Текст книги "Мой фюрер, вы — шудра (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)
Глава 22. Эрфуртский клад
4 июля 1935 г., 11:07. Берлин, Рейхсканцелярия. Кабинет фюрера.
Воздух в кабинете был спёртым и тяжёлым, пропитанным… и едким шлейфом нервного пота. Совещание, начавшееся в девять, буксовало уже два часа. Гитлер, откинувшись в своём кресле у массивного стола, водил пальцем по карте автобанов, его взгляд был расфокусирован, мыслями он уже был далеко – вероятно, на строительной площадке или в мастерской Фердинанда Порше. Геббельс, сидевший слева, украдкой смотрел на часы, подсчитывая упущенное для пропаганды время. Геринг, развалясь в кресле напротив Гиммлера, с видимым удовольствием крутил в пухлых пальцах массивную золотую зажигалку.
Гиммлер сидел, выпрямившись, как гвоздь. Его ладони лежали на коленях ровным прямоугольником. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Он знал, что Фабер уже второй день томится в его приёмной, и доставить его к Гитлеру, если тот вдруг проявит нетерпение и сократит сроки, можно за несколько минут. Вызвать его самовольно досрочно и представить Гитлеру – означало проявить инициативу и рискнуть перебить фюрера. Молчать – значило дать повод для новых упрёков в нерасторопности. Он выбрал молчание, надеясь, что Гитлер сам вспомнит.
– …и поэтому производство синтетического каучука должно получить абсолютный приоритет, – монотонно докладывал один из экономистов из министерства Шахта.
Гитлер вдруг резко махнул рукой, обрывая речь.
– Достаточно. Мне нужны не отчёты, а результаты. Все свободны.
Присутствующие начали шуршаще собирать бумаги. И в этот момент Геринг, с ленивой, кошачьей грацией поднимаясь из кресла, произнёс словно мимоходом:
– А как же наш археолог, мой фюрер? Мы ведь ждём отчёта о сокровищах? Или «Аненербе» решило, что поиск королевского золота менее важен, чем синтетический каучук?
Он бросил этот камень так легко, с такой дружеской улыбкой, что это прозвучало вдвое ядовитее. Гитлер замер, медленно поворачивая голову к Гиммлеру. В его глазах вспыхнула искра пробудившегося интереса, тут же смешанная с раздражением.
– Гиммлер? Вы что, забыли о моём распоряжении?
Гиммлер резко выпрямился.
– Ни в коем случае, мой фюрер. Гауптштурмфюрер Фабер доставлен и ожидает в приёмной с восьми часов утра. Я не счёл возможным прерывать ваше совещание по стратегическим вопросам.
– Ну так что же вы молчите? – Гитлер откинулся на спинку, а его пальцы начали отбивать нервную дробь по дубовому столешнице. – Приведите его. Сейчас же. Остальные – останьтесь.
Геббельс, уже было собравшийся уходить, с почти детским любопытством уселся обратно. Геринг, удовлетворённо хмыкнув, опустился в своё кресло, приготовившись к представлению.
11:11. Приёмная.
Ждать пришлось два дня. 3 июля, в день прибытия Фабер прождал вызова впустую. В 20:00 его провели в ту маленькую комнату обратно, а на следующий день повторение. Встать, умыться, побриться, получить скромный завтрак и томительное ожидание в приемной. Только 4 июля прозвучал этот звонок. Макс видел много раз, как адъютант Вольф вскидывает трубку к уху и по тому, как после этого меняется его осанка, он пытался понять, кто звонил. На этот звонок Вольф в кресле вытянулся будто исполнял стойку "смирно" и во время получения указаний смотрел на Фабера. Положил трубку, встал, бросил короткий приказ: – За мной.
Два слова. Никаких инструкций. Никаких «держитесь уверенно». Система не готовила своих винтиков, она лишь предъявляла к ним требования.
