Текст книги "Не мирный атом (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Глава 3
Доклад

9 утра. 30 августа.

Поскрёбышев положил её ровно по центру, на расстоянии ладони от края, как клал всегда, когда документ был от Берии: не сбоку, не в стопке, а отдельно, чтобы было видно сразу. Папка была тонкая, кожаная, тёмно-коричневая, с тиснёным номером в углу и пометкой от руки, почерком Берии, мелким и разборчивым: «Достоверно. Три источника.»

Поскрёбышев не приходил объяснять. Он не объяснял никогда. Он клал и уходил, и в этом «клал и уходил» содержалась вся информация, которая была нужна: документ важный, документ от Берии, документ не терпит. Берия лично не приехал, значит, не тот уровень срочности, при котором приезжают. Но три источника, это много. Обычно Берия писал «подтверждено» или «проверяется». «Три источника» означало, что информация пересеклась из трёх независимых каналов и что Берия счёл нужным это подчеркнуть.

Волков взял папку и раскрыл стоя. Привычка, от которой не отказывался, стоя думалось яснее, и спина, которая с утра ныла от дивана (он опять заснул в кабинете, не дойдя до спальни), выпрямлялась сама, когда в руках была бумага.

Шесть листов. Машинопись, межстрочный интервал полтора, печать секретариата НКВД в правом верхнем углу. Дата составления: двадцать девятое августа сорок третьего года. Источники: «Доктор» (Берлин), «Аптекарь» (Стокгольм, со слов берлинского контакта), перехват шифропереписки полицейского управления Берлина.

Сталин начал читать.

Девятнадцатого августа в рейхсканцелярии в Берлине произошёл взрыв во время рабочего совещания под председательством канцлера Бека. Взрывное устройство мощностью около трёх килограммов в тротиловом эквиваленте было размещено в портфеле, оставленном у стола одним из участников совещания – полковником Хальдерсбургом, прикомандированным к канцелярии по линии ветеранского управления. Хальдерсбург покончил с собой после взрыва, приняв цианид.

В результате взрыва погибли начальник штаба канцлера генерал-майор фон Тресков и министр экономики Шахт. Генерал Гальдер ранен тяжело, но жив, проходит лечение. Канцлер Бек ранен – правое плечо и правое ухо – госпитализирован, к двадцать восьмому августа вернулся к исполнению обязанностей. Генерал Кейтель не пострадал – покинул зал заседаний незадолго до взрыва.

Расследование проведено начальником охраны канцелярии полковником фон Бойнебургом. По результатам установлено: заговор организован группой из четырёх офицеров и одного гражданского лица. Организатор – полковник Эрхард, погиб при штурме усадьбы в пригороде Потсдама. Финансирование – промышленник Бруннер, покончил с собой. Полковник Шарфе, ответственный за внешние связи и подготовку, арестован в Гамбурге при попытке бежать в Швецию. Взрывное устройство собрано на основе британского карандашного детонатора, похищенного с трофейного склада через офицера интендантской службы (арестован). Внедрение Хальдерсбурга в канцелярию обеспечено бывшим сотрудником СС, перешедшим на гражданскую службу, действовавшим за денежное вознаграждение. Связь с нацистским подпольем или иными государственными структурами Германии не установлена.

Мотивы заговорщиков, по данным источника «Доктор»: карьерные и аппаратные. Все участники – офицеры, обойдённые при формировании правительства Бека, считавшие курс канцлера проигрышным. Политической программы у группы не было. План действий после устранения Бека – обращение по радио от имени «Совета национального спасения», расчёт на поддержку генералитета. Поддержки не имели.

Информация в прессе не появилась. Официальная версия: авария газовой магистрали. Население Берлина осведомлено через слухи, масштаб которых ограничен.

Сталин дочитал. Перевернул последний лист, проверил: чистый. Шесть листов, ни одним больше. Берия умел писать коротко, когда хотел, чтобы запомнили каждое слово. Закрыл папку. Сел.

За окном стояли сосны – те же, что стояли здесь семь лет назад, когда он впервые приехал в Кунцево в теле, к которому привыкал месяцами. Сосны с тех пор не изменились. Всё остальное изменилось.

