Текст книги "Чертеж и порох (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 29
«Без фамилии»

Двадцать пятого вечером Левшин объяснил, зачем посылают меня, а не кого-нибудь другого, и объяснил так, что я потом три дня к этому возвращался.

– Вы туда едете не проверять. Проверяющих у них было четверо за полгода.

– А зачем?

– Затем, что вы единственный, кто может приехать и ничего не сказать.

Я не понял и сказал, что не понял.

– У проверяющего есть право говорить, и он им пользуется, потому что иначе непонятно, зачем он приехал. И через сутки в полку знают, чего от него ждать, и показывают ему то, что он хочет увидеть. – Левшин собрал бумаги. – А у вас права нет. Вам его не дали нарочно.

– И что мне делать?

– Сидеть и смотреть. Три дня. Ничего не поправлять, даже когда захочется. Особенно когда захочется.

Он сказал это, не глядя на меня, и добавил уже у двери:

– Захочется на второй день, к вечеру. Так у всех.

Захотелось на второй день, к вечеру.

Двадцать шестого июля меня отправили в чужой полк смотреть, как там ходят.

Полк стоял в сорока километрах. Площадка такая же, только полоса вдоль дороги и пыль садится хуже.

Машин у них было четырнадцать. Больше, чем у нас, и я на это посмотрел дважды.

Молодых больше половины. Пополнение пришло в июне и второй месяц воевало.

Никто меня там не ждал и никто мне не обрадовался.

Командир полка спросил, что я буду делать. Я сказал: сидеть и смотреть.

– Смотрите, – сказал он и ушёл.

Проверяющий, которому рады, проверяет плохо. Это я к тому времени уже знал.

Спал я у них в землянке связистов, на топчане, и слышал всю ночь, как работает движок. На довольствие меня поставили по аттестату, и ел я со штабными, в последнюю смену.

Ходили они по нашим двум строкам.

Никакой бумаги из армии к ним не приходило. Бумага была ещё не готова.

Строки привёз лётчик, лежавший в одном госпитале с нашим Никитиным.

Никитин сказал их вслух, по памяти, а тот записал на обороте справки и привёз в свой полк. Так они у них и ходили: без номера, без подписи, со слов человека со сломанной ногой.

Кто их написал, там не знали. Спрашивали у меня дважды. Я оба раза ответил, что не я.

Начал я у них с того, что попросил журнал наземной станции за последние десять суток.

Мне его дали не сразу и дали неохотно, и я понял почему, когда открыл.

Журнал вёлся через день. В пропущенных сутках стоял прочерк и подпись.

Спрашивать я не стал: спрашивать было не у кого и незачем, а прочерк объяснялся просто – человека на станции хватало не всегда, и когда не хватало, его снимали на другое.

Я переписал себе те дни, что были заполнены, и получил семь суток из десяти.

По семи суткам считать можно. Не хорошо, но можно.

С этого и начал.

Первый вылет дали двадцать шестого после обеда.

Я стоял у их наземной и слушал чужие голоса, и в первый час не различал ни одного. В журнале голоса тоже не различали: писали, что сказано, и время, а кто сказал, ставили не всегда. За десять суток одно и то же «вижу» стояло то за ведущим, то без фамилии, то вообще между двумя строками.

Я выписал реплики отдельно и оставил возле каждой пустое место.

Группа прошла вдоль дороги, отвернула влево и вернулась тем же порядком. Верхняя держалась над нижней, нижняя её видела. В эфире дважды спросили место, один раз ответили не сразу. Больше за весь вылет ничего не произошло.

На земле ведущий сказал молодому, который ответил поздно, повторить маршрут. Тот повторил до поворота и замолчал.

– Дальше?

– Влево.

– Это я и без тебя знаю. Где ты был?

Молодой показал рукой не туда. Ведущий заставил повторить ещё раз и ушёл. Голос его я поставил в первой пустой строке.

Второй вылет был двадцать седьмого утром и тоже прошёл ровно. Теперь я различал троих. Четвёртого дежурный у станции назвал сам, когда тот попросил повторить высоту.

Маршрут был прежний. Вдоль дороги, левый разворот, обратно над площадкой. С земли получалось просто: пока машины шли прямо, верхняя лежала на чистом небе; в развороте она опускалась к дороге и на несколько мгновений сходилась с нижней. Потом пары расходились снова.

Я открыл старые записи. В четырёх заполненных сутках из семи перед возвращением стояли рядом три короткие отметки: нижняя не видит; верхней ниже; левый разворот. В двух порядок был другой. В одной стояли только время вылета и посадки.

