Текст книги "Роковой год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21
Итоги подготовки

12 мая 1941 года. Кремль, малый зал.

(Поскольку герой не пересекается с Рихтером, я решил немного поиграться с хронологией глав)

Поскрёбышев принёс список накануне вечером. Сталин прочитал, вернул листок, не сказав ничего.

В три они сидели в малом зале. Шапошников, Тимошенко, Берия, Ванников, Берг, Пересыпкин. Молотов пришёл последним, устроился у стены, не за столом, как всегда, когда это не его совещание. Жуков сидел с края – прилетел из Риги утром, с ночи в воздухе, но выглядел так, будто только встал. На столе стояли стаканы с водой, но никто к ним не притрагивался.

Сталин прошёлся вдоль карты. Постоял, не начиная. Западная граница, от Балтики до Чёрного моря, вся тысяча четыреста километров, карандашные пометки Шапошникова, цветные линии, числа.

– Начнём. Борис Михайлович, общая картина.

Шапошников поднялся, говорил ровно, негромко, без паузы на вступление.

– На двенадцатое мая немецкая группировка у наших западных границ насчитывает сто шестнадцать дивизий. Февральский прогноз был сто – сто двадцать. Прогноз подтверждается. Основные силы сосредоточены в двух точках: район Бреста – Люблина и Восточная Пруссия. Танковые и моторизованные соединения выдвинуты ближе к границе, пехота остаётся в глубине. Авиация рассредоточена по аэродромам в генерал-губернаторстве и Румынии. – Он взял указку. – Вот здесь, и вот здесь.

Указка прошла вдоль Буга. Остановилась у Бреста.

– Темпы переброски за последние три недели выросли. Раньше старались идти ночью. Сейчас идут днём. Это говорит о том, что переброска входит в завершающую фазу.

– К какой численности выйдут?

– По нашим оценкам – сто сорок, сто пятьдесят дивизий. С учётом союзников, Румынии и Финляндии, выйдет больше ста восьмидесяти.

Шапошников сел, кашлянул в кулак. В комнате помолчали. Жуков что-то написал, не поднимая головы.

– Тимошенко. Что с нашей стороны.

Тимошенко говорил долго, обстоятельно. Западные округа, Киевский, Прибалтийский.

– Переброска завершена. С января сорок дивизий переброшено к западным округам, скрытно, ночными маршами. Официально учения. К настоящему времени три линии обороны готовы по плану. Приграничная – задержать и измотать. Старая граница – остановить. Днепр крайний случай.

– Готовность приграничной.

– Шестьдесят процентов. – Тимошенко не смягчал. – По Западному особому округу чуть выше, по Прибалтийскому ниже, там сложнее. Основная проблема не техника. Командиры.

– Что командиры?

– Нехватка среднего звена. Командиры рот и батальонов люди молодые, с опытом мирного времени. Из тех, кто прошёл академию за последний год, многие хорошие. Но один год не заменяет двух лет польской и французской кампании. – Он помолчал. – Это не оправдание.

– Экипажи.

– Элитные бригады – сто часов и выше. Остальные пятьдесят-семьдесят. В феврале прошлого года было двадцать.

Сталин посмотрел на Шапошникова.

– Что авиация?

Шапошников передал слово Тимошенко взглядом.

– Немцы господствуют в воздухе первые две недели, – сказал Тимошенко. – Это аксиома по всем расчётам. Польша, Франция, везде одинаково. У них два года боевого опыта, слётанные пары, вертикальный манёвр. У нас полтора года переучивания людей, которые раньше летали иначе. На сегодня новую тактику освоили около тысячи пилотов. Нужно три тысячи минимум.

– Успеем?

– Нет, – сказал Тимошенко прямо. – К концу года, может быть. К лету нет.

Шапошников посмотрел на него.

– Восемьсот обученных пилотов в мае прошлого года. Сейчас тысяча. За год двести человек.

– Я знаю, – сказал Тимошенко.

– Это медленно, Семён Константинович.

– Знаю. – Голос остался ровным. – Старые командиры не пускают инструкторов в эскадрильи. Ждём, когда переведут или уберут.