Волков думал.

Не о Беке. Бек жив, ранен, вернулся к работе, и это означало, что на Восточном фронте ничего не изменится в ближайшие месяцы: тот же Гальдер, та же гибкая оборона, те же фланги, заткнутые прежде, чем в них успеваешь войти. Бек за столом означал одну войну. Бек в гробу означал бы другую, и Волков предпочитал эту, потому что к этой войне он привык, как привыкают к сопернику, чьи ходы научился предсказывать.

Он думал о другом.

В той войне, которую он помнил – которая с каждым годом становилась менее отчётливой, как сон, который не записал утром, – двадцатого июля сорок четвёртого полковник Клаус фон Штауффенберг поставил портфель с бомбой под дубовый стол в «Волчьем логове». Ставке Гитлера в Восточной Пруссии. Портфель с пластитом и британским карандашным взрывателем – тем же типом, что нашли здесь, в берлинском деле. Бомба взорвалась. Гитлер выжил: кто-то сдвинул портфель за массивную ножку стола, и дуб отвёл ударную волну. Четверо погибли, двадцать ранены. Штауффенберга расстреляли в ту же ночь, во дворе на Бендлерштрассе.

На Бендлерштрассе. Волков остановился на этом слове. Штауффенберга расстреляли во дворе того самого здания, в котором Бойнебург сейчас ведёт расследование, сидит за столом, ведёт допросы и разбирает улики. Тот же адрес. Другая история. Те же стены.

Там заговор был широким: генералы, дипломаты, чиновники, священники, бывшие послы. Сеть, пронизавшая аппарат. Годы подготовки, сотни причастных, выходы на командующих группами армий. И провалился. Здесь пятеро. Без сети, без генералов, без программы. Переворот на салфетке. И начальник штаба мёртв, и министр экономики мёртв, и канцлер неделю лежал в госпитале.

Разница не в масштабе. Разница в том, чему это учит.

Сотни не справились. Пятеро почти справились. Потому что сотни, это сотни точек утечки, сотни ртов, сотни шансов на предательство. А пятеро это тишина. Пятеро помещаются за одним столом и не оставляют следов, пока не нажмут кнопку.

Волков знал эту арифметику. Он читал о ней в учебниках, которых здесь не существовало, и видел, как она работает, с обеих сторон. Двадцатое июля провалилось, потому что было слишком большим. Девятнадцатое августа почти удалось, потому что было слишком маленьким, чтобы его заметили.

Бека спас Бойнебург. Один человек, стоявший рядом, который умел считать минуты и считать взгляды. Случайность, помноженная на профессионализм. В обоих случаях, там и здесь, случайность.

Волков не полагался на случайности.

Он снял трубку и набрал четыре цифры, прямая линия, без коммутатора.

– Власик.

Голос мгновенный, без задержки. Власик снимал трубку до второго гудка в любое время суток. Это была не привычка, а функция. Волков ценил его за это так, как ценят инструмент, который не ломается: спокойно, без благодарности, с пониманием того, что сломаться он может в любой день.

– Проверку личного состава охраны. Всех. До послезавтра.

Пауза в секунду. Не вопросительная. Власик калибровал: «всех», не выборочно, «до послезавтра», двое суток, значит, не спать.

– Слушаюсь.

Сталин положил трубку.

Не паранойя. Арифметика. Если Бека достали пятеро, формула работает. Детали меняются, формула нет. Она работала двадцатого июля в «Волчьем логове», в учебнике, которого здесь нет. Она работала девятнадцатого августа в рейхсканцелярии, в газете, которая об этом не напишет. Она будет работать в любом кабинете, в любом коридоре, в любом здании, где один человек решает за страну, а другой решает, что этот человек решает неправильно.

В учебнике, который Волков помнил, Сталин умер в марте пятьдесят третьего. На полу, у дивана, от инсульта. Охрана не входила до утра, потому что боялась войти без вызова. Нашли его двенадцать часов спустя. Это тоже была формула, только вывернутая: не пятеро решительных с бомбой, а пятеро испуганных за дверью. Результат тот же. Человек на полу. Один.

Волков отодвинул папку Берии на край стола. Взял следующую.