Фабер поднялся. Странно, но страх, грызший его всю ночь и утро, куда-то ушёл. Он чувствовал лишь глубокую, ледяную усталость и отстранённость, как будто наблюдал за происходящим со стороны, через толстое стекло. Его судьба сейчас решалась в соседней комнате, и он, казалось, утратил к ней всякий интерес. Оставалась лишь холодная, клиническая ясность ума и призрачная, иррациональная надежда: а что, если они, получив ответ, просто отпустят его? Вернут в «Аненербе» к бумагам, в его кабинет? Эта надежда была тонкой, как паутинка, но он позволил ей существовать. Она была ему нужна, чтобы сделать последний шаг.
Он вошёл вслед за Вольфом. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком.
11:12. Кабинет фюрера.
Комната показалась ему меньше, чем он ожидал, и при этом подавляюще монументальной. Массивная люстра, тяжёлые портьеры, гигантский глобус в углу. И лица. Те самые лица, смотревшие на него с фотографий, плакатов, кинохроники. Но вживую они были другими – более усталыми, более острыми, более… человечными в своём нечеловеческом величии.
– Гауптштурмфюрер СС Фабер, по вашему приказанию доставлен, мой фюрер, – отчеканил Вольф и, щёлкнув каблуками, отступил к стене, превратившись в часть интерьера.
Все взгляды устремились на Фабера. Гитлер изучал его с холодным, оценивающим любопытством. Геббельс – с профессиональным интересом пропагандиста к потенциальному «материалу». Геринг – с откровенным, почти издевательским ожиданием зрелища. Гиммлер не смотрел вовсе, уставившись в пространство перед собой, но его челюсти были сжаты так, что выпирали жёлваки.
– Ну? – произнёс Гитлер, не предлагая сесть. Его голос был тихим, что заставляло всех инстинктивно прислушиваться. – Штурмбаннфюрер Гиммлер говорит, вы специалист. Что вы можете сказать мне о сокровищах германских королей? Где их искать? И главное – как найти?
Фабер стоял по стойке «смирно» – собранно, но без подобострастия.
– Мой фюрер, – начал он, и его собственный голос прозвучал ему чужим, ровным и глуховатым. – Археология – не кладоискательство. Это наука, основанная на анализе источников, топографии и систематических раскопках. После находок в Борсуме и Тевтобурге я разработал методику, сочетающую изучение хроник с современными техническими средствами. Это позволяет не копать наугад, а целенаправленно исследовать перспективные районы.
Он делал ставку на это – на «методику», на «науку». Он пытался выиграть время, увести разговор в сторону планов и графиков.
Гитлер нетерпеливо мотнул головой.
– Мне неинтересны ваши методики. Мне интересен результат. Конкретика. Назовите место.
В кабинете повисла тишина. Геринг едва заметно улыбнулся. Гиммлер, казалось, перестал дышать.
И в этот момент в голове у Фабера всё окончательно встало на свои места. Страх испарился, оставив после себя кристально холодный расчёт. Он видел ловушку. Если он назовёт Трир – его отправят туда под конвоем, и 18 килограммов золота станут достоянием рейха, а он навсегда превратится в приставленного к нему сторожа. Золото не купит ему свободу, оно прикуёт его цепью. Если он промолчит или скажет, что не знает, – он уничтожит свою полезность здесь и сейчас. Гиммлер не простит второго провала.
Оставался один путь. Отдать что-то ценное, но не самое ценное. Купить себе кредит доверия и, что важнее, – время и относительную свободу действий.
Он поднял голову и встретился взглядом с Гитлером. Не с вызовом, а с видом учёного, погружённого в свои расчёты.
– На основе анализа хроник XIV века и городской топографии, наиболее перспективным местом для обнаружения значительного клада драгоценных металлов я считаю старый город Эрфурт. А именно – район бывшего еврейского квартала. В период погромов и эпидемий чёрной смерти зажиточные семьи могли спешно прятать свои ценности. Вероятность обнаружить такой тайник высока. Для подтверждения необходима предварительная разведка с применением детекторов металла.
Он выложил это, как карту на стол. Не мифическое «золото королей», а исторически достоверное, весомое серебро XIV века. Достаточно, чтобы утолить первый голод, но не так ослепительно, чтобы вызвать немедленную золотую лихорадку.
Геббельс хлопнул ладонью по столу.
– Еврейский квартал! – его глаза загорелись не историческим, а чисто пропагандистским восторгом. – Вот оно! Сокровища, столетиями скрытые врагами Рейха в самом сердце Германии! Это готовая легенда!
Но Гитлер не дал ему договорить. Он медленно поднялся из-за стола. Его лицо, секунду назад отрешённое, исказила внезапная, тихая ярость.
– Местной общины, – повторил он, и его шёпот был страшнее крика. Он обвёл взглядом присутствующих. Вы слышите? Шестьсот лет. Шестьсот лет сокровища, награбленные у нашего народа, пропитанные его потом и кровью, лежат в земле немецкого города. В еврейском квартале! И никто… он ударил кулаком по столу, – НИКТО не додумался, что это НАША земля хранит в себе не только дух, но и МАТЕРИАЛЬНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ИХ ПАРАЗИТИЗМА?! Шестьсот лет это серебро, выкачанное по-воровски из карманов немецких крестьян и ремесленников, лежало тут, под носом! А ваши учёные копали римские гвозди!
Кабинет замер. Геринг с любопытством наблюдал за взрывом. Гиммлер побледнел.
Геббельс, чьи глаза мгновение назад сияли восторгом, теперь смотрел на фюрера с почтительным изумлением. Он только что получил готовую легенду, куда более мощную, чем «сокровище королей»: возвращённая добыча, очищенная от скверны, материальное доказательство расовой теории. Он уже видел заголовки.
– Карту! – рявкнул Гитлер. – Эрфурта! Немедленно!
Адъютант Вольф выскользнул из кабинета и через 10 минут вернулся с большой, подробной картой города. Её развернули на столе.
Гитлер ткнул пальцем в центр.
– Где? Точнее. Где этот проклятый квартал?
Все взгляды впились в Фабера. В его голове пронеслась мысль: «Ошибка. Смертельная ошибка. Он не хочет теории. Он хочет координаты. Сейчас».
Фабер почувствовал, как капли холодного пота скатились по его рёбрам под колючим мундиром. Он сделал шаг к столу. Воспоминания из будущего всплыли с невероятной чёткостью: музейные планы, статьи, трёхмерные реконструкции старого Эрфурта…
– Здесь, мой фюрер, – его палец лег на плотную застройку у реки Геры. – Квартал располагался между современными улицами Вааггассе, Яункергассе и Михаэлисштрассе. Наиболее вероятное место захоронения кладов – подвалы и фундаменты зданий, принадлежавших общине. В частности, здесь, на месте бывшего Judenhof – Двора евреев**. Но для точного определения потребуется прибор. Металлоискатель, который мы разработали.
Гитлер задумался. Его пальцы перестали барабанить.
– Еврейское серебро… – произнёс он, и в его голосе послышалось странное удовлетворение. – Возвращённое немецкой земле. Это… символично. Сколько, по вашим оценкам?
– Без проведения раскопок сложно сказать точно, мой фюрер, – осторожно ответил Фабер. – Но учитывая статус общины, это могут быть сотни, если не тысячи серебряных монет, слитки, культовые предметы.
– Хм. – Гитлер откинулся. Его гнев, казалось, улёгся, сменившись практическим интересом. – И сколько времени нужно для проверки?
– При должной организации и снаряжении – несколько недель на подготовку и разведку, – сказал Фабер, чувствуя, как в груди начинает теплиться та самая надежда. Они купились. Они обсуждают сроки. Значит, не казнь. Значит, ему дадут работу. И, значит, у него есть шанс.
У меня есть несколько недель. Гиммлер будет занят организацией. Меня отправят в командировку, но не сразу – будут согласовывать, готовить документы…
Я вернусь в «Аненербе». Получу подписанное Гиммлером предписание «на проведение предварительной историко-топографической разведки в районе Трира с целью поиска следов позднеримского присутствия». Формальный повод. Возьму металлоискатель. Поеду один или с тем же Шульцем, которого можно будет отправить за «запчастями».
Трир. Я знаю точное место. Не 18 килограммов – возьму лишь часть. Столько, сколько смогу унести. Остальное закопаю обратно или уничтожу следы. Затем – не назад в Берлин.
Поезд до Штутгарта. Оттуда – к Боденскому озеру. Или южнее, к Шварцвальду. Граница со Швейцарией не так сильно охраняема, как будет потом. Через горы. Или… купить поддельные документы, выправить себе командировку «для консультаций» в Швейцарский археологический институт. Пройти через КПП как гауптштурмфюрер СС с официальными бумагами. Исчезнуть.
Он представлял это с неестественной, почти галлюцинаторной чёткостью. Зелёные холмы Швейцарии. Нейтралитет. Тишина. Квартира в Цюрихе. Он будет наблюдать за крахом этого кошмара издалека, наконец-то свободный. Этот план был безумным, полным дыр и невероятного риска. Но он был планом. Действием. Выходом из тупика. И тут же, ледяным уколом, пришло сомнение: Бред. Его уже никогда не отпустят одного. Гиммлер приставит к нему хвост ещё до того, как он выйдет из Рейхсканцелярии. Этот план был не стратегией, а предсмертным бредом сознания, ищущего хоть какую-то щель в каменной стене
– Несколько недель на подготовку, говорите? – выдохнул он, и в его голосе зазвучала ледяная, не терпящая возражений решимость. – Это недопустимо. Ни один день. Ни один час наши священные реликвии не должны оставаться в этой нечистой земле. Подготовка – сутки. Работы – круглосуточно. Я хочу видеть первые находки в течении этой недели. Не позднее.
Гитлер пристально смотрел на указанное место, его грудь тяжело вздымалась. Фабер почувствовал, как почва уходит из-под ног. Его план рушился. Неделя. Никакой самостоятельной поездки, никакой «предварительной разведки». Это будет военная операция.
И тут, к всеобщему удивлению, раздался тихий, но чёткий голос Гиммлера:
– Мой фюрер, позвольте внести предложение, исходя из интересов дела.
Гиммлер сделал микропаузу, взвешивая риск. Перечить фюреру – самоубийство. Но допустить хаос, за который потом спросят с него, – ещё хуже. Нужно было предложить не «нет», а «лучше». И он нашёл тот единственный аргумент, который мог сработать
Гитлер медленно повернул к нему голову, брови поползли вверх. Геринг замер с полуоткрытым ртом. Гиммлер говорил, глядя не на фюрера, а на карту, как будто размышляя вслух:
– Спешка может погубить всё. Если мы начнём врываться в подвалы без должного оцепления и документации, слухи разнесутся по городу за час. Местные жители, антиквары, воры… Кто-то может опередить нас. Или мы, в суматохе, уничтожим находку. Ordnung muss sein. Порядок должен быть. Нам нужна не облава, а хирургическая операция. Тихая, точная, под полным контролем. Для этого нужно: согласовать с гауляйтером, ввести режим «санитарной зоны» под предлогом ремонта коммуникаций, доставить оборудование, составить планы каждого здания. На это – минимум десять дней. И ещё неделя на методичные поиски. Две недели, мой фюрер. Зато результат будет гарантирован, а находка – сохранена для музея фюрера в целости и сохранности.
Гиммлер рисковал, переча Гитлеру напрямую. Но он играл на самом святом для того – на уверенности в превосходстве немецкого порядка над еврейской неразберихой. Он предлагал не медлительность, а высшую эффективность.
Гитлер замер. Его пальцы перестали барабанить. Он смотрел на Гиммлера, потом на карту, мысленно примеряя оба варианта. В его глазах боролись нетерпение и одержимость перфекционизмом.
– …Пятнадцать дней, – отрезал он наконец, делая «милость», сокращая срок на три дня. – Но первые доказательства – монеты, что-то ощутимое – должны быть у меня на столе через десять. И чтобы ни одна мышь не проскочила через ваше оцепление. Вы лично отвечаете за сохранность каждой марки из этого клада, Гиммлер.
– Так точно, мой фюрер! – Гиммлер щёлкнул каблуками, внутренне выдыхая. Он выиграл немного времени и, что важнее, перехватил оперативное руководство у Фабера. Теперь это была его операция, спланированная с немецкой педантичностью.
