Текст книги "Чертеж и порох (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Глава 30
«Западный берег»

Реку мы увидели двадцать второго сентября, с воздуха, и увидели не воду.

К реке шли третий день, и по дороге я насмотрелся того, чего в сводках не бывает: колонны стояли не потому, что их бомбили, а потому, что впереди была одна переправа на всех и её чинили; в кюветах лежала техника, брошенная не в бою, а по горючему; на перекрёстках сидели регулировщицы и работали руками так, что смотреть на это было больно.

Дважды мы обгоняли одну и ту же батарею и оба раза узнавали её по третьему передку, у которого не хватало борта.

Я считал, сколько времени она теряет на километр, и на второй раз бросил, потому что число вышло такое, что его некуда было деть.

Увидели полосу тумана и в тумане чёрные точки, которые шли поперёк.

Лодки я опознал не сразу. Опознав, считать перестал.

Мы шли не туда и не за тем. Нас перебрасывали на новую площадку, и площадка эта была в шестидесяти километрах от старой.

Перебрасывали третий раз за неделю.

Я летел пассажиром, на транспортной, вместе с ящиками и двумя оружейниками.

Инспектор летел на другой машине и прилетел на сутки раньше.

На земле оказалось хуже, чем в воздухе.

С воздуха земля выглядела серой и ровной.

Вблизи она была не серой и не ровной.

Площадку выбрали по карте и по сухому. Пока её выбирали, прошли дожди.

Грунт держал человека и не держал машину.

Первые сутки ушли на то, чтобы уложить участок разбега – метров двести, там, где машина ещё тяжёлая.

Утаптывали ногами, потому что катка не было. Двадцать человек в ряд, от края до края, шагом, и обратно, и снова.

К третьему разу я перестал считать проходы и стал считать шаги, а на четвёртом бросил и это.

Бабы пришли на вторые сутки, под вечер, сами, без наряда: семь женщин и две девочки лет по двенадцати. Ни с кем не поздоровались, встали в конец ряда и пошли, и шли ровнее нашего, потому что мы к вечеру уже спотыкались, а они привыкли ходить по земле целый день.

Старшая, в мужском ватнике и с подоткнутой юбкой, спросила у меня одно и спросила через час после того, как начала:

– Долго тут будете?

– Не знаю.

– Ну и не говори. – Она переступила и пошла дальше. – Я не про то спрашиваю. Я про то, разбирать потом или так оставить.

Клали хворост и жерди. Солому бросали на стоянки и на подходы, под полосу её не пускали: намокшая, она наматывается на колесо.

Жерди брали с колхозного забора, и за него потом отвечали отдельной бумагой. Работали все, включая лётчиков, и всё равно не хватало рук: лопат было девять на сорок человек, и без тех девятерых из села мы и двухсот метров не уложили бы.

Горючее пришло раньше машин. Машины пришли раньше техников.

Техники пришли к вечеру второго дня, без инструмента: инструмент шёл на второй полуторке, а вторая полуторка стояла в тридцати километрах.

Бумага, которую мы везли, к этому отношения не имела.

В бумаге стояло, как ходить. В бумаге не стояло, где взять доски.

Инспектор в первые сутки не сказал мне ни слова.

Он ходил, смотрел и один раз выругался. Коротко и не на людей.

Ночевали в скирде. Скирда была сырая изнутри и тёплая.

К вечеру второго дня он позвал меня и сказал, что смотреть будем не то, что собирались.

– Порядок ваш я потом посмотрю. Сначала посмотрим, чем они живут.

Я спросил, зачем.

– Затем, что порядок, который не выдержит переезда, я в наступление не повезу.

Первый вылет с новой полосы дали на третьи сутки.

Ушли четверо. Пыль вперемешку с грязью, и на разбеге из-под колёс летело чёрное.

Взлетали по одному, с большими промежутками. Иначе тут было нельзя.

На сбор ушло вдвое больше обычного.

Вернулись четверо, но четвёртый лёг на крыло у самого края.

Сбежались все. Первым добежал не пожарный расчёт.

Первым добежал мальчишка из БАО. Лет пятнадцати. В тот день таскал бочки.

Его потом отругали. Правильно отругали.

Машина не горела.

Лётчик вылез сам. Ходил вокруг минут пять.

Смотрел на подломленную ногу. Лицо как у чужого.

Ремонтники пришли через полчаса. Посмотрели. Назвали срок.

Месяц.

Никто не услышал «месяц». Услышали: одна из семи. До конца операции.

Я стоял с краю. Не записывал.

Впервые за много недель думал не о том, как это оформить.

Причина оказалась не боевая: на пробеге попал колесом в чужую колею, подломил ногу и развернулся.

Лётчик не пострадал. Машина встала на месяц.

Боевая это потеря или небоевая, мне никто не объяснил: в сводку она пошла как поломка, а поломка из потерь выпадает.

Колею эту оставил трактор, который таскал брёвна. Про трактор в бумаге тоже ничего не стояло.

* * *

Пять суток я провёл в чужой части и почти всё это время писал не то, что собирался. На площадке сидела одна эскадрилья: остальные две застряли на старом месте и подошли только к концу недели.

Часть была не хуже нашей и не лучше. Люди спали по четыре часа и разговаривали короче, чем у нас.

Меня они приняли настороженно и правильно: приезжий с приказом, который ничего не привёз и ничего не увозит, кроме бумаги.

Собирался я смотреть, как они ходят. Смотрел на то, как они выпускают машины.

Первые трое суток я записывал по десять-двенадцать строк в день и все двенадцать были ни о чём.

Записывал я то, что видел, а видел я работу, и работа была обыкновенная: выпускали, встречали, чинили, кормили.

На третий вечер я перечитал всё три дня подряд и понял, что из тридцати с лишним строк проверить можно четыре, а из четырёх интересна одна: техник у второй машины дважды за сутки не подписал готовность и оба раза подписал через полчаса, после того как что-то сделал.

Что именно он делал, в моих записях не стояло, потому что я в те полчаса смотрел в другую сторону.

Тридцать строк за три дня – и одна зацепка, увиденная краем глаза.

На четвёртые сутки ведущий не пошёл на вылет.

Он готовился к вылету. Машина стояла заправленная, и лётчик сидел в кабине.

Техник её не выпустил.

Он подошёл, поднял руку и сказал, что не подпишет.

Причина была мелкая: после вчерашней посадки он не осмотрел узел, до которого не добрался ключом, а нужный ключ лежал в тридцати километрах.

Ведущий сказал, что задача. Техник ответил, что задача не его, а машина его.

Сказал он это не громко и не отворачиваясь, и руки при этом не опустил.

Лётчик в кабине слышал всё и не вмешался ни разу.

Подошёл командир эскадрильи. Инженера на площадке не было – он третьи сутки сидел с застрявшей колонной.

Выслушал обоих и спросил у техника одно: подписывать будешь или нет.

– Нет.

– Тогда пиши в журнале, что не выпустил я.

Машину не выпустили. На вылет пошли трое вместо четверых.

Вернулись тоже трое, и вернулись целыми, и это ничего не доказывает: в другой день могло выйти иначе, и тогда считали бы не так.

Ключ, кстати, привезли к вечеру. Узел оказался цел.

Я стоял в стороне и слушал, как человек, которого я никогда не видел, пользуется правом, которое весной отстоял в штабе Лунин и которое я тогда, в Горьком, пропустил. В той бумаге, что лежала у них в штабе, это условие стояло третьим сверху. Ни техник, ни командир эскадрильи не знали, откуда оно взялось, и не спросили.

Я не сказал им, откуда это. Сказать было бы приятно мне и бесполезно им.

Вечером я записал этот случай первым пунктом, и записал в двух строках, без фамилий. Второй строкой пошло то, чего в апреле я бы не написал: что условие сработало против вылета.

Вечером того же дня я сидел с ведущим той группы, и он объяснил мне, почему ходит иначе, чем в бумаге.

Написано было: верхняя идёт не выше положенного и не выше, чем её видит нижняя.

Он ходил иначе.

– Тут балка, – сказал он. – До полудня она вся в тени. Нижняя идёт над ней, и сверху её на тёмном не найти.

Я спросил, а видит ли нижняя верхнюю.

– Видит. Небо чистое, чего ей не видеть.

Вот в этом и было дело, и я его не сразу понял.

По бумаге проверяет нижняя. Нижняя честно отвечает, что видит. А сверху в эти же минуты не видят её.

Условие выполнено, и пара при этом слепа с одной стороны.

Он до полудня уводил нижнюю с балки в сторону, на светлое, и после полудня возвращал.

Я спросил, записано ли это где-нибудь.

Он не ответил сразу. Посмотрел на меня и спросил, кому я это повезу.

Я ответил, что это не мне решать.

Тогда показал. Записано было на обороте той же бумаги, карандашом, его почерком, и с припиской: «до 12 нижнюю с балки уводить».

Приписка была корявая. Она была точнее моей строки.

В моей стояло условие вообще. В его – условие здесь.

Балку эту я потом посмотрел с земли, в полдень. Тень от неё в самом деле лежала вдоль.

Я мог поправить. У меня в кармане лежал приказ, по которому я имел право смотреть чужую работу и доложить, что от текста отступают.

И одно основание поправить было настоящее: на такую строку сошлётся тот, у кого никакой балки нет, и сошлётся честно, и никто не проверит.

Я это подумал и всё равно не поправил.

Написал в донесении, что порядок применяют с отступлением применительно к местным условиям, что причина отступления записана на обороте рукой того, кто его внёс, и что считаю отступление обоснованным.

Того, кто внёс, назвал по званию и фамилии.

Эту строку я перечитал столько раз, что перестал видеть в ней слова.

Инспектор донесение прочёл при мне, стоя, и читал его дольше, чем читал предыдущие два.

Вернул с одним замечанием.

– «Считаю обоснованным» уберите. Не вам это решать. Ваше дело – доложить, а решать будет тот, кто отвечает.

Я убрал.

За пять суток эскадрилья подняла тридцать один боевой вылет вместо назначенных сорока восьми. Девять вылетов не состоялись из-за грунта, четыре из-за горючего, четыре из-за матчасти. Ресурс моторов за пять суток они сожгли как за девять: рулили по грязи на повышенных, грелись дольше обычного, а два мотора прогоняли впустую, потому что заявку отменили, когда машины уже стояли на старте.

Инженер части сказал мне про это одну фразу и больше к разговору не возвращался: у него было шесть моторов, которые надо было дотянуть до нового года. Ни одно из этих чисел в бумагу про порядок не входило и войти не могло, и я записал их отдельно, для себя, тем самым карандашом.

* * *

Двадцать второго декабря я сидел в комнате при управлении и разбирал бумаги за ноябрь, и это была самая обыкновенная работа из всех, какие мне выпадали за два года: сортировать чужие донесения по трём стопкам, как это делал Левшин в августе, только у него было три дня, а у меня третий месяц. В комнате было холодно так, что чернила загустевали, и я держал пузырёк за пазухой, вынимая его на каждую третью бумагу. Стопки лежали на подоконнике, потому что стол был один и он был не мой: за столом сидел человек, разбиравший октябрь.

Разбирал он молча и уходил раньше меня, и за три месяца мы с ним обменялись разве что просьбой подвинуться. Штамп на бумагах стоял другой с двадцатого октября: тот же штаб, те же люди, та же армия – и другое название фронта, которое объявили тогда же и мимо которого я прошёл, а увидел его по-настоящему только на угловом штампе в ноябрьской почте. Про звание и про должность мне тоже никто ничего не объявлял: приказ прошёл в конце ноября, и я узнал о нём из выписки, которую писарь принёс вместе с прочими бумагами. В ней стояло две строки: капитан – и лётчик-инспектор по технике пилотирования при управлении второй воздушной армии. Вслух ни того, ни другого при мне не назвали ни разу. Я подписал, что ознакомлен, и вернулся к стопкам, потому что бумаг было много, а день короткий.

Капитанские погоны лежали у меня в вещмешке с двадцать девятого ноября, и надел я их только в январе, перед выездом. До января надевать их было некуда: в управлении меня знали в лицо, а к соседям я ездил не представляться.

Днепр к тому времени был позади, и бои за него кончились – вычитал я это из сводки, в третьей стопке, между донесением о расходе горючего и запросом о запасных частях.

В конце ноября я вычеркнул из чужого донесения строку.

Шла она последней и была написана от руки, поверх машинописи: «в двух случаях ведомый доложил о потере ведущего раньше, чем тот вышел из боя». Ни числа, ни фамилии, ни номера машины при ней не стояло – и класть её было некуда, потому что графы под неё в форме нет.

Я снял её карандашом и положил бумагу во вторую стопку, и на это у меня ушло меньше минуты. Что я сделал, я понял через день, когда взял следующее донесение из того же полка и стал искать в нём эту строку.

Её там не было. Человек написал один раз, ему не ответили, и второй раз он писать не стал.

В сорок втором за такую строку я ездил в чужой полк, а Левшин из-за неё двадцать суток не отправлял донесение.

Я не восстановил её и не доложил, что снял. Довод у меня был, и довод был хороший: ей действительно негде стоять.

Этим доводом мне в своё время вернули одиннадцать листов из сорока одного. Про своих я знал мало и знал с опозданием, потому что писем шло меньше, чем раньше, а те, что шли, шли теперь дольше: часть переехала дважды, и почта догоняла её через третьи руки.

Гришин был жив и командовал тем же полком. Ерохин водил эскадрилью. Лунин остался при полку и, по слухам, отказался от перевода.

Про Гуськова мне написали, что летает.

Карандаш его лежал в ящике того чужого стола, куда мне позволяли класть своё.

Я писал этим карандашом каждый день. К декабрю он стал вдвое короче.

Отдать его теперь было бы поздно и глупо. Купить взамен новый я так ни разу и не собрался, хотя карандашей в управлении было довольно.

Про самого Ланге в сорок третьем я не узнал ничего: ни где он, ни жив ли, ни спрашивал ли о нём кто-нибудь ещё. Блокнот, который мне показали в июле, ушёл своей дорогой – в ту пачку трофейных бумаг, откуда его достанут и переведут осенью сорок пятого. Прочту я его тогда весь, от первой страницы, и пойму, чего он мне не сказал в сорок втором.

Никитина я так и не нашёл ни в одном списке.

Искал я его дважды. Оба раза искал не там: списков, по которым ищут, мне не показывали и показать не могли.

Про Горелова в тот день я не думал ни разу и заметил это только вечером, когда закрывал чернила, – и сидел потом ещё минут десять, не зажигая лампы, потому что заметить такое и тут же начать про это думать было бы нечестно вдвойне. Он стоял первым в приложении, и это было единственное место, где он теперь стоял, и переставить его туда стоило мне двух лет, а ему всего.

* * *

Двадцать второго же, к вечеру, инспектор заехал в управление и сказал, чтобы я собирался: смотреть будем завтра, на площадке у соседей.

Приехали затемно.

Стояли у края и ждали, пока рассветёт.

Полосу с вечера подмели и чем-то присыпали. Чем – я в темноте не разобрал.

Пахло выхлопом и мокрой соломой.

Стояли и грели руки о кружки, и разговаривать было не о чем.

Инспектор ходил взад-вперёд и разминал ногу.

Группа была чужая. Шестёрка. Ни одного знакомого лица.

Задачу им ставил их же командир. Ставил коротко.

Я стоял в пятнадцати шагах и слышал через слово.

Ближе подходить не стал.

Потом ведущий сказал два слова про верхнюю пару и назвал условие: пока не увидит нижняя.

Он не сослался ни на бумагу, ни на кого.

Сказал он это так, как говорят своё.

Может, он и не знал, что это чьё-то. Может, знал и не счёл нужным.

Никто в шестёрке не переспросил.

Они запустили и ушли.

Я смотрел, как они уходят, и записывать мне было нечего. Впервые за два года.

Работало это уже без меня. И не по моему тексту – по чужому, переписанному под чужую балку и чужую тень.

Через год этот ведущий, если будет жив, перепишет его ещё раз.

А в бумаге, которую повезут дальше, останется не строка, а условие: делай так, чтобы тебя видели снизу, а как – смотри по месту.

Инспектор дождался, пока звук уйдёт совсем.

Потом повернулся и позвал меня к машине.

– Андрей.

Я обернулся раньше, чем понял, на что обернулся.

Два года я откликался на это имя с задержкой в четверть секунды.

Задержка кончилась где-то между июлем и декабрём, и когда именно, я не помню.

Помню только, что перестал проверять.

Он открыл дверцу и постоял, держась за неё.

– В январе поедем дальше, – сказал он. – Тут мы смотрели, как оно держится, когда стоят и переезжают. Теперь надо посмотреть, как держится, когда идут вперёд.

Я сказал, что это разные вещи.

– Совсем разные, – согласился он. – Потому и поедем.

Я спросил, куда.

– Далеко, – сказал он. – И это единственное, что я про это знаю.

Я сел в кузов и всю дорогу думал не про январь.

Думал про то, что госпитальные списки идут по своей линии, а у человека с приказом в кармане иногда спрашивают, зачем ему.

И что до января надо придумать, что на это отвечать.