Этого хватало, чтобы смотреть третий.

Его дали во второй половине дня. Пыль после взлёта ещё держалась над полосой, когда группа вышла к дороге. Я видел её сбоку: нижняя шла на фоне земли, верхняя – выше и чуть сзади. До первого поворота расстояние между ними не менялось.

Потом нижняя сказала, что верхнюю не видит.

Голос я уже знал. Ведущий ответил сразу:

– Верхняя, ниже. Левый.

Две команды легли одна на другую. Ведущий начал разворот, верхняя пошла за ним и одновременно стала отдавать высоту.

С земли это было видно по промежутку. Сначала между парами помещалась ещё одна машина. Потом половина. Над дорогой промежутка не осталось: верхняя прошла над нижней, выше, но на том же куске земли.

В журнале этот кусок земли не назывался. Там стояло только время и две команды ведущего. Я провёл глазами от записи к дороге и дождался, пока группа выйдет из разворота.

За дорогой нижняя доложила:

– Вижу.

Значит, верхняя там уже была видна снизу. Ей для этого не требовалось идти ниже весь разворот. Достаточно было не менять высоту до середины и отдать её после, когда дорога останется сзади.

Группа сделала ещё один проход и села.

На разборе после третьего их ведущий, старший лейтенант с обожжённой шеей, сказал вслух, что вторую строку он выполнять не будет.

Строка была та самая: если нижняя теряет верхнюю, верхняя должна снизиться.

– У нас так нельзя, – сказал он. – У нас внизу зенитки свои.

Шея у него была стянута рубцом от уха до воротника, и говорил он, не поворачивая головы. Когда обращался к командиру, разворачивался всем корпусом.

Он объяснил в три хода. Я слушал и ничего не записывал.

Первое: их участок стоит над своей артиллерией, и нижний край им поставили выше, чем нам.

– Высоты не мы назначаем, – сказал командир полка.

– Я высоты не трогаю.

Второе: если верхняя опустится к нижней, она войдёт в тот слой, где по всему, что летает, бьют с земли и не разбирают. Он сказал это без злости и добавил, что своих у них там побили в июне двоих и что второго опознали по номеру.

– Где батареи?

Ведущий показал через дорогу. Не пальцем – всей рукой, от плеча. Там, над чем верхняя прошла серединой разворота.

– Мы всегда влево ходим, – сказал он. – Если нижняя не видит, верхняя идёт ниже в левом. Как сегодня.

Вот тут его три хода сошлись с тремя отметками в журнале. Опасной была не вся строка и не весь разворот. Опасно было делать два дела разом: поворачивать и отдавать высоту над тем же местом.

Поправка помещалась в две короткие фразы: в левом развороте высоту не менять; ниже – за дорогой.

Я их не написал.

Третье у него вышло из первых двух: значит, проверять должна верхняя пара и проверять по-другому.

Командир полка спросил, что он предлагает.

– Верхняя смотрит вниз, – сказал ведущий. – Если нижняя ушла, верхняя её находит.

– А кто смотрит верхнюю?

Он ответил не сразу. Сказал, что ведомый верхней. Потом – что наземная. Командир спросил, как наземная будет смотреть над участком в сорока километрах, и ведущий начал заново.

Он предлагал честно и плохо. Опасность он увидел раньше меня и летал над ней сам. Дважды начинал заново; на третий раз остановился после слов «верхняя проверяет» и больше ничего не прибавил.

– А до решения? – спросил командир.

Ведущий снова развернулся к нему всем корпусом.

– Ниже – только после моей второй команды. Место беру на себя.

– Это не решение.

– Нет.

– До решения будете так. Ищи дальше. Срок – трое суток.

Временный порядок менял человека, который давал команду, но не место: если второе «ниже» прозвучит в левом, верхняя всё равно пройдёт над батареями.

В этот разговор я не вмешался.

Хотелось. Особенно там, где два его действия стояли рядом и их требовалось только разнести.

Мою поправку они бы взяли. Свою – нет.

Двадцать восьмого утром я ещё раз просмотрел семь заполненных суток. Четыре сочетания переписал дословно. Между «левый» и «ниже» нового слова не прибавил.

Ведущий пришёл за журналом сам. Взял его у дежурного, сел на край окопа и стал читать с первой страницы. Ко мне не обратился.

Читал он не всё. Находил «не вижу», отступал на строку вверх и искал, где была группа. Места там не было. Было время, иногда высота, иногда слово ведущего. По времени место можно восстановить, если маршрут не менялся; у них он за десять суток менялся трижды.

– Кто это писал? – спросил он.

Дежурный назвал двоих. Одного в тот день на площадке не было: ушёл с машиной за горючим. Второй стоял рядом.

– Тут почему пусто?

– Не сказали писать.

– А сам не видел?

– Видел машины. Где они – не видел.

Ведущий перелистнул ещё две страницы. Там было то же самое: слово есть, место надо угадывать.

Он спросил у тех, кто ходил в третьем вылете. Подзывал по одному и задавал один вопрос: над чем были, когда нижняя сказала, что не видит. Первый назвал дорогу. Второй – поворот дороги. Третий сказал, что смотрел вверх и земли в ту минуту не видел. Ответы не спорили друг с другом, но точки из них не получалось.

Вчера я стоял сбоку и видел точку целиком. Дорога входила под верхнюю пару, когда та уже снижалась. За дорогой нижняя сказала «вижу». Эти две строки соединяли ответы.

Я стоял в пяти шагах и молчал.

Ведущий вернулся к журналу. На обороте последней страницы провёл черту и надписал слева: «Где были». Потом велел дежурному отныне ставить место всякий раз, когда одна пара теряет другую.

– А с тем, что было, как? – спросил наземный.

– Никак. Заново смотреть.

До вечера нового вылета не дали. На первой странице осталось семь старых суток, на последней – пустая графа для следующего «не вижу».

Вечером командир полка сам подошёл ко мне и спросил, буду ли я писать про то, что его люди не выполняют указания.

Я сказал: не буду.

Я сказал, что напишу другое: что строка не подошла и что это выяснили в полку за три вылета, а не в бумаге за три месяца.

– Про батареи напишете?

– Напишу, что сказал ведущий. И что было в журнале.

– А что надо делать?

Готовые две фразы я помнил дословно.

– Этого я не напишу.

Командир посмотрел туда, где ведущий всё ещё сидел с журналом.

– Почему?

– Тогда в следующий раз проверят мою строку. А надо – его.

Командир промолчал. До машины он меня проводил, чего утром не делал.

* * *

В штаб армии меня вызвали девятого августа, и там всё оказалось не так, как я себе представлял. Я думал, что решение принимает один человек и что этот человек будет либо на моей стороне, либо против. Решение принимали четверо, и ни один из них не был ни на моей стороне, ни против: каждый был на своей.

Сидели в бывшей школе, в классе с выбитыми окнами, забитыми фанерой, и на стене там осталась таблица умножения.

Было душно. Фанера не пропускала воздуха и пропускала звук, и все три дня со двора слышно было, как заводят и глушат машину, и как кто-то на ней ругается.

Бумага к вечеру становилась влажной, и карандаш по ней шёл рвано.

Отдел боевой подготовки согласовал в четвёртом варианте и вычеркнул всё, что относилось к матчасти.

– Это не по нашей части, – сказал капитан, который вёл документ. – Я вам подпишу, а спросят с меня. И я на это не пойду.

Он сказал это, не повышая голоса, и я на четвёртой фразе перестал спорить.

Человек передо мной не отбивался от работы. Он отказывался отвечать за то, чего не мог проверить, – и требовал этого от других я сам, все эти месяцы, в каждом листе.

Инженерно-авиационная служба взяла вычеркнутое, переписала своими словами и вернула отдельным приложением, и в этом приложении не уцелело ни одной моей фразы, а осталось всё моё содержание.

Левшин сидел там же и раскладывал бумаги на три стопки, и на третий час я понял, что делает он не бумажную работу, а ту, которую я делал плохо все эти месяцы.

Он разводил не листы. Он разводил, кто за что отвечает: тактика – одному, эксплуатация – другому, обучение – третьему, и никто из троих не мог спрятаться за двумя остальными.

Третьим был подполковник из оперативного, и с ним вышло тяжелее всего, потому что возражал он не по существу.

Он прочёл проект и спросил, где тут про взаимодействие с наземными войсками.

Про взаимодействие там не говорилось вовсе, и говориться не могло: указания были о том, как истребительная группа держит строй и что делает при потере взаимной видимости.

– Значит, неполно, – сказал он.

Я объяснял минут пять и по лицу его видел, что он меня слушает и не слышит, потому что слушает не меня, а то, как это прочтётся, когда бумагу принесут ему на подпись рядом с четырьмя другими.

Выручил Левшин, и выручил способом, которого я тогда не понял и потом долго стыдился, что не понял.

Он не стал спорить. Он взял чистый лист, написал наверху: «Настоящие указания вопросов взаимодействия с наземными войсками не рассматривают», – и положил перед подполковником.

Тот прочёл, подумал и подписал.

Четвёртым был сам командующий, и видел я его одиннадцать минут.

При нас он не читал. Спросил коротко и по порядку: сколько частей это проверяло, сколько времени и что было, когда не сработало.

На первые два я ответил числами. На третьем запнулся, потому что честный ответ был «человек погиб», а ряда случаев, который можно доложить числом, за этим не стояло.

– Договаривайте.

Я договорил.

Он посмотрел на Левшина, потом на меня.

– Вот это и оставьте в тексте. Остальное можно сократить.

Руднев приехал из Горького на два дня и оба просидел с инженерной службой. На второй вечер сказал мне только: теперь по этой бумаге можно спросить; раньше было нельзя. Из приложения он вычеркнул три мои строки: все три говорили о выводах вместо наблюдений.

– Кто наблюдал – тот и записан, – сказал Руднев, не поднимая головы от бумаги. – А выводить будет тот, кто за вывод отвечает. Это не вы.

Голос был тот самый, что в сорок втором, и слова почти те же.

Спорить я не стал. Утвердили одиннадцатого августа, за подписью командующего армией, и назывались они временными указаниями по действиям истребительных групп в составе армии.

В пределах армии. Не выше. Никто и не собирался выше: наверху к тому времени собирали своё, и наше туда пошло бы одной строкой в общем донесении.

На обложке стояло: разработаны отделом боевой подготовки штаба армии.

Выше названия стоял гриф, и по этому грифу приложение с фамилиями и датами полагалось держать в штабе части и на руки не давать.

Моей фамилии на обложке не было.

Увидев обложку, я простоял над ней дольше, чем следовало, и всё искал глазами то место, куда с сорок второго года смотрел первым делом, – откуда взято и чья фамилия там стоит.

А потом я открыл приложение.

В приложении, мелким шрифтом, шли основания: откуда взято, кем и когда наблюдалось. Первым стоял октябрь сорок второго и фамилия Горелова – за девятый пункт, тот самый, который он написал и за который я потом отвечал.

Я прочёл эту строку несколько раз подряд. Считал машинально и сбился на пятом.

Дальше шли Ерохин – дважды, за поправку и за две строки, – Гришин за двух наблюдателей с промежутком, Лунин за право техника не выпустить машину и за журнальные графы. Стояли и те, кого я не вписывал: капитан из отдела боевой подготовки, чью формулировку взяли целиком, и старший инженер дивизии, чьё донесение легло в основу. Всего в приложении было двадцать девять оснований и девятнадцать фамилий.

Моей среди них тоже не было.

Я пересчитал дважды.

Восьмая фамилия в списке была мне незнакома совсем, и я спросил, чья она, и мне ответили, что человек этот погиб в апреле под Обоянью, а строка его пришла с донесением, которое до нас шло три месяца. Никто в комнате на этом не задержался, и я тоже не задержался, и только вечером понял, что за три дня в этой комнате мёртвых упомянули четырежды и голоса при этом ни разу не понизили. Отдельной строкой в конце приложения стояло, что указания вводятся в действие временно и подлежат уточнению по опыту применения, и что предложения по уточнению представляются в отдел боевой подготовки.

Строку эту вписал не я. Левшин, который её вписал, ничего мне про это не сказал.

* * *

Двенадцатого меня вызвали ещё раз, и на этот раз в комнате был человек, которого я до тех пор не видел. Он был старше меня лет на пятнадцать, в лётном, с двумя орденами, и разговаривал он не как штабной.

Он не читал мою бумагу и сразу это сказал: пока некогда.

Спросил о трёх вещах.

Первая: сколько часов у меня на новой машине. Я ответил честно: мало, и назвал число.

Вторая: летал ли я после апреля. Я сказал: один раз, двенадцатого июля, наблюдателем.

Третья: почему меня сняли с ведущих в декабре сорок второго.

Я рассказал. Рассказывал минуты три и ничего не смягчил.

Он выслушал и сказал, что это хорошо, что я не смягчил, потому что он уже знает и проверял он не факты.

Потом объяснил, зачем звал.

Инспектору по технике пилотирования полагается ездить по частям и смотреть, как летают.

Людей у него на это нет. Совсем.

– Скоро пойдём вперёд, – сказал он. – Куда и когда, я вам не скажу и сам толком не знаю. Но людей мне надо было вчера.

Ему нужен был человек, который умеет смотреть и записывать и который при этом не приведёт с собой в чужой полк своё мнение раньше, чем посмотрит.

Ещё до этих его слов я знал другое.

Из того полка утром пришла сводка. В ней стояло, что двадцать девятого июля они потеряли одного.

В графе «обстоятельства» стояло: «левый разворот со снижением».

Строкой ниже: «огонь с земли».

Слова «свои» в сводке не было.

Сводку я прочёл за час до того, как меня вызвали.

– Мне сказали, вы не вмешались там, где могли, – сказал он. – В полку у дороги.

Я сказал, что мне и вмешиваться было не во что.

– Вот за это и берут.

Поправлять его я не стал.

Он записал мою фамилию и спросил, есть ли у меня вещи.

Он спросил ещё, умею ли я молчать не только при чужих, но и при своих.

Я сказал, что учился этому полтора года и что выучился плохо.

– Плохо – это лучше, чем никак, – сказал он.

Потом спросил про звание и, услышав, сказал, что старший лейтенант в чужом полку – это плохо: с ним разговаривают через раз.

Обещать ничего не стал. Сказал: до сентября посмотрим.

Прикомандировали меня к нему приказом на одно задание. Не в должность.

Должности мне не дали, и он сам это сказал сразу, чтобы я не строил себе лишнего.

– Задание одно. Как отработаете, вернётесь туда, откуда взяли.

Я спросил, куда именно.

– Куда пошлют, – сказал он. – Мне про это знать рано, а вам тем более.

* * *

После июльской потери сводка из того полка пришла ещё дважды. В обеих я сперва искал фамилию ведущего с обожжённой шеей.

Его фамилия не появилась ни в одной, и это ничего не значило: в сводке стоят потери, а не живые.

Двадцать третьего августа объявили, что взят Харьков.

И что этим дело здесь кончено.

На площадке при штабе в тот день стреляли в воздух.

Стреляли долго. Никто никого не останавливал.

Я считал, сколько это тянется. Досчитал до четырёх минут и бросил.

Считать в тот день было нечего. Впервые за полтора месяца.

Про нашу бумагу в тот день не прозвучало ни слова.

Гришину я написал ещё двенадцатого, в тот вечер, когда меня прикомандировали. Написал коротко, потому что длинно было не о чем.

Написал, что бумага утверждена, что фамилий на обложке нет ни одной, а в приложении есть девятнадцать, и перечислил, за что стоит каждый из его людей. Про Горелова написал первым и отдельной строкой, и переписывал эту строку трижды, пока в ней не осталось ничего, кроме даты, номера пункта и фамилии.

Про то, что моей фамилии нет ни там, ни там, я не написал ни слова. Он и без меня это увидит.

Ответ пришёл через одиннадцать дней, то есть в этот самый день, двадцать третьего, к вечеру, когда на площадке уже отстрелялись.

В ответе было три строки.

Что бумагу они получили и что по ней ходят с двадцатого.

Что Гуськов летает.

Что за девятый пункт спасибо, но благодарить надо не его.

Больше он про это не написал ни в тот раз, ни после, и я до конца войны не узнал, читал ли он приложение сам или ему прочли. Письмо я сложил вчетверо и положил в тот же карман, где лежал карандаш.

Машина за мной пришла двадцать четвёртого, в шесть утра.

Полуторка с брезентовым верхом, и в кузове уже лежали чужие ящики и стоял бидон, который всю дорогу подтекал.

Ехали на запад.

К вечеру пошли места, где всё стояло вверх дном второй месяц.

Дорога была занята. Мы больше стояли, чем ехали.

Один раз простояли час двадцать. Пропускали танки.

Шли они долго и не спеша. Пехота шла обочиной и в пыли.

Никто на нас не смотрел. Мы шли в ту же сторону и не за тем.

Инспектор ехал в кабине и всю дорогу читал.

На каждой остановке он выходил и разминал левую ногу, и делал это молча.

Про ногу мне потом сказал шофёр. Сорок первый год, Смоленск.

Со мной он об этом не заговорил, и я не спросил.

На одной из остановок он вышел, обошёл машину и сказал мне через борт одну вещь.

– Там впереди река.

Я ответил, что знаю.

– Ничего вы не знаете, – сказал он тем же ровным голосом, глядя мимо меня. – И я не знаю. Никто пока не знает.

Он забрался обратно, и мы поехали дальше.

Я всю ночь сидел в кузове на чужих ящиках.

В кармане у меня лежал карандаш Гуськова, который я так и не отдал.