А Фабер стоял, ощущая, как его собственный, зародившийся было план – выкроить из этих «нескольких недель» пару дней для отчаянной поездки в Трир – рассыпается в прах. Пятнадцать дней жёстко расписанной операции под контролем СС. Его изолируют ещё до её начала. Он даже близко не подберётся к Триру.
Его план рушился.
И тут взгляд Гитлера, скользнув по карте, остановился на лице Фабера. Он вгляделся пристальнее, заметив землистую бледность, синеву под глазами, следы крайнего нервного истощения.
– Вы выглядите ужасно, гауптштурмфюрер, – произнёс Гитлер, и в его тоне внезапно появились ноты почти отеческой заботы, столь же пугающие, как и его гнев. – Напряжённая работа на благо Рейха. Это почётно, но сил требует. Вы не сможете эффективно руководить поисками в таком состоянии.
Он повернулся к Гиммлеру, и его приказ прозвучал как окончательный вердикт:
– Гиммлер, организуйте работы в Эрфурте по указанным координатам. Максимальная скорость, любые ресурсы. А вас, гауптштурмфюрер, – его взгляд снова вернулся к Фаберу, – я отправляю на отдых. Заработанный. Вы проведёте неделю в одном из наших загородных домов. Наберётесь сил. О результатах поисков нам доложат без вас.
Это не было предложением. Это был приказ. «Отдых» под присмотром. Карантин. Его отстранили от собственной операции в момент её старта. Он больше не игрок, а заложник – ценный свидетель, которого убрали со сцены, пока другие играют его картой.
Гиммлер, мгновенно уловив суть, резко кивнул. – Так точно, мой фюрер. Гауптштурмфюрер Фабер будет размещён в одном из наших домов в Ванзее. Там ему обеспечат полный покой и все условия для восстановления сил.
– Прекрасно. Можете идти, – кивнул Гитлер, уже снова погружаясь в изучение карты Эрфурта, как полководец перед атакой.
«Хайль Гитлер!» – автоматически произнёс Фабер, выполнив Hitlergruss. Его отвели из кабинета. Теперь всё зависело от того, найдут ли эсэсовцы в подвалах Эрфурта то, что он пообещал. Его жизнь превратилась в ожидание чужих раскопок. Он был не игроком, не беглецом, а заложником собственного знания, отправленным на роскошный, предварительный арест. От этого зависела не его свобода, а его жизнь.
–
**Judengasse / Judenhof – в Эрфурте была Большая синагога (Große Synagoge), вокруг которой концентрировалась жизнь общины. Находки в будущем были в её фундаменте и микве (ритуальный бассейн).
Глава 23. Ordnung muss sein
4 июля 1935 г., 13:30. Штаб СС на Принц-Альбрехт-штрассе.
Кабинет Гиммлера погрузился в напряжённую тишину после его возвращения из Рейхсканцелярии. Стеклянный стакан с тёплой минеральной водой стоял нетронутым. Рейхсфюрер СС сидел за столом, его тонкие пальцы сложены перед собой. Напротив, вытянувшись в струнку, стоял обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих, начальник Службы безопасности (СД).
– Пятнадцать дней, – тихо произнёс Гиммлер, и его голос в тишине кабинета прозвучал как скрежет металла. – У нас есть пятнадцать дней, чтобы превратить рытьё ям в Эрфурте в операцию государственной важности. Не в облаву. В операцию.
Гейдрих, не меняя выражения своего арийски-холодного лица, кивнул. Он уже понял.
– Первое, – продолжил Гиммлер, отчеканивая слова. – Никакой спешки на месте. Никаких грузовиков с солдатами, врывающихся в город сегодня вечером. Это сделает из нас жандармов. Мы должны приехать как учёные и архитекторы. Завтра утром из Берлина выезжает передовая группа СД. Их задача – не копать. Их задача – подготовить почву.
Он пододвинул к себе блокнот и начал диктовать, глядя в пространство:
– Группа СД устанавливает контакт с гауляйтером Тюрингии. Объясняет: по личному указанию фюрера в старом городе проводятся срочные инженерно-геологические изыскания в связи с планами реконструкции. Для безопасности населения будет установлена временная ограждённая зона. Мы просим его администрацию оказать содействие. Не приказ – просьба. Но подчёркиваем: личный интерес фюрера.
Гейдрих делал пометки в своём планшете. Его длинные, пианистические пальцы быстро и бесшумно скользили по странице блокнота.
– Второе. Параллельно другая группа СД работает с полицией Эрфурта. Составляем списки всех жителей квартала. Всех, у кого есть подвалы или мастерские в зоне интереса. Всех местных антикваров, торговцев, учителей истории. Каждого нужно будет опросить. Не запугать – опросить. Создать впечатление масштабной, но рутинной работы.
– Это займёт время, – констатировал Гейдрих.
– На это и рассчитано, – отрезал Гиммлер. – Пока они опрашивают, наша строительная служба СС возводит вокруг квартала высокий деревянный забор. Под предлогом сохранения тайны градостроительных планов. Никто не должен видеть, что происходит внутри. Никто.
Он сделал паузу, снял очки и начал протирать стёкла платком. Его голос стал ещё тише, но от этого не менее весомым:
– Третье и главное. Когда забор будет готов, и только тогда, мы ввозим технику и людей. Не взвод солдат. Специализированную команду: сапёров с металлоискателями, чертёжников, фотографов, упаковщиков. Каждый квадратный метр будет сфотографирован до и после. Каждая находка – зарисована, взвешена, описана, упакована в отдельный пронумерованный ящик. Мы создаём не отчёт о раскопках, а доказательство. Доказательство того, что только СС способны на такую работу: методичную, чистую, безупречную.
Гейдрих уже видел картину. Это была не археология. Это было создание легенды. Каждый день, потраченный на возведение забора и составление списков, был днём, когда контроль над ситуацией переходил от местных властей к аппарату СС.
– А если клад будет найден сразу? – спросил Гейдрих. – В первый же день работ?
Гиммлер снова надел очки, и его глаза за стёклами обрели твёрдость.
– Тогда он будет аккуратно извлечён, упакован и помещён в охраняемую палатку. А работы будут продолжаться все пятнадцать дней, как и планировалось. Мы отрапортуем об успехе только на десятый день, как и обещали фюреру. Оставшееся время нужно, чтобы подготовить документацию.
– Документацию? – уточнил Гейдрих.
– Да. Umfassende Dokumentation (исчерпывающую документацию). Мы не просто привезём фюреру ящик с серебром. Мы привезём ему историю. Отчёт на пятидесяти страницах с фотографиями каждого этапа. Стенд с образцами грунта. Карту с точным местом закладки. Мы превратим груду монет в памятник. В памятник эффективности, научному подходу и абсолютному контролю СС. Гауптштурмфюрер Фабер дал нам место. Мы же дадим этому месту смысл. Наш смысл.
Гейдрих кивнул. Теперь он понимал всё. Пятнадцать дней – это срок, за который можно было не только найти клад, но и присвоить себе все лавры его открытия, вытеснив с поля всех возможных конкурентов – от местных партайгеноссе до министерства пропаганды Геббельса.
– А сам Фабер? – спросил Гейдрих.
– Фабера отправьте в Ванзее и приставьте кого-нибудь присмотреть за ним, – ответил Гиммлер, и в его голосе прозвучала лёгкая, но заметная нота удовлетворения. – Он выполнил свою функцию – указал место. Дальше – работа системы. Его присутствие на раскопе только внесёт ненужную переменную. Он может что-то сказать не так, привлечь внимание. Нет. Пусть ждёт. В изоляции. Его судьба теперь зависит от того, насколько безупречно мы всё сделаем. И он это понимает. Это лучший способ держать такого человека в узде.
Гиммлер отпил наконец глоток воды и поставил стакан.
– Начинайте. Каждый день мне на стол – отчёт о проделанных шагах. Я хочу знать всё: сколько досок пошло на забор, сколько жителей опрошено, какие разговоры ведутся в местных пивных. Абсолютно всё. Эта операция должна стать эталоном. Чтобы в будущем, когда фюреру снова понадобится что-то найти, он думал не об археологах, а о нас. Понятно?
– Совершенно понятно, рейхсфюрер, – отчеканил Гейдрих, щёлкнув каблуками. – Будет сделано.
Он развернулся и вышел. Гиммлер остался один. Он подошёл к окну и смотрел на внутренний двор штаба.
Пятнадцать дней. Это был не срок для поиска сокровищ. Это был срок для того, чтобы беззвучно, методично и необратимо расширить сферу своего влияния. Серебро в земле было лишь поводом. Настоящей добычей должен был стать сам процесс его извлечения – отлаженный, тотальный и полностью принадлежащий СС. И тогда найденное серебро перестанет быть просто кладом, инфоповодом для Геббельса. Оно станет экспонатом. Доказательством не везения, а системного превосходства. Фюреру привезут не ящик с грязным металлом, а готовый музейный стенд с историей, которую сочинило и материализовало СС. С историей, где главный герой – не удачливый археолог Фабер, а неуклонная, всевидящая машина «Чёрного ордена».
Три дня дали бы результат. Пятнадцать дней создают прецедент. Прецедент тотального контроля, где каждая минута промедления – не потеря времени, а ещё один винтик, закрученный в механизм власти. Спешка – удел профанов. Истинная сила проявляется в размеренном, неостановимом движении, которое сметает всё на своём пути не грубой силой, а самой своей неотвратимой, выверенной до секунды логикой.
Гиммлер повернулся от окна. Нет, они не поедут сегодня. Они начнут завтра. С тихого, методичного, совершенно незаметного для постороннего глаза первого шага.
4 июля 1935 г., вечер.
Машина оказалась тёмно-синим «Мерседес-Бенц» из парка СС. Садились молча. Шофёр и адъютант в чёрной форме с мёртвенно-непроницаемыми спинами – впереди. Фабер – сзади, один. Дверь захлопнулась с глухим, маслянисто-мягким щелчком, звуком дорогого механизма, запирающего не просто салон, а целую реальность.
Они выехали на Вильгельмштрассе. За окном плыл иной Берлин. Его историческое чутьё с болезненной чёткостью фиксировало перемены. Тротуары были идеально вычищены, без единой выброшенной пачки или окурка – результат не благоустройства, но тотального контроля. С фасадов зданий исчезли следы былой лихорадки – политплакаты, копоть, облупившаяся штукатурка отчаянной бедности. Всё было заново выкрашено в сдержанные, «правильные» цвета: серые, песочные, тёмно-зелёные. А на них, словно кровоточащие раны на натянутой коже, алели гигантские полотнища со свастиками. Флаги висели с фонарных столбов, балконов, порталов – тяжёлые, безжизненные в безветренном воздухе. Люди на улицах двигались размеренно, одетые аккуратно, но безлико, словно по единой выкройке. Город напоминал тяжёлого больного после радикальной операции, которого привели в идеальный, мёртвенный порядок, вытравив саму возможность хаоса.
Машина свернула на Унтер-ден-Линден. И впереди, в дымке летнего дня, в конце прямого как стрела бульвара, возник силуэт. Бранденбургские ворота. Фабер смотрел на них, не мигая, чувствуя ледяную пустоту в груди. Квадрига наверху была та же, богиня Виктория всё так же правила колесницей. Но теперь из самой сердцевины ворот, над центральной аркой, свисал колоссальный флаг. Чёрная свастика в белом круге рдела на красном поле, заслоняя собой небо, безраздельная и всепоглощающая. У подножия колоннады, за невысоким, но непреодолимым барьером, стоял почётный караул СС. Двое юношей в чёрном, лица выхолощены до полной бесстрастности, карабины у ноги – застывшие статуи нового культа. Монумент, воздвигнутый как символ мира, теперь служил искривлённым, гротескным обрамлением для ритуала абсолютной власти. Фабер резко отвернулся, уставившись в кожаную спинку переднего сиденья, чтобы не видеть, как его личная история оскверняется на его глазах.
