Текст книги "Не мирный атом (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Пробуждение 11. Не мирный атом.

Глава 1
Перехват

Капитан Зотов из отдела радиоразведки штаба Южного фронта заступил на дежурство в двадцать два ноль ноль девятнадцатого августа и в первые четыре часа не зафиксировал ничего, что отличалось бы от обычной ночной картины.

Немецкий фронтовой радиообмен шёл штатно. Кривороженский участок: семнадцать зафиксированных сеансов за ночь, все на известных частотах, позывные подтверждены. Шестьдесят седьмая пехотная вызывала корпусной штаб дважды, в двадцать три двенадцать и в ноль сорок, оба раза открытым шифром второй категории, снабжение, ничего оперативного. Девятая танковая молчала, что было нормально для ночи: танкисты ночью не воюют и не разговаривают.

В два часа пятнадцать минут оператор станции «Б-4», развёрнутой под Пятихатками, доложил аномалию. Берлинский штабной узел, позывной «Берта-семь», устойчивый с апреля, прекратил работу. Частота молчала. Зотов попросил подтверждение с двух других постов. Пост в Александрии подтвердил: «Берта-семь» молчит с два ноль восемь. Пост у Кременчуга: то же.

Зотов записал время: 02:08. Отметил в журнале: «Берлинский штабной узел – прекращение работы. Причина не установлена. Наблюдение продолжается.»

Штабные узлы не замолкают без причины. Техническая авария, возможно, но у немцев резервные частоты выходят в эфир через семь-двенадцать минут, это Зотов знал по опыту: за полтора года он слышал три аварии на «Берте», и каждый раз запасной передатчик включался быстро. На этот раз прошло двадцать минут. Тридцать. Час.

В три часа десять минут «Берта-семь» ожила, но на другой частоте и с изменёнными позывными. Новый позывной: «Дора-три». Характер передачи тот же, почерк радиста знакомый, но шифр первой категории, не второй. Первая категория означала оперативную срочность.

Зотов разбудил начальника отдела майора Кудрявцева.

Кудрявцев пришёл через пятнадцать минут, небритый, в наброшенной поверх нательной рубашки шинели. Сел за стол Зотова, прочитал журнал, прочитал ленты.

– Фронтовые?

– Штатно. Ни одного изменения. Шестьдесят седьмая на месте, Девятая танковая молчит по графику.

– Потсдам?

– Потсдам интересный.

Зотов положил перед ним вторую ленту. Пост в Александрии, который слушал не только фронтовые, но и тыловые частоты, поймал в три часа двадцать короткий обмен на железнодорожной волне берлинского узла. Диспетчер станции Целендорф запрашивал разрешение на внеплановый пропуск тяжёлого состава. Пеленг: район Потсдама. Тяжёлый состав на внеплановом пропуске ночью означал одно из двух: либо боеприпасы, либо технику. Боеприпасы идут на фронт. Техника может идти куда угодно.

– Агентура?

– Нет. Связь с берлинским источником по графику послезавтра. Внеочередной запрос не санкционирован.

Кудрявцев помолчал. Потом взял чистый лист и стал писать.

Утренний доклад начальника разведки фронта генерал-майора Ремизова командующему Кирпоносу содержал сводку по всем участкам. Кривой Рог занимал первые две страницы: расположение немецких частей, переброски последних суток, свежие данные аэрофотосъёмки. Стандартная работа. Берлинская аномалия стояла на странице четвёртой, в разделе «Тыловые районы противника», третьим пунктом из пяти.

Ремизов доложил устно: ночью берлинский штабной узел противника прекратил работу на четыре часа, затем возобновил с изменёнными позывными и повышенной категорией шифрования. Одновременно зафиксировано перемещение тяжёлой техники по железной дороге в районе Потсдама, характер и объём не установлены. Берлинская полиция перешла на усиленный режим радиообмена: частота полицейского управления, обычно спящая ночью, давала передачи каждые двадцать минут с двух часов до шести.

Кирпонос слушал стоя, у карты, как слушал каждое утро. Лицо было обычным: сосредоточенным, немного усталым, с тем выражением терпеливого внимания, которое не меняется ни от хороших новостей, ни от плохих, потому что на фронте и хорошие, и плохие новости требуют одного: решения.

– Что думаете?

Ремизов положил на стол листок с тремя пунктами. Он составил его в шесть утра, после разговора с Кудрявцевым.

– Три варианта, товарищ командующий. Первый: покушение на руководство или крупный теракт в Берлине. Штабной узел выведен из строя на время происшествия, затем включён на резервной частоте с повышенным уровнем секретности. Движение техники – переброска охранных частей. Полиция на усиленном – зачистка. Второй: внутренний переворот или его попытка. Те же признаки, но масштаб шире. Третий: учения по отражению диверсионного удара, плановые или внеплановые. Маловероятен – учения проводятся с предупреждением эфира, а здесь предупреждения не было.

– Доказательная база?

– Никакой. Немецкая пресса молчит. Радио Берлина передаёт обычную программу. Ни одного открытого источника. Агентурный контакт по графику через сутки.

Кирпонос отвернулся от карты. Посмотрел на Ремизова.

– Хорошо. Теперь главное. Это влияет на фронт?

– На данный момент нет. Радиообмен фронтовых дивизий противника штатный. Шестьдесят седьмая пехотная, Девятая танковая, триста второй пехотный полк – все на местах, все в обычном режиме. Выдвижения резервов не зафиксировано. Переброски с кривороженского участка не отмечено.

– Из Франции?

– Три дивизии на марше, по данным от шестнадцатого. Подойдут к двадцать пятому. На это не влияет – они идут через Польшу, не через Берлин.

Кирпонос кивнул. Сел за стол. Взял карандаш и на полях сводки, рядом с берлинским пунктом, написал одно слово: «Наблюдать». Поставил число и подпись.

– Доложите в Москву. Пометка «предварительно». Если агентура завтра даст что-то конкретное – дополните.

– Слушаюсь.

– И, Ремизов. Не увлекайтесь Берлином. Меня интересует Девятая танковая. Где она стоит, сколько у неё машин и когда она двинется. Это важнее любых потсдамских поездов.

Ремизов забрал листок с тремя вариантами, козырнул и вышел.

Сводка ГРУ ушла в Москву шифрограммой в четырнадцать ноль ноль двадцатого августа, по каналу «Южный – Центр», за подписью Ремизова, с визой Кирпоноса. Семь строк. Факты, три версии, пометка «предварительно, данные будут уточнены по агентурному каналу». Зарегистрирована в приёмном отделе ГРУ в пятнадцать сорок. Копия положена на стол начальника управления. Вторая копия по установленному порядку ушла в секретариат НКВД.

В секретариате НКВД шифрограмму прочитал заместитель Берии Меркулов, отметил входящий номер и положил в папку текущих. Берия увидит её вечером, вместе с остальными тридцатью документами за день. Он прочитает все тридцать, как читает каждый вечер, быстро и внимательно, карандашом отмечая на полях то, что требует действия, и оставляя без пометок то, что не требует.

На этой шифрограмме он остановится. Не потому что ГРУ написало что-то, чего он не знал, а потому что его берлинский агент, источник «Доктор», офицер берлинской криминальной полиции, выходил на связь завтра, двадцать первого, по резервному каналу через стокгольмскую резидентуру. Если в Берлине действительно произошло то, что описывает первый вариант Ремизова, «Доктор» будет знать. «Доктор» знал всё, что проходило через берлинскую полицию, а через берлинскую полицию проходило почти всё.

Берия поставит на полях шифрограммы крошечный крестик, свой знак для документов, к которым нужно вернуться, и перейдёт к следующей бумаге.

Но крестик останется. И через двое суток, когда «Доктор» передаст шесть страниц, которые лягут на стол в Кунцево, Берия вспомнит этот крестик и будет знать, что опередил ГРУ на два дня. Он не скажет об этом никому. Ему не нужно говорить. Ему нужно знать. -e

* * *

Его привезли вечером двадцать третьего, на армейском «Опеле» с брезентовым верхом, в сопровождении двух фельджандармов. Бойнебург видел из окна, как машина остановилась у подъезда Бендлерштрассе и из заднего сиденья вышел человек в гражданском костюме, без шляпы, с руками за спиной. Наручников не было. Шарфе шёл сам, ровно, не оглядываясь, как ходят люди, которые знают здание и знают, куда их ведут.

Бойнебург узнал его не по лицу, а по походке. Он видел Шарфе дважды в коридоре канцелярии, оба раза мельком: сухощавый, подтянутый, с короткой стрижкой и манерой держать голову чуть откинутой назад, как это бывает у людей, которые привыкли к строю и не полностью отвыкли. Тогда Шарфе приходил к Хальдерсбургу, теперь Бойнебург это понимал. Тогда он не обратил внимания. Теперь вспомнил.

Шарфе провели на второй этаж. Бойнебург ждал двадцать минут: пусть посидит в коридоре, пусть посмотрит на стены, на караульного у двери, на лампу под потолком. Пусть поймёт, что торопиться некуда.

Допросный кабинет был тот же, в котором двое суток сидели одиннадцать из Айхенвальда. Стол, два стула, лампа. Бойнебург попросил принести ещё стакан воды и поставить на край стола, ближе к месту допрашиваемого. Мелочь, которая иногда работает: человек, который молчит, рано или поздно хочет пить, и протянутая рука за стаканом есть первое движение навстречу.

Циммерман сидела за стеной, в смежном кабинете, с открытым вентиляционным окошком. Стенографировала. Бойнебург сказал ей: пишите всё, включая паузы. Если молчание длится больше десяти секунд, отмечайте.

Шарфе вошёл в двадцать один тридцать. Сел. Положил руки на стол, ладонями вниз. Посмотрел на Бойнебурга.

Бойнебург посмотрел на него.

Они знали друг друга не лично, но по роду. Оба кадровые. Оба полковники, оба штабные, оба провели на службе больше двадцати лет. Шарфе был старше на три года, сорок девять, но выглядел моложе: сухое, выбритое лицо, серые глаза, прямая спина. Двое суток дороги из Гамбурга через Магдебург, с ночёвкой на пересыльном, на нём почти не отразились, только воротник рубашки был мятым и на правом манжете темнело пятно, похожее на кофейное.

– Полковник Шарфе. Я – полковник Бойнебург, руководитель расследования по делу о покушении на канцлера Бека. Допрос ведётся мной лично. У вас есть право на защитника.

– Не нужно.

Голос был ровный, без хрипа, без напряжения. Голос человека, который привык отвечать коротко и ждать следующего вопроса.

Бойнебург открыл папку, лежавшую перед ним. В папке не было ничего, пустые листы. Жест для Шарфе: я готов записывать. Сколько бы вы ни говорили, хватит бумаги.

– Расскажите мне о группе.

Шарфе молчал.

Минута. Две. Бойнебург не торопил. Сидел, положив левую руку на папку, правую в гипсе на колене. Ждал. Лампа гудела. За стеной Циммерман отмечала паузу.

На четвёртой минуте Шарфе сделал движение, не заговорил, а чуть сдвинул правую руку по столу, как будто хотел взять стакан и передумал. Посмотрел на воду. Потом на Бойнебурга.

На седьмой минуте он сказал:

– Что вы уже знаете?

– Всё, кроме одного. Я знаю кто, знаю как, знаю через кого. Не знаю зачем.

Шарфе чуть наклонил голову. Это было почти незаметное движение, но Бойнебург его прочитал: удивление. Шарфе ожидал, что его будут спрашивать про имена, явки, связи. Что будут добывать факты. А ему задали вопрос, на который нельзя ответить фамилией или адресом.

– Зачем, – повторил Шарфе. Не как вопрос. Как слово, которое он пробует на вкус.

Тишина. Потом он взял стакан, сделал два глотка, поставил обратно.

И заговорил.

– Мы собрались зимой сорок второго. Четверо сначала. Я, Эрхард, Хальдерсбург и Бруннер. Пятый, Грайфе, подключился позже, уже по конкретному делу, и он не знал всего.

Бойнебург отметил: Шарфе считает Грайфе за своего. В протоколе он останется снабженцем.

– Где собирались?

– В Айхенвальде. Усадьба Бруннера. Первая встреча была в январе, после Рождества. Бруннер пригласил на охоту. Мы знали друг друга и до этого: Эрхард служил со мной в двадцать шестом полку в тридцатых, Хальдерсбург – через Эрхарда, Бруннер – через жену Эрхарда, она была из промышленной семьи.

– На охоте и решили?

– На охоте поговорили. Решили позже. В марте. После того как Бек подписал договор с финнами и стало ясно, что северный фронт закрывается не на наших условиях.

– Что вас объединяло?

Шарфе помолчал. Не потому что искал слова, слова были готовы. Он решал, говорить ли то, что знал о себе, или то, что звучало бы достойнее.

– Обида.

Он произнёс это слово без интонации, как произносят диагноз.

– Меня обошли с дивизией. Я командовал полком в Варшаве, ждал назначения, оно было согласовано ещё при старом правительстве. После переворота Бека назначение отменили. Дивизию дали Фельгибелю, потому что Фельгибель был в списке Бека. Я в списке не был.

– Эрхард?

– Эрхард был начальником штаба корпуса на Востоке. Грамотный штабист, один из лучших на южном направлении. В январе сорок второго его без объяснений перевели на тыловую должность. Командование корпуса получил человек Гальдера. Эрхард считал, и небезосновательно, что его сдвинули за то, что он не был частью бековской группы.

– Хальдерсбург?

– Хальдерсбург проще всего. Штабной офицер, исполнительный, без амбиций, но с самолюбием. Его перевели с оперативной работы на пенсионную статистику. Для офицера его уровня это унижение. Он не простил.

– Бруннер?

Шарфе замолчал. Посмотрел на стакан воды, стоявший на краю стола. Бойнебург кивнул. Шарфе взял стакан, отпил, поставил обратно. Руки не дрожали.

– Бруннер не военный. Промышленник, стальное литьё и комплектующие. При старом правительстве его заводы имели контракты на поставку корпусов для боеприпасов. При Беке контракты перераспределили. Бруннер потерял примерно треть оборота. – Шарфе помолчал. – Для человека, который привык быть первым в своём кругу, это не финансовая проблема. Это проблема статуса.

– Идеология?

– Нет.

– Совсем?

Шарфе посмотрел на Бойнебурга прямо, без уклонения.

– Мы не были нацистами. Мы не хотели вернуть фюрера. Мы не считали, что Бек – предатель Германии. Мы считали, что он ведёт войну к проигрышу и что есть люди, которые повели бы её лучше.

– Какие люди?

– Мы не определились.

Бойнебург переспросил, потому что не поверил.

– Вы планировали убийство канцлера полтора года и не определились, кто его заменит?

– Мы определились с тем, что Бек должен уйти. Остальное – потом. Эрхард составил текст обращения. Совет национального спасения, шесть фамилий. Но это были не кандидаты на власть, а декорация. Мы понимали, что после устранения Бека реальная власть перейдёт к тому, кто контролирует армию. Мы рассчитывали, что генералитет примет факт и назначит переходное правительство.

– На каком основании вы рассчитывали?

– Ни на каком. Мы надеялись.

Бойнебург записал одно слово на пустом листе в папке. «Надеялись.» Переворот, построенный на надежде. Бомба в папке, текст обращения в подвале, радиостанция на Гарденбергштрассе, двенадцать ефрейторов в усадьбе и надежда, что генеральный штаб примет свершившийся факт. Бек в декабре сорок первого пришёл с планом на десять лет. Эти пришли с планом на десять минут.

– Расскажите про Хальдерсбурга. Как он попал в канцелярию.

– Через Рашке. Вильгельм Рашке, ветеранское управление. Бруннер его знал по довоенным делам, они пересекались на каких-то промышленных выставках. Рашке был мелкий чиновник с доступом к кадровым назначениям. Бруннер заплатил ему. Рашке оформил прикомандирование Хальдерсбурга как временное, по линии социального обеспечения ветеранов. Процедура штатная, визу ставит непосредственный начальник, никто не проверяет.

– Рашке знал, для чего?

– Рашке знал, что Хальдерсбург будет работать в канцелярии. Он не знал зачем. Его не интересовало зачем. Его интересовали четыре тысячи марок.

– Нацистское подполье?

– Рашке – бывший унтерштурмфюрер. На этом связь заканчивается. Он попал на гражданскую службу в сорок втором, при расформировании, не по убеждениям, по сокращению. За нами не стоял никто. Если бы за нами стоял кто-то серьёзный, мы бы не работали из усадьбы с одной радиостанцией.

– Почему?

– Потому что если бы за нами стоял кто-то с ресурсами, у нас была бы дивизия, а не двенадцать ефрейторов в усадьбе. А у нас не было ни дивизии, ни гарантии. У нас была папка с зарядом и расписание совещаний канцелярии.

Шарфе говорил ровно, без пауз, без раскаяния и без бравады. Как говорят люди, составляющие рапорт после проигранной операции: вот замысел, вот исполнение, вот результат. Результат отрицательный. Потери полные.

Бойнебург слушал. Не перебивал. Не давил. Задавал вопросы короткие, точные, по существу. Они делали одну работу: восстанавливали хронологию. Один вёл допрос, другой давал показания, и разница между ними была только в этом. Оба знали, что разница в другом, и оба молчали.

К полуночи Шарфе рассказал всё. Хронологию встреч. Распределение ролей. Суммы Бруннера. Текст обращения, которое Вебер должен был передать по радио. Маршрут отхода: Гамбург, пароход в Стокгольм, дальше через Швецию в Швейцарию, где жена Бруннера уже ждала с деньгами. Маршрут был один на всех, но воспользоваться им успел только Шарфе, и не успел.

Оставался один вопрос. Бойнебург задал его в двенадцать тридцать, когда за стеной Циммерман перевернула четвёртую страницу протокола.

– Хальдерсбург должен был положить папку рядом с креслом канцлера.

– Да.

– Бек должен был быть в центре поражения.

– Да. Папка содержала около трёх килограммов взрывчатки. При подрыве на расстоянии метра – гарантированное поражение. Хальдерсбург сел через два стула от Бека. Папку положил на пол, между своим стулом и стулом Кейтеля. До Бека было около двух метров. Мы рассчитывали, что этого хватит.

– Не хватило.

– Не хватило. Бек вышел из кабинета за четыре минуты до взрыва. Вместо него погибли Тресков и Шахт.

Тишина.

– Вы понимали, что они могут погибнуть?

– Мы понимали, что погибнут те, кто окажется рядом с папкой. Мы рассчитывали, что это будет Бек. Тресков и Шахт – случайность. Хальдерсбург не мог контролировать, кто останется в кабинете после того, как Бек выйдет. Если бы Бек не вышел – они бы тоже погибли, но вместе с ним, и это имело бы смысл. А так – нет.

Шарфе замолчал. Потом добавил, тише:

– Бек вышел, потому что вы его вывели. Я видел протоколы с описанием последовательности. Вы подошли к нему, сказали что-то на ухо. Он встал и объявил перерыв. Через четыре минуты – взрыв.

– Откуда у вас протоколы?

– У меня нет протоколов. Мне рассказал фельджандарм по дороге из Гамбурга. Он знал эту историю в общих чертах. Её все знают в общих чертах. Берлинская полиция, армейский штаб, караульная служба. Слухи расходятся за сутки, даже когда газеты молчат.

Шарфе посмотрел на Бойнебурга. Впервые за весь допрос, не как на следователя, а как на человека.

– Вы были единственным, кого мы не учли. Мы знали состав совещания. Мы знали рассадку. Мы знали, что Бек сидит во главе стола. Мы не знали, что рядом с ним стоит человек, который умеет считать минуты.

Бойнебург не ответил.

Он закрыл папку. Встал. Стул отъехал по каменному полу с коротким скрипом. Вышел из кабинета, не сказав ни слова. В коридоре остановился, прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Стоял так секунд двадцать.

Потом открыл дверь смежного кабинета. Циммерман сидела над протоколом, рука с карандашом застыла на полуслове.

– Всё. Протокол – утром мне на стол. Арестованного в камеру. Кормить, не допрашивать.

– Слушаюсь, господин полковник.

Бойнебург пошёл к выходу. На лестнице достал часы: ноль сорок пять. До звонка дежурного по узлу связи оставалось четыре часа пятнадцать минут. Он подумал, что за эти четыре часа можно поспать, и подумал, что не заснёт, и оказался прав.

Глава 2
Плечо

Церковь гарнизонная, на Нойе-Грюнштрассе, маленькая, кирпичная, с узкими окнами и деревянными скамьями, отполированными десятилетиями солдатских шинелей. Людей было двадцать семь. Бойнебург стоял у двери и считал, потому что считать было его работой, и потому что считать было легче, чем слушать.

Бек стоял в первом ряду. Правая рука в повязке, на перевязи, мундир наброшен на плечи, застегнуть не получалось, левая рука не дотягивалась до верхних пуговиц, а просить камердинера Хайнца он не стал. Плечо болело. Старое, четырнадцатого года, осколок, который военный хирург в полевом госпитале на Марне достал не весь, потому что оставшийся кусочек сидел слишком близко к суставу. И новое, девятнадцатого августа. Одно и то же место, как будто тело помнит, где его уже пробивали, и подставляет туда снова.

Вдова Трескова сидела на скамье слева, прямая, в чёрном платье без украшений. Рядом с ней сидела дочь, семнадцати лет, похожая на отца подбородком и тем, как держала голову. Вдова не плакала. Дочь тоже. Бек подумал, что Хеннинг вырастил дочь по своему образцу, и от этой мысли стало тяжелее, чем от всего остального.

Священник говорил недолго. Бек слушал и не слышал, потому что священник не знал Трескова и говорил те слова, которые говорят, когда не знают человека: долг, отечество, жертва. Тресков не любил слово «жертва». Он говорил: «потери». Потери – арифметика. Жертва – театр.

Потом встал Гальдер.

Гальдер выжил. Левое ухо не слышало, правая сторона лица была в мелких шрамах от осколков штукатурки, и стоять ровно он мог только держась за что-нибудь. Сейчас он держался за спинку скамьи, левой рукой, и говорил негромко, пятью предложениями.

– Хеннинг фон Тресков был лучшим начальником штаба, которого я знал. Он хотел на фронт. Просился трижды за последний месяц. Его не пустили. И я не возразил.

Поднял правую руку, как будто хотел сказать ещё что-то. Опустил. Сел. Скамья скрипнула.

Бек подошёл к гробу. Стоял перед ним, не касаясь, не говоря. Дуб, латунные ручки, венок из еловых веток без ленты, потому что Бек просил без ленты, потому что на ленте нужно что-то написать, а он не знал что. «От канцлера» казённо. «От друга» неправда, они не были друзьями, они были чем-то большим и чем-то меньшим одновременно: начальником и подчинённым, которые доверяли друг другу полностью.

Постоял. Повернулся. Ушёл.

Шахта хоронили вчера. На кладбище в Далеме, среди старых лип, в семейном склепе, который Шахт купил в двадцать восьмом году, когда был президентом Рейхсбанка и когда покупка семейного склепа казалась делом разумным и своевременным. Бек был. Народу было меньше, чем у Трескова: четырнадцать человек. Вдова стояла прямо, не плакала. Шахт не одобрил бы.

Официальная версия: взрыв газовой магистрали при ремонтных работах в правительственном здании. Двое погибших. Несчастный случай. Газовая служба Берлина выпустила коммюнике. Две газеты напечатали заметки на третьей странице, между прогнозом погоды и расписанием перебоев в водоснабжении. Радио промолчало.

Все знали, что это ложь. Берлин город, в котором слухи движутся быстрее газет. Караульные рассказали жёнам, жёны рассказали соседкам, соседки рассказали продавщицам в булочных, и через трое суток каждый лавочник на Курфюрстендамм знал, что в канцелярии что-то взорвалось и что Тресков погиб. Имя Хальдерсбурга не звучало: Бойнебург позаботился. Но слово «покушение» ходило по городу тихо, как сквозняк, которого не видно, но от которого задувает свечи.

Бек знал. Бек решил: пусть ходит. Опровергать значит подтверждать. Молчание удержит слух на уровне шёпота. Шёпот растворится. Газовая магистраль останется в архивах, и через десять лет никто не вспомнит, была ли она на самом деле.

Двадцать восьмого августа, через девять дней после взрыва, Бек вернулся в канцелярию.

Хайнц привёз его в «Хорьхе», том самом «Хорьхе», в котором Бойнебург возил его через Тиргартен и Шарлоттенбург восемнадцать дней назад, когда плечо болело только от погоды. За рулём сидел не Бойнебург: тот был на Бендлерштрассе, заканчивал дела. За рулём сидел новый водитель, фамилию которого Бек ещё не запомнил.

Он вошёл через боковой подъезд. Караул удвоен, четверо вместо двоих. Козырнули. Бек кивнул левой стороной головы, потому что правое ухо всё ещё было забинтовано, и кивать вправо было больно.

Коридор второго этажа. Тот самый коридор. Бек шёл по нему медленно, не потому что не мог быстрее, а потому что смотрел. Стены были заново оштукатурены и покрашены: Хайнц распорядился, пока Бек лежал в Шарите. Дверная коробка кабинета заседаний стояла новая, дубовая, ещё пахнущая лаком. Пол тоже заменили: паркетная ёлочка, светлее прежнего. На том месте, где стоял стул Хальдерсбурга, ничего не осталось. Паркет ровный, чистый, без следа.

Бек остановился. Посмотрел на это место. Три секунды. Пошёл дальше.

Его кабинет был такой, каким он его оставил. Хайнц ничего не тронул: стол, кресло, карта на стене, три карандаша в стакане, два серых, один красный. На столе лежали четыре папки, выложенные по убывающей срочности. Хайнц знал порядок.

Бек сел. Снял перевязь, положил на край стола. Правая рука лежала на колене, неподвижная, ещё нерабочая. Левой открыл верхнюю папку.

В одиннадцать часов вошёл полковник Меркер.

Бек знал о нём из личного дела, которое прислал Гальдер неделю назад в Шарите с запиской: «Лучшее, что есть. Проверен.» Дело было тонкое: сорок один год, штабной с тридцать девятого, начальник оперативного отдела в корпусе на Западе, потом в Польше, потом при штабе группы армий «Север». Три благодарности, одно лёгкое ранение, ни одного замечания. Лично Бек видел его дважды, на общих совещаниях, мельком, одно лицо среди двадцати.

Меркер вошёл, козырнул, остановился у стола. Среднего роста, крепко сбитый, русые волосы коротко стрижены, лицо спокойное, без выражения. Руки по швам.

– Полковник Меркер. По назначению.

– Садитесь, полковник.

Меркер сел. Бек смотрел на него: ровный, собранный, профессиональный. Не Тресков. Тресков входил в кабинет, как входят к старому знакомому, с полуулыбкой, с папкой подмышкой, с фразой на полувздохе: «У меня два вопроса, оба плохие.» Меркер сидел прямо, ждал.

– Гальдер вас рекомендовал. Я доверяю Гальдеру. Начинайте работать. Первое совещание – завтра в девять. Состав вы знаете?

– Знаю, господин канцлер.

– Кейтель болен, вместо него будет генерал-майор Хойзингер из оперативного управления. Цигль отстранён на время расследования, по тылу докладывает его заместитель. Шахта пока замещает статс-секретарь Рейнхардт. Гальдер будет присутствовать, но стоять ему тяжело, распорядитесь, чтобы поставили кресло с подлокотниками.

– Слушаюсь.

– Совещания проводим в малом кабинете, не в зале заседаний. Зал закрыт на ремонт.

– Понял.

Бек помолчал. Потом сказал:

– У Трескова была привычка – приходить за десять минут до совещания и раскладывать карты. Он знал, какая карта нужна, ещё до того, как я называл тему. Вам понадобится время, чтобы научиться этому. Я подожду.

Меркер молчал. Не потому что нечего было сказать, а потому что понял: это не инструкция. Потом сказал:

– Я постараюсь, господин канцлер.

Встал. Козырнул. Вышел.

Бек остался один. Открыл вторую папку. Вечерняя сводка за двадцать седьмое августа. Он читал её стоя, по привычке, от которой не отказывался, даже когда тело просило сесть, потому что стоя он думал яснее.

Кривой Рог: отход продолжается, потеряна вторая линия обороны на участке Долинская – Александрия. Три дивизии из Франции прибыли, развёртываются южнее Александрии, первые подразделения заняли позиции. Девятая танковая отведена на переформирование, в строю двадцать одна машина из штатных ста двенадцати. Никополь: эвакуация завершена, объекты уничтожены. Хартман отходит на запад.

Кент: без существенных изменений. Разведка фиксирует подтягивание английских резервов с севера. Плацдарм удерживается, но противник усиливает давление на южном фасе.

Север: Конев тихо. Авиаразведка показывает накопление в районе Великих Лук. Оценка штаба: подготовка к осеннему наступлению, срок – сентябрь – октябрь.

Бек дочитал. Положил сводку на стол. Война не остановилась. Фронт не узнал. Девятая танковая, о которой Гальдер докладывал восемнадцатого августа – двадцать одна машина, – это было ещё хуже, чем Бек ожидал. Никополь потерян: марганец вывезен, но рудники взорваны, и Шахт, который считал тонны и месяцы, лежит на кладбище в Далеме, и считать теперь некому, потому что статс-секретарь Рейнхардт, хороший чиновник, но не Шахт.

Тресков знал наизусть каждый номер дивизии на каждом участке. Меркер будет знать через месяц. Месяц, это долго, когда Конев накапливается под Великими Луками и дивизии из Франции ещё раскладывают палатки.

Бек взял карандаш. Левой рукой, потому что правая лежала на колене и не слушалась. Серый грифель, тот же, которым он ставил пометки на полях сводок каждый вечер последние двадцать месяцев. Написал на полях, рядом с пунктом о Кривом Роге: «Совещание 29.08, приоритет». Почерк был неровный, левый, непохожий на его обычный. Но читаемый.

Положил карандаш. Закрыл сводку. Посмотрел на карту на стене: южный участок, красные стрелки, синие линии, отметки за последнюю неделю, которые кто-то обновлял в его отсутствие. Кривой Рог уползал на запад. Никополь был пуст. Кент висел на волоске. Конев ждал.

За окном темнело. Августовский вечер, длинный, тёплый, с запахом лип из Тиргартена, который дотягивался до канцелярии только при западном ветре. Сегодня ветер был западный.

Бек стоял у карты и думал о том, что завтра в девять будет совещание, и за столом будут сидеть люди, которых он знает хуже, чем знал тех, кто сидел там восемнадцатого. И что послезавтра приедет Бойнебург – не позвонит, а приедет, как Бек просил, – и расскажет про Шарфе, и Бек узнает ответ на вопрос, который задал в палате Шарите, когда морфин ещё гудел в висках: зачем.