Каганович: пропускная способность узла Знаменка – Кировоград. Четыре страницы с таблицами, три приложения, мелкий шрифт. Волков надел очки, без них мелкий шрифт уплывал, и это было новое, появившееся за последний год, знак того, что телу, в котором он жил, шестьдесят три года и что годы эти считаются независимо от того, кто внутри.

Первая страница. Тонно-километры, суточная пропускная способность, дефицит подвижного состава. Каганович считал так, как другие люди считают деньги: жадно, точно и с тем безошибочным пониманием дефицита, которое даётся только тем, кто вырос в бедности. Узел тянул на шестьдесят процентов. Нужны два обходных кольца и восемьсот метров запасного пути. Если не к октябрю, наступление задержится на три недели. Три недели, и ноябрь. Ноябрь, грязь. В грязь танки не ходят.

Волков прочитал первую страницу. Вторую. Третью. Четвёртую. На полях четвёртой, рядом с кагановичевским «800 м зап. пути», поставил галочку и написал: «Срок – 15.10. Доложить лично.»

Положил карандаш. Закрыл папку. Потянулся к следующей, Молотов, финский вопрос, еженедельная сводка, – но не открыл. Сидел, глядя в окно.

За окном Кунцево темнело. Август кончался, и здесь, и в Берлине, где Бек сидел в кабинете с перевязанным плечом и читал ту же сводку по Кривому Рогу, только с другой стороны фронта. Два человека в двух кабинетах, разделённых линией фронта и полутора тысячами километров, и оба живы не потому, что заслужили, а потому что повезло: одному с Бойнебургом, другому с тем, что пятеро пока не постучали в дверь.

Глава 4
Просьба

Письмо Черчилля пришло третьего сентября, с утренней дипломатической почтой, через посольство в Москве, в конверте с сургучной печатью и грифом «лично». Поскрёбышев принёс его в Кунцево к девяти, вместе с папкой Василевского по фронтам и кагановичевской запиской по узловым станциям, и положил конверт сверху, потому что дипломатическая почта шла первой.

Волков вскрыл его стоя. Привычка.

Бумага сказала о письме раньше текста. Не бланк Форин-офис, не бланк Кабинета, а кремовый лист без герба, с водяным знаком фабрики Smythson, той, что держит лавку на Бонд-стрит и поставляет писчую бумагу тем, кому есть что не доверять архиву. Черчилль писал не от Британии. Черчилль писал от себя, мимо канцелярий, мимо протоколов, мимо клерков, которые через двадцать лет разложат его наследие по папкам. Письмо, которого не должно остаться в деле.

Суть занимала три абзаца из семи. Четыре были Черчиллем: периоды, реверансы, цитата из Мальборо, «наше общее бремя» и «жертвы, которые связывают народы крепче договоров». Волков пропустил риторику и дошёл до дела.

Кент. Плацдарм. Немецкие дивизии на английской земле, семнадцать месяцев. Население южных графств эвакуировано. Заводы Бирмингема и Ковентри в три смены, но каждый снаряд по Кенту – это снаряд, не ушедший в Бирму, где японцы давят, а американцы заняты своим океаном. Британия одна на двух фронтах, и силы конечны.

Просьба была без слова «просьба». Черчилль предлагал «согласовать усилия на решающем этапе»: ускорить удар на Восточном фронте так, чтобы Берлин начал снимать дивизии с Запада, ослабив хватку на Кенте. Он не просил наступать ради Англии. Он объяснял, почему наступать сейчас – в общих интересах. Если Кент падёт, Бек высвободит пятнадцать дивизий, и через три месяца они встанут напротив Конева.

А в седьмом абзаце, последнем, между прощальной любезностью и подписью, стояла фраза, ради которой, понял Волков, и было написано всё остальное.

«Полагаю также, что наши учёные коллеги нашли бы предмет для разговора, более насущный, чем обмен любезностями, – и что время для такого разговора скорее уходит, чем приходит.»

Учёные коллеги. Предмет для разговора. Время уходит.

Волков сел. Положил листки на стол, кремовой бумагой вверх.

Криппс в январе торговал радар за обломки немецкой ракеты. Это была сделка про железо: станция за станцию, технология за технологию, обе стороны знали цену и обе платили. То, что писал Черчилль теперь, было не про железо. «Учёные коллеги» на бумаге Smythson, без герба, мимо архива, – это про то, чего нет ни в одном договоре и не будет. Англичане знали про немецкий уран – или думали, что знают. И прощупывали, знает ли Москва. И давали понять, что у них самих есть чем разговаривать.

Tube Alloys. Слово из учебника всплыло само, как всплывает фамилия, которую не вспоминал годами. Британская программа. Та, что потом растворилась в американской, в Манхэттене, и Британия, начавшая первой, кончила младшим партнёром, выпрошенным к чужому столу. Этого они про себя ещё не знали. Они думали, что у них в руках козырь. А в руках был билет в один конец, и они предлагали Москве в нём место.

Он не возьмёт. Но то, что предложили, надо запомнить отдельно. Курчатов пустил реактор пятнадцатого мая. Об этом не знал никто, кроме тех, кому положено, и Волков собирался держать это так как можно дольше. Если англичане прощупывают – значит, у них тоже что-то идёт, и идёт достаточно, чтобы об этом заговорил Черчилль, человек, который попусту слов не тратит. Это была не просьба про Кент. Это было два письма в одном конверте, и Кент был громким, чтобы за ним не расслышали тихого.

Волков взял карандаш. Не писать. Думать. Карандаш в руке успокаивал.

Снял трубку.

– Молотова.

Ждал полторы минуты. Молотов брал на третьем гудке, но в этот раз задержался – был на совещании.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Письмо Черчилля получили?

– Копию шифровкой утром. Читал.

– Приезжайте. Не по телефону.

Молотов приехал в полдень. Снял пальто, повесил на спинку стула – и зимой, и летом он раздевался не сразу, входил в комнату как был, и только убедившись, что разговор долгий, устраивался. Сегодня устроился. Достал блокнот, не открыл, положил на колено обложкой вверх.

– Что отвечаем, – сказал Волков. Не вопрос.

– Я думал об этом по дороге. – Молотов снял пенсне, протёр стёклышко платком, надел обратно, по одной дужке. Жест, за которым он прятал паузу, нужную, чтобы выложить готовое, а не сырое. – Отвечать надо. И отвечать обстоятельно.

– Обстоятельно.

– Черчилль написал лично. Не нотой, не через Идена, не через Майского официально – лично, на частной бумаге. Это сигнал: он хочет разговора, который ни к чему его не обязывает и ни к чему не обязывает нас, но который остаётся между двумя людьми. Если мы ответим формальной отпиской, мы закроем этот канал. А канал, который открывается лично и без свидетелей, в нашем положении дороже, чем кажется.

– Дороже чего.

– Дороже одного наступления, которое мы и так проведём в свой срок. – Молотов говорил ровно, не настаивая, как человек, выкладывающий аргумент, а не давящий им. – Война кончится. Не завтра, но кончится. И когда она кончится, нам сидеть за столом с теми же англичанами и делить ту же Европу. То, как мы разговариваем с Черчиллем сейчас, определит, как он будет разговаривать с нами тогда. Сухая отписка сегодня – это лишний год торга после войны.

Волков слушал. Молотов был прав в своей плоскости. В плоскости, где война – это пролог к миру, а мир – это стол, за которым считают не дивизии, а годы и границы. Молотов всю жизнь сидел за такими столами и считал в них лучше всех, кого Волков знал.

– Дальше, – сказал Волков.

– Дальше так. Мы благодарим за доверительность тона. Мы соглашаемся, что координация в интересах обеих сторон. Мы не обещаем сдвинуть сроки – но и не отказываем прямо, мы говорим, что наши штабы изучат, как операции на советско-германском фронте могут учесть обстановку на западе. «Изучат». Это ни к чему не обязывает и оставляет дверь приоткрытой. Черчилль прочитает это как «возможно» и не закроет канал.

– А он сдвинет ради этого «возможно» хоть одну дивизию из Кента?

– Нет, – сказал Молотов. – Но и не закроет канал.

– Вот.

Волков встал, прошёл к окну. Сосны стояли неподвижно, серые на сером. Он стоял спиной к Молотову и думал, и Молотов ждал, не торопя, потому что знал: когда первое предложение, принесённое в этот кабинет, разбирают молча, его обычно переделывают, и переделанное точнее.

– Вячеслав Михайлович. Давайте посчитаем, что у нас на руках. Кент держит на себе пятнадцать немецких дивизий. Семнадцать месяцев держит. Без единого нашего солдата, без единого нашего снаряда. Англичане платят за это своей кровью, и нам это не стоит ничего. Ноль. Каждый день, пока идёт кентская мясорубка, наш фронт легче ровно на эти пятнадцать дивизий, и платят за облегчение не мы.

– Это я понимаю, – сказал Молотов.

– Теперь смотрите, чего просит Черчилль. Он просит, чтобы мы ускорились. Ускориться – значит ударить в сентябре, а не в октябре. А в сентябре Конев не готов: некомплект по артиллерии двадцать процентов, по транспорту тридцать, Каганович только разводит составы через Знаменку. Ударить в сентябре – это бросить в бой корпуса, не закончившие сосредоточение. Это лишние тысячи в графе «убитые». Наши тысячи. Ради чего?

– Ради того, чтобы Бек снял дивизии с Кента.

– Бек не снимет дивизии с Кента.

Молотов поднял глаза.

– Уверены?

– Два года перехватов, донесений, аналитики. – Волков отвернулся от окна. – Бек не бросает начатого. Бросить Кент – признать ошибку. А после Хальдерсбурга ошибки ему не простят, он это знает лучше нас. Он будет держать Кент, пока держится, даже когда держать уже нет смысла. Так что мы ударим раньше, потеряем своих, а он не снимет ничего, потому что не может себе позволить. Мы заплатим за движение, а движения не будет.

Молотов молчал. Это было не согласие – он взвешивал. Потом сказал:

– Допустим. Военная часть – ваша, спорить не буду. Но я говорил не про военную часть. Я говорил про канал. Можно отказать в сроках и при этом не захлопнуть дверь. Одно другому не мешает.

– Мешает, – сказал Волков. – Вот в чём вы не правы.

Он подошёл к столу, но не сел. Положил ладонь на кремовые листки.

– Если мы ответим обстоятельно, как вы предлагаете, Черчилль прочитает в этом не вежливость. Он прочитает в этом нужду. Что нам важен его канал. Что мы держимся за разговор. А держится за разговор тот, кому он нужнее. И тогда в следующем письме он попросит больше, потому что увидел, что мы откликаемся на тон. Сегодня – ускорить наступление. В следующий раз – что-нибудь, что нам уже будет дорого отдавать. Черчилль торговец. Торговцу нельзя показывать, что тебе нужна лавка. Как только покажешь – цена пойдёт вверх.

– А пустота, по-вашему, цену держит?

– Пустота говорит: мы воюем по своему расписанию и в чужих письмах сверяемся только с собственными часами. Это не оскорбление. Это позиция. Черчилль умный, он позицию уважает больше, чем уступчивость. Он напишет ещё раз, жёстче, помянет мартовское соглашение о координации. Мы ответим так же ровно. И на третье письмо ответим. И к четвёртому он поймёт окончательно: Москва не торгуется тоном. Москва воюет, а после войны сядет за стол и будет считать дивизии, которые к тому времени будут стоять, где будут стоять. Вот что определит разговор после войны, Вячеслав Михайлович. Не вежливость письма. Карта.

Молотов снял пенсне. Подержал в руке, не протирая. Спорить дальше значило спорить о тоне, а тон в этом кабинете решал не он, – и он это видел.

– Запишу как скажете, – проговорил он. – Но один пункт я бы всё-таки оставил.

– Какой.

– Последний абзац. Про учёных коллег. – Молотов надел пенсне. – Вы заметили?

– Заметил.

– На пустоту он его не вставил бы. Это отдельное, спрятанное под Кент. И если мы на Кент ответим пустотой, а это пропустим вовсе, Черчилль поймёт, что мы либо не читали, либо читали и испугались. Оба прочтения плохие.

Волков посмотрел на него. Молотов попал туда же, где Волков застрял сам, перечитывая седьмой абзац.

– И что вы предлагаете.

– Ничего конкретного. – Молотов чуть улыбнулся, одними губами, без глаз. – В том и искусство. Одна фраза, такая же закрытая, как у него. Что-нибудь вроде: «Что до прочего, упомянутого в Вашем письме, – мы внимательны к нему не менее Вашего.» И всё. Он поймёт, что мы прочитали. Он не поймёт, что мы знаем. И не поймёт, есть ли у нас что отвечать. Пусть гадает.

Это было хорошо. Это было по-молотовски: ничего не сказать так, чтобы было сказано ровно столько, сколько нужно, и ни словом больше. Чем кончится Tube Alloys и что Курчатов пустил реактор, Волков отдавать не собирался – ни в словах, ни даже признанием, что услышал вопрос. Но фраза Молотова не отдавала ничего. Она только показывала Черчиллю, что письмо дошло целиком, оба его слоя, громкий и тихий, – и что Москва не вздрогнула ни от одного.

– Вставьте, – сказал Волков. – Слово в слово, как вы сейчас сказали. И больше ничего по этой части.

– А по Кенту?

– По Кенту – пустота. Благодарим за обмен мнениями. Наступательные операции планируются и осуществляются исходя из оперативной необходимости и готовности войск. Координация остаётся предметом наших общих усилий. Точка.

Молотов записал. Перечитал про себя, шевеля губами на последней строке, – проверял, как звучит. Кивнул.

– Он ждёт другого, – сказал он, закрывая блокнот.

– Пусть ждёт.

Молотов застегнул верхнюю пуговицу пальто – и зимой, и летом верхнюю – кивнул и вышел. Шаги затихли в коридоре, входная дверь хлопнула, машина зашуршала по гравию.

Волков остался один с двумя письмами в одном конверте.

Громкое он отбил пустотой и не сомневался в этом. Тихое оставил Молотову, одной закрытой фразой, и тоже не сомневался. Но тихое не уходило. «Время уходит, а не приходит» – Черчилль попусту слов не тратил. Если англичане заговорили про уран на частной бумаге, значит, у них горит. А если горит у них, то у бековских физиков может гореть сильнее, и Берия об этом молчал не оттого, что нечего сказать, а оттого, что сказать было нечего: разведка про немецкий уран не знала почти ничего, и это «почти ничего» было самой опасной строкой во всех сводках – её нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть.

Реактор пустили пятнадцатого мая. От реактора до бомбы – годы, заводы, тысячи людей и плутоний, которого ещё нет ни грамма. Курчатов называл сорок пятый, и называл с оговоркой, а оговорки в таких делах всегда чужие. В той жизни, по учебнику, первая бомба будет в сорок девятом, на четыре года позже американской, и эти четыре года страна простоит под чужим прицелом, делая вид, что прицела нет. Здесь у него фора: реактор раньше на три года. Но фора – это не победа. Фора – это шанс не отстать, и шанс этот таял с каждым письмом на бумаге без герба.

Он отодвинул кремовые листки и открыл папку Василевского. Коневский доклад лежал третьим, под югом и центром. До полной готовности – четырнадцать дней.

Волков взял карандаш, поставил галочку на полях, рядом с цифрой «14». Четырнадцать дней. Октябрь. Его октябрь, не черчиллевский.

На дне папки лежала записка Кагановича: пропускная способность узла Великие Луки – Невель, шесть страниц с таблицами. Он начал читать первую страницу. Числа были мелкие, таблицы тесные, и он надел очки, и читал их так, как другие читают прозу – не по строкам, а по смыслу, и смысл был: ещё не готово, но будет.

И поверх этого смысла, отдельной строкой, которую никакая таблица не покрывала, стояло то, что осталось от седьмого абзаца. Не «когда будет готов узел». А «когда будет готова бомба». И на этот вопрос ни у Кагановича, ни у Василевского, ни у кого в этих папках ответа не было. Ответ был только у Курчатова, на Урале, в распадке между двумя увалами, и Волков знал, что в ближайший месяц придётся лететь туда снова.