Они миновали ворота, двинулись дальше на запад, прочь от парадного центра. Дома редели, между ними появлялись зелёные клинья садов, потом целые полосы леса. Грюневальд. Воздух, врывавшийся в приоткрытое окно, наконец потерял привкус города – запах угля, бензина, человеческой тесноты. Он стал свежим, почти стерильным, пахнущим хвоей, нагретой солнцем землёй и скошенной травой. Виллы за высокими кирпичными и коваными заборами прятались в глубине парков, лишь черепичные островерхие крыши мелькали сквозь густую листву – убежища благополучия, тщательно скрытые от чужих глаз.
Машина плавно, почти бесшумно въехала на неширокий мост. Фабер мельком увидел слева широкую, сверкающую на солнце гладь – озеро Ванзее. По воде, словно на открытке, скользили белые паруса яхт, у причала толпились нарядные люди в светлой летней одежде. Смех, крики чаек, музыка – ни один звук этого идиллического лета не проникал в звуконепроницаемый кокон «Мерседеса». За мостом дорога сузилась, ушла вглубь самого тихого, самого дорогого района. Здесь особняки стояли так далеко друг от друга, что казались отдельными государствами, утопали в вековой зелени, охраняемые каменными стенами. Наконец, лимузин мягко затормозил и свернул к ажурным, но массивным кованым воротам. Шофёр негромко что-то сказал в чёрный рупор у стойки, ворота бесшумно и плавно распахнулись – никакого скрежета, только мягкий гул моторов, – и машина въехала на усыпанную мелким гравием подъездную дорожку, хрустящую под колёсами, словно кости.
Особняк предстал перед ним: двухэтажный, из тёмно-красного, почти бургундского кирпича, с островерхими черепичными крышами и высокими, узкими, стрельчатыми окнами – стиль, балансирующий между неоготикой и модерном. К дубовым дверям вела неширокая каменная лестница, по бокам которой в массивных вазонах пылали красные герани – слишком яркие, слишком идеальные. Всё здесь сознательно дышало вековой солидностью, покоем и вкусом. Справа от дома открывался вид на регулярный парк с подстриженными кустами и геометрическими дорожками, слева – на солнечную поляну с группой могучих старых дубов. А между ними, в искусственной низине, поблёскивала тёмная, словно масляная, гладь маленького пруда. По ней, завершая идиллию, плавали две белоснежные утки.
Дверь автомобиля открыл адъютант. Фабер вышел, чувствуя под ногами хрустящий гравий. В дверях особняка уже стояла, ожидая, высокая пожилая женщина. Её тёмно-серое платье было скроено безупречно, но без намёка на моду. Седые волосы убраны в строгую, архаичную причёску времён кайзера. Она не улыбалась, но её лицо, покрытое сетью тонких морщин, выражало спокойное, холодное, готовое к услугам внимание – внимание старого слуги, знающего свою цену и презирающего хозяина.
– Гауптштурмфюрер Фабер, – отчеканил адъютант, щёлкнув каблуками так, что гравий взвизгнул. – Разрешите представить: баронесса Магдалена фон Штайнау. Вы будете её гостем.
– Добро пожаловать, герр гауптштурмфюрер, – голос у баронессы был ровным, сухим, без единой интонации, выдающей хоть каплю искренности. На её строгом платье, чуть ниже ворота, тускло поблёскивала старая фамильная брошь в виде орла кайзеровских времён. Она поправила брошь пальцем в чёрной кружевной перчатке – жест, отточенный десятилетиями в салонах, теперь бессмысленный в этом холле. – Надеюсь, ваше пребывание здесь поможет вам восстановить силы. Вам покажут ваши комнаты.
Она слегка, почти незаметно кивнула, и из-за её спины, словно по мановению тени, появилась девушка в безукоризненно белом переднике и чепце – горничная. Девушка, не поднимая глаз с пола, взяла лёгкий саквояж Фабера – прикосновение к его вещам без права взглянуть в лицо.
– Оберштурмфюрер Фоглер будет к вашим услугам по всем вопросам, – добавила баронесса, и к ней, шагнув из глубины холла, подошёл молодой офицер СС. Тот был безупречен: мундир без складки, лицо – маска почтительной нейтральности, в глазах – ни мысли, ни вопроса, только готовность к выполнению функции.