– Значит нам не нужны такие командиры.

Сталин подошёл к карте. Провёл пальцем от Бреста на Минск. Старая дорога. Известная.

– Карбышев что даёт по укрепрайонам?

– Докладывал в марте, – сказал Шапошников. – Первая линия в среднем шестьдесят два процента готовности. Брест-Литовский выше, Гродненский ниже, там болота затрудняли строительство. Вторая линия, старая граница, – восемьдесят процентов. Там строили в тридцатые, бетон хороший. После расконсервации привели в порядок, гарнизоны по штату мирного времени, при мобилизации разворачиваются за двое-трое суток. – Пауза. – И двести четырнадцать дополнительных тайников заложено.

– К сроку успеют?

– При нынешних темпах не успеют. К концу лета будет двести восемьдесят, двести девяносто.

– Лаврентий Павлович.

– Агентурная сеть подтверждает: план «Барбаросса», гитлеровская директива декабря прошлого года, реализуется по графику. Наши источники в Берлине и в Варшаве дают разные сведения по срокам. Часть говорит конец мая, часть середина июня. Ни один не называет конкретной даты. В целом: лето.

– Чем занята разведка посольства в Москве?

– Активизировалась с апреля. Маршруты снабжения западных округов, ёмкость железнодорожных узлов, аэродромы. После нашего ограничения передвижения дипломатов запросы пошли через торговые представительства и нейтральных посредников. Работают аккуратнее, чем зимой, но следы оставляют.

– Что именно их интересует из нового?

– Авиационные заводы. Особенно подмосковные. И это появилось недавно, железные дороги восточнее Урала.

Шапошников чуть поднял голову. Берия продолжал.

– Не транспортная разведка. Именно мощности, пропускная способность. Они думают наперёд – что будет с советской промышленностью, если западные заводы потеряны.

– Думают, – сказал Сталин.

Берия кивнул.

– Есть ещё одно. По оружию. – Он перелистнул страницу. – Агент, который был в Коврове в январе, передал, что разработка займёт несколько лет. Берлин принял это к сведению и закрыл тему. Карабин Симонова через месяц уйдёт в пограничные части. – Пауза. – Они не ожидали.

Берг переложил бумаги на столе.

– Аксель Иванович.

Берг поднялся.

– По радарному прикрытию. Пожар на «Светлане» выбил шесть недель производства. Перешли на британскую компоновку – прирост двадцать пять процентов, но переходный период съел восемь машин. К концу мая тридцать семь станций вместо запланированных сорока трёх.

– Где хуже всего?

– Прибалтика. Там покрытие слабее, и закрыть к июню не успеем. Если удар пойдёт с севера, предупреждение будет на восемь-десять минут, а не на двадцать. Это меньше двух наших перехватов.

Прибалтика, Ленинград, оттуда недалеко.

Жуков, не поднимая головы от папки:

– Две недели назад немецкий самолёт прошёл над Либавой на высоте двух тысяч метров. Никто не среагировал. Узнали от финнов.

Берия не повернулся. Только чуть переложил бумаги – медленно, аккуратно. Берг открыл рот, закрыл. Добавить было нечего.

– Горький?

– Производство запускается, старт в сентябре, к зиме закроем дыру.

– К июлю сколько будет?

– Сорок – сорок одна станция. При условии, что «Светлана» выйдет на сто процентов в мае. Горшков обещал.

– Обещал в прошлый раз тоже.

– Так точно.

Берг сел. Пересыпкин кашлянул.

– Иван Терентьевич. Связь.

– Четыре тысячи двести станций в войсках. Устойчиво работает тысяча восемьсот. После вольфрамовой закупки лампы пошли, к июлю рабочих станций будет две тысячи четыреста. Уставы по применению радио изданы, разосланы в феврале, часть командиров прошла повторный инструктаж. – Он остановился.

– Но?

– Пять из двадцати командиров используют рацию вместо посыльного. Три месяца назад было двое.

– Пять из двадцати, – повторил Сталин.

– Так точно.

Он не стал говорить, что это значит. В комнате понимали. Пятнадцать из двадцати пойдут в бой с привычкой – посыльный, телефон, личный контакт. Телефон перережут в первый день. Посыльный не доберётся. Штаб потеряет управление и будет принимать решения вслепую.

Это знал Шапошников – его декабрьские игры показывали именно это. Тимошенко знал. Пересыпкин, судя по тому, как замолчал, тоже.

– Борис Львович.

Ванников докладывал по пунктам.

– ППШ: тысяча двести единиц к июню при полном приоритете. Шпагин убрал ещё три операции из технологической цепочки – четыре часа вместо шести на изделие, качество то же. Т-34 с Ф-34 идёт, по плану. КВ: два варианта в работе, восемьдесят пять миллиметров и сто двадцать два, Котин работает. Карабин Симонова – сто единиц в пограничные части, войсковые испытания, договорились с Симоновым. РПГ – восемьдесят единиц к июню, боец учится за день, замечания по ноябрьским испытаниям устранены. РБМ: двадцать единиц, дальность двадцать километров, один расчёт.

– Патроны.

– К карабину: двадцать тысяч к июню, по двести на ствол. К ППШ: под производственную программу хватает, запас есть.

– По Ижевску.

– Оборудование для расширения стволового участка заказано в марте. Стоит, готово. Если осенью примем решение расширять серию карабина, потеряем не пять месяцев, а три недели.

Помолчали. В коридоре за дверью прошли чьи-то шаги, затихли.

Молотов поднялся от стены.

– По продовольствию, если позволите. Коротко.

– Да.

– Двойной план выполняется. Официальный посев – по плану, для отчётности. Реальный сдвиг на восток идёт с апреля: Поволжье, Урал, Казахстан. Семенной фонд западнее Курска, Харькова вывозим тихо. Скот – медленнее, колхозники не понимают зачем, объяснять нельзя. К июню по зерну запас на девять месяцев.

– Хорошо.

Молотов сел. Берия снял очки, протёр платком, надел обратно. Мелкий жест, который Сталин видел много раз – Берия так делал, когда думал о чём-то своём.

– Жуков.

– Разрешите вопрос.

– Да.

Жуков поднял голову от папки. Смотрел прямо.

– По срокам. Я улетаю обратно в Ригу сегодня вечером – мне нужно понимать, что говорить командирам. Если лето – это июнь, директива одна, там другие объёмы выдвижения и другая степень готовности. Если август – директива другая. Между ними разница в том, сколько людей успеют обучить и сколько техники дойдёт. Это не абстрактный вопрос.

Сталин не ответил сразу. Подошёл к столу, поставил трубку. Разведка давала «лето». Источники Берии называли конец мая или середину июня, но без точной даты.

– Лаврентий Павлович уже сказал: данные разведки дают «лето». Конкретной даты нет. – Он помолчал. – Но я скажу так. Готовьте директивы на июнь.

Жуков кивнул. Записал в папку.

– Семён Константинович. Что нужно от меня до конца мая?

Тимошенко не ожидал вопроса в такой форме. Помедлил.

– Санкция на выдвижение ещё восьми дивизий к Западному округу. Скрытно, как прежде. Сейчас они стоят в глубине – если понадобятся в первые дни, не успеют.

– Где поставить?

– Вот здесь. – Тимошенко встал, показал на карте. – Не у самой границы. За второй линией. Чтобы видели, но не как угрозу, а как учения.

– Хорошо. Готовьте приказ.

– И по авиации. Нам нужно решение по аэродромам рассредоточения. Сейчас полки стоят на основных аэродромах, это удобно для снабжения, но один удар накрывает сразу всё. Если развести по полевым площадкам – немцы увидят, это как сигнал. Если не развести, то потеряем машины в первый час.

Сталин смотрел на него.

– Готовьте два варианта. С рассредоточением и без. Через три дня.

– Есть.

– Ещё вопросы?

Вопросов не было. Шапошников закрыл папку. Берия убрал блокнот. Жуков сидел, не двