалось бредом. Леманн смотрел на Фабера, как на сумасшедшего.
Но Гитлер молчал. Он смотрел то на Фабера, то вниз, на храм. Его художническое, мифологическое сознание схватило суть. Это был не военный ход. Это был театральный, почти мистический жест. Превратить грубую силу в сакральный символ. Обмануть не разум, а веру.
– У вас есть краска? – тихо спросил Гитлер.
– В грузовых отсеках есть краска, чем мы красили баллон дирижабля для маркировки в небе, – доложил один из инженеров. – Ещё три бочки осталось.
– Тогда сделайте это, – приказал Гитлер… – Всем десантникам. Лица, кисти рук. Быстро.
– Мой фюрер, – тихо добавил Фабер. – Там жарко. Десанту предстоит тяжёлая работа. Им нужно раздеться до пояса. И выкрасить всё тело. Иначе образ будет неполным.
Гитлер помолчал и кивнул в согласии.
– Кители – долой! – скомандовал оберштурмфюрер, уже стягивая с себя мундир. Солдаты, сначала нерешительно, а потом с облегчением, послушались.
Из трюма вкатили три бочки. Такие же, какими красили обшивку дирижабля под цвет неба. Краска в них была жидкая, но хорошо ложилась на тело и быстро подсыхала. Солдаты зачерпывали её пригоршнями, банками, кусками обшивки и мазали друг друга. Синева ложилась на лица, на шеи, на грудь и широкие спины.
Они превращались из элитных солдат в каких-то демонических, небесных существ. Некоторые кряхтели от запаха, другие нервно хихикали. Штурмбаннфюрер из СД, наблюдавший за подготовкой, сжал губы. Этот цирк с краской не входил в его инструкции, но приказ фюрера был законом. Он лишь холодно записал что-то в блокнот. Краска, предназначенная для того, чтобы спрятать их в небесах, пошла на то, чтобы превратить их в богов на земле. Полный круг абсурда был замкнут.
Гитлер наблюдал за процессом, и в его глазах горел странный, почти восторженный огонь. Это было гениально. Это было по-вагнеровски. Превратить операцию в языческий ритуал, в явление богов. Совпадение было идеальным. Фабер тоже снял китель и втер краску в свою кожу. Она была холодной, не приятной. Он чувствовал, как она начинает немного стягивать кожу.
Штурмбаннфюрер СД в своём чистом чёрном кителе смотрел на эту процедуру без выражения. Он просто записал в блокнот: «Личный состав приведён в нестандартный вид. Причина – выполнение приказа фюрера».
Фабер, глядя на синекожих солдат, готовящихся к спуску, чувствовал полную оторванность от реальности. Он переступил ещё одну черту. Теперь он не только фальсифицировал историю. Он инсценировал явление богов. Он знал, что даже эти несколько минут замешательства не спасут операцию в долгосрочной перспективе. Но он выигрывал время для Гитлера. И в этом безумии была своя, извращённая логика.
LZ 129, тем временем, снизился почти до предела. Его гигантская тень поползла по крышам домов, по рынку, вызвав внизу первые крики и точки указывающих пальцев.
– Десант, к люку! – скомандовал оберштурмфюрер СС, его голос звучал странно из-за синих губ.
Дирижабль завис. Из открытого грузового люка полетели первые тросы. И первые синекожие фигуры начали спускаться вниз, на площадь перед храмом, где уже стояла, заворожённая и ужаснувшаяся, толпа паломников.
11 февраля, 08:42. Площадь перед храмом Падманабхасвами.
Сначала люди на земле увидели тень. Гигантскую, бесшумную, ползущую по пыльной площади и крышам рыночных лавок. Потом они услышали странный, низкий гул, исходящий с неба. Когда они подняли головы, то увидели чудовищный, сигарообразный предмет цвета неба, зависший прямо над башнями гопурам, как облако. Оцепенение сменилось паникой. Крики, плач, давка.
Из чрева чудища начали спускаться фигуры. Синие лица, синие руки, синие торсы под ремнями амуниции. Они спускались на тонких тросах, быстро и беззвучно. Чёрные брюки и сапоги лишь подчёркивали неестественность их кожи.
Крик на площади замер. Паника сменилась молчанием. Старый брахман у входа выпустил чётки из рук. Женщина застыла на коленях. Все смотрели на синих существ, сползающих с неба. Цвет их кожи был цветом Вишну. Цветом неба, с которого они явились.
– Нараяна… – прошептал кто-то в толпе. Имя Вишну.
Это была не атака. Это было явление. Первые солдаты коснулись ногами земли, отцепились от тросов и заняли позиции у ворот храма. Они не стреляли. Они стояли, сжимая оружие, их синие лица были неподвижны и невыразительны, как маски. Толпа не бросилась прочь, люди падали ниц, прижимаясь лбами к земле. Кто-то молился, кто-то плакал от страха и восторга. Идея Фабера сработала с чудовищной, неожиданной эффективностью. Страх перед чудом оказался сильнее страха перед врагом.
08:47. Полная высадка.
Второй волной спустились остальные. Теперь на земле уже была целая рота синекожих пришельцев. LZ 129, заякоренный с нескольких точек, висел почти неподвижно, его тень закрывала пол площади. Из открытого люка продолжали спускаться люди, но уже с оборудованием: свёрнутыми лебёдками, взрывчаткой в ящиках, прочными мешками для груза.
Оберштурмфюрер СС, командир десанта (его лицо под краской было искажено гримасой отвращения к этой синей краске), отдал первую чёткую команду жестом. Его люди, тренированные и дисциплинированные, мгновенно перешли от оцепенения к действию.
Первая группа ворвалась во внешние ворота храма, оттеснив двух растерянных, тоже поклонившихся было стражников. Вторая группа окружила периметр, отсекая площадь от города, хотя необходимости в этом почти не было – толпа не пыталась ни атаковать, ни бежать. Третья, самая важная, во главе с инженерами, двинулась внутрь, к святая святых, ведомая Фабером.
08:51. Внутри храма.
Фабер сошёл по тросу одним из последних. Краска затекала в углы глаз, щипала кожу. Он чувствовал себя идиотом и монстром одновременно.
Внутри царила прохладная, пряная полутьма, нарушаемая лишь тревожными лучами солнца из окон и вспышками электрических фонарей эсэсовцев. Запах цветов, масла и древнего камня смешивался с запахом пота, краски и стали. Жрецы и служители, услышав шум снаружи, выходили из внутренних дворов и замирали, увидев синекожих демонов, бегущих по священным коридорам.
Сопротивления не было. Только тихие молитвы, плач и стекленеющий от ужаса взгляд. Фабера, который шёл впереди с пистолетом-пулемётом MP-28 на груди, вело не зрение, а память. Он помнил план этого места из туристических проспектов XXI века, из археологических отчётов. Поворот направо, длинный коридор, каменная лестница вниз.
– Здесь! – крикнул он, указывая на массивную, окованную медью дверь в конце перехода. Это был не главный вход в святилище. Это была дверь в подсобные помещения, ведущие, как он знал, к запечатанным подвалам-хранилищам.
Инженеры-подрывники уже бросились вперёд с шашками пластита. Гитлер, спустившийся следом за основной группой, остановился посреди двора. Он смотрел на резные колонны, на стены, покрытые фресками, и дышал тяжёло. Его глаза лихорадочно блестели из-под синей маски. Он был здесь. В сердце легенды. Его легенды.
Раздался глухой, сдавленный взрыв – инженеры работали аккуратно, чтобы не обрушить своды. Каменная пыль взметнулась в воздух. Когда она осела, в стене зиял пролом. За ним виднелась темнота и запах старого камня, пыли и… металла.
Фабер первым направил луч фонаря внутрь. Луч скользнул по каменным ступеням, ведущим вниз, и на секунду выхватил из мрака тусклый, глубокий, золотой блеск.
– Schnell! – прохрипел кто-то сзади.
Операция «Валгалла» перешла из фазы вторжения в фазу грабежа.
Глава 41. Прозрение шудры
11 февраля, примерно 09:30. Подвалы храма Падманабхасвами.
Взрыв открыл не просто проход. Он открыл древнюю, запечатанную веками сокровищницу. Когда пыль окончательно осела и свет мощных аккумуляторных фонарей хлынул внутрь, первый увидевший это эсэсовец просто ахнул, потеряв дар речи.
Комната A, хотя они этого не знали, была не очень большой. Но от пола до сводчатого потолка она была забита. Не аккуратными рядами, а грудой, навалом, как дрова. Золотые слитки, похожие на кирпичи, мягко блестели в лучах света. Горы золотых монет – не римских денариев, а толстых, тяжёлых индийских мухур и фанам – высыпались из сгнивших кожаных мешков. Серебряные сосуды, опрокинутые и примятые под тяжестью того, что было сверху. И драгоценные камни. Море камней. Они лежали повсюду: рубины, изумруды, сапфиры, алмазы, выпавшие из разложившихся оправ, сверкали в пыли, как слепые глаза.
Для этих людей, выросших в нищей, раздавленной Версалем Германии, прошедших через гиперинфляцию, видевших бедность на каждом углу, такое богатство было не просто сокровищем. Это было потрясение физиологическое. Они замерли на пороге, глотая пыльный, металлический воздух, не в силах пошевелить рукой, чтобы взять что-то. Их мозг отказывался обрабатывать масштаб. Свет фонарей, пробивая пыльную завесу, не просто освещал – он оживлял металл. Казалось, золото и камни, столетия пролежавшие в неподвижности, начинали дышать от этого вторжения, отдавая накопленный холод камня и запёкшийся, затхлый запах веков. Воздух стал тяжёлым не только от пыли, но и от этого немого сияния, давящего на зрачки. Один из молодых эсэсовцев, сын сапожника из Рурской области, инстинктивно шагнул назад, наступив на ногу соседу. Его мозг, привыкший к ценам на хлеб, уголь и дешёвое пиво, не мог вместить этот объём ценности.
Первым очнулся оберштурмфюрер десанта. Его голос прозвучал хрипло, срываясь:
– Тележки! Контейнеры! Schnell! Не стоять!
Суетливый, жадный азарт охватил всех. Сперва действовали осторожно, почти благоговейно, боясь что-то повредить. Потом, осознав, что сокровище измеряется тоннами, а не килограммами, начали работать как на конвейере: лопатами грузили монеты в прочные брезентовые мешки, слитки в две-три руки перекладывали на носилки. Золотые цепи толщиной в руку сгребали, как канаты. Драгоценные камни просто сметали совками в стальные ящики с глухим, сухим шелестом. Азарт быстро сменился изнуряющей, потной рутиной. Слитки, такие гладкие и красивые, оказались чудовищно тяжёлыми и неудобными. Их острые углы рвали перчатки и били по пальцам. Мешки с монетами, которые два человека едва могли оторвать от земли, приходилось тащить, спотыкаясь на неровном полу, оставляя за собой дорожки рассыпавшихся дисков. Вскоре все были покрыты липкой смесью пота и вековой пыли, превратившейся в грязь. Лёгкие хрипели. Спины ныли. Это была уже не охота за сокровищами, а каторжная работа на золотом руднике, где платили не деньгами, а самой платой, которую было не унести. Смех и возбуждённые крики стихли, их заменило тяжёлое, сосредоточенное сопение и отрывистые лающие команды.
09:45. Наверху, у грузового люка дирижабля.
Первые мешки начали поднимать на лебёдках. Геринг, наблюдавший за процессом, увидел, как из разорванного мешка при погрузке высыпался поток золотых монет. Они звенящим дождём ударились о борт тележки и покатились по камням. Он подошёл, наклонился, поднял одну. Тяжёлую, почти не тронутую временем. Он сжал её в своей пухлой ладони, почувствовав холод и вес. Потом рассмеялся – громко, раскатисто, срывающимся на хрипоту смехом, в котором было и восторг, и облегчение, и злорадство.
– Чёрт возьми, Фабер! – крикнул он, обращаясь к синелицему штурмбаннфюреру, который поднялся из подвалов храма и координировал погрузку. – Я… я до последнего сомневался! Честное слово! Думал, ведём всех за нос в какую-то мистическую авантюру! А тут… – он разжал ладонь, и золото сверкнуло на солнце, – …тут целые королевства в пыли валяются!
Гитлер стоял рядом. Он не смеялся. Он смотрел, как мешок за мешком, ящик за ящиком исчезают в контейнерах, которые потом поднимаются на тросах и скрываются в чреве его «дракара». Его лицо под синей краской было бледным, глаза горели нечеловеческим, фанатичным огнём. Он не видел богатства. Он видел подтверждение.
– Я говорил, – прошептал он, но его шёпот был слышен в внезапно наступившей тишине. – Я говорил вам всем. Предки… они не врут. Они ведут. Они указали путь, и он привёл нас сюда. К этому.
Он повернулся к Герингу, и в его взгляде было не просто радость, а торжество пророка, чьё слово стало плотью.
– Герман. Надо спуститься в подвалы. Надо увидеть это своими глазами. Не как добычу. Как… возвращение. Нам надо прикоснуться.
Геринг, ещё минуту назад циничный и восторженный, замер. Спуститься в эту каменную могилу, полную пыли и призраков? Но взгляд фюрера не терпел возражений. Это был не приказ. Это был зов. Зов человека, который дошёл до края своей мечты и теперь хотел ступить на неё ногой.
– Конечно, мой фюрер, – кивнул Геринг, внезапно ощутив холодок между лопаток. – Только… осторожно.
Лестница была крутой и скользкой от пыли и рассыпанных мелких монет. Гитлер шёл первым, его фонарь выхватывал из мрака груды камней и блеск металла. Но сначала луч света упал на живых людей.
В нише, у стены, сидели, прижавшись друг к другу, несколько человек в простых белых одеждах. Это были служители храма или, возможно, паломники, не успевшие убежать. Они смотрели на спускающихся синелицых демонов с таким немым, животным ужасом, что даже Геринг на мгновение остановился.
Гитлер тоже замер. Он водил лучом фонаря по их тёмным, испуганным лицам, смуглой коже, крупным, тёмным глазам. На его лице, под слоем синей краски, появилось выражение не гнева, а искреннего, почти научного недоумения. Он обернулся к Фаберу, который шёл прямо за ним.
– Фабер… – произнёс Гитлер тихо, указывая подбородком на людей. – Почему везде цыгане? Там на площади, здесь в храме. Почему везде одни цыгане? На дирижабле вы нам рассказывали о кастах. Какой они касты?
Вопрос повис в сыром, пыльном воздухе. Герингу стало интересно. Теперь это был не просто вопрос о внешности, а проверка расовой теории на месте. Для них это превращалось в полевой эксперимент.
Фабер почувствовал, как под маской краски по его лицу пробегает судорога. Ирония ситуации была чудовищной. Он, создатель этого мифа об ариях, должен был сейчас, в подземелье индийского храма, выступать в роли экскурсовода по социальной иерархии жертв для их палачей.
– Нет, мой фюрер, – ответил он ровным, лекторским тоном, заглушая внутреннюю истерику. – Это не цыгане, это индусы. Судя по их месту здесь, в святилище, и по одеждам… это, скорее всего, не брахманы (жрецы), а служители храма низших каст. Возможно, шудры.
Он сделал паузу, глядя, как луч фонаря Гитлера выхватывает потрёпанные края их одежд, простые, грубые черты лиц, – или даже неприкасаемые, которым дозволено работать в священных местах, но только на самых чёрных работах.
– А цыгане… рома… это совсем другая ветвь. Но ваша догадка о внешнем сходстве, мой фюрер, не лишена основания. Современная наука считает, что предки цыган вышли именно отсюда, с северо-запада Индостана. Около тысячи лет назад. Они были не ариями, а отдельной группой, вероятно, принадлежавшей к низшим кастам. Шли они, по иронии судьбы, почти тем же путём, что и наши предки-арии, только в обратном направлении – с востока на запад. Так что сходство, которое вы уловили… это отголосок великих миграций и социального дна, которое они с собой унесли. Индия – колыбель не только ариев, но и многих других. Цыгане – рома – отдельная история.
В подвале воцарилась тишина. Гитлер разглядывал людей теперь с холодным, аналитическим видом. Его мозг, одержимый идеями чистоты крови, иерархии и миграций, схватывал эту информацию, встраивая её в свою картину мира. Всё складывалось в безупречную, чудовищную логику.
– Значит… – протянул он, и в его голосе звучало не отвращение, а скорее удовлетворение от разгадки, – цыгане даже здесь были низшей кастой. Тот самый осадок, от которого наши предки когда-то очистили здесь всё, создав порядок. А их собратья, ушедшие на запад… стали бродячим отребьем Европы. Всё сходится. – Он медленно кивнул. – Они – как исторический шлак. Наши предки шли сюда на восток, юг, неся свет, порядок и иерархию. А эти… бежали от них по их пути на запад. Как паразиты на теле истории, не способные создать ничего, кроме грязи и беспорядка.
Он сказал это с ледяной убеждённостью, как учёный, сделавший важное открытие. Даже этот мимолётный контакт с реальными людьми был для него лишь подтверждением его теорий.
– Да, мой фюрер, – тихо, почти автоматически согласился Фабер, чувствуя, как от его собственных слов в этом сыром подвале становится физически холодно. Он только что классифицировал живых людей для Гитлера, как энтомолог – насекомых. – Нечто вроде того.
Гитлер кивнул, окончательно удовлетворив своё любопытство. Его интерес к людям в нише иссяк. Они были для него теперь не людьми, а иллюстрацией к учебнику расовой теории. Он повернулся и направил луч фонаря вглубь подвала, где в луче света, как по волшебству, вспыхнула груда золотых слитков. Всё остальное – эти тёмные, испуганные лица «исторического шлака» – перестало существовать. Его ждало главное. Наследие творцов, а не тех, кто за ними убирал.
Геринг, пропуская фюрера вперёд, бросил последний взгляд на людей в углу. В его глазах не было философских размышлений. Был лишь холодный, прагматичный расчёт: лишние свидетели низшей расы. Но это был вопрос на потом. Сейчас важнее было золото.
Они направились ко взорванному пролому, минуя цепочку десантиников, сгибающихся под тяжестью слитков. Фабер, увидев их движение, хотел было что-то сказать – предостеречь, – но остановил себя. Что он мог сказать? Теперь это было бессмысленно.
Гитлер первым шагнул в проём. Его сапоги заскребли по обломкам камня. Потом он скрылся в темноте, освещаемой лишь отблесками фонарей снизу. За ним, кряхтя и отдуваясь, протиснулся Геринг.
И вот они оказались внизу.
Даже Геринг, видавший богатые коллекции, потерял дар речи. Фонарь в руке Гитлера выхватывал из мрака фрагменты безумия: гору слитков, уходящую в темноту; целое ожерелье из изумрудов размером с голубиное яйцо, валявшееся под ногами, как брошенная игрушка; золотую статую божества в полроста, уже обмотанную тросами для подъёма.
Он подошёл к груде золота, наклонился и поднял какую-то золотую пластину.
– Фабер, смотрите! – сказал Гитлер, не отрывая глаз от золотой пластины в его руках. Луч фонаря скользил по чётким, геометрическим линиям свастики – Вы были правы. Это не просто сокровища. Это – доказательство. Наши предки оставили нам знак. Они были здесь.
Он поднял табличку выше, чтобы свет играл на поверхности пластины со свастикой, с древним символом удачи, благополучия, жизни и движения.
– Тот же символ. Тот же дух. – Его голос звучал тихо, но с непоколебимой уверенностью. – Они шли этим путём, несли этот знак. А мы… мы идём по их следам, чтобы вернуть то, что принадлежит нам по праву крови.
Он повернулся к Фаберу. В глазах Гитлера горела та же одержимость, что и прежде, но теперь в них появилось холодное, почти спокойное торжество. Сомнения не осталось.
– Видите? История не лжёт. Она ждала нашего возвращения.
Гитлер стоял, задрав голову. Он смотрел не на золото. Он смотрел в темноту сводов, как будто видел там лицо того самого древнего ария, который привёл его сюда.
– Слышите? – сказал он так тихо, что Геринг едва разобрал. – Они здесь. Они одобряют.
11:30. Грабёж в разгаре.
Фабер стоял, прислонившись к сырой каменной кладке, и смотрел на спину своего фюрера. Тот осторожно, почти благоговейно, наклонился над грудой слитков, протянул руку, коснулся холодного, гладкого металла. Его плечи вздрогнули от сдержанного восторга. В свете фонаря синяя краска на его щеке отслоилась куском, обнажив бледную, измождённую кожу. В этом жесте было что-то мелкое, жадное, лишённое величия.
И в голове Фабера, забитой пылью, гулом лебёдок и криками команд, прорезалась ясная, ледяная мысль. Мысль, которая была хуже любого страха, потому что лишала всё происходящее даже призрака исторической значимости.
Нет, мой фюрер. Вы не брахман.
Слова Гитлера из кают-компании дирижабля – о том, что весь немецкий народ есть высшая каста мира – теперь казались пустым, трескучим фасадом.
Брахман, хранитель знания и ритуала, не стал бы ползать по пыльным подвалам чуждого ему бога. Он не стал бы красить лицо дешёвой краской, чтобы напугать чернь. Он отдал бы приказ. Чёткий, холодный, непререкаемый приказ – и кшатрии, воины, исполнили бы его, не запятнав его рук грязью грабежа.
Фабер смотрел, как Гитлер поднял слиток, повертел его в руках, пытаясь оценить вес, и что-то сказал Герингу. Тот засмеялся своим грубым, сытым смехом. Картина была до боли ясна.
Вы даже не кшатрий. Настоящий воин-кшатрий знает кодекс чести. Он грабит открыто, с мечом в руке, и называет это данью или военной добычей. Он не притворяется богом. Он сам – земное олицетворение силы.
Перед ним копошились не воины нового арийского порядка. Копошились шудры. Воры. Плебеи, прорвавшиеся в запретное святилище и хватающие всё, что плохо лежит, в истерическом восторге от своей наглости. Геринг с его алчным хохотом – типичный вайшья, лавочник, считающий барыши. А сам фюрер… сам фюрер был худшим из всего. Он был нищим шудрой, укравшим у спящего махараджи одну-единственную монету и трясущимся от восторга, что ему это сошло с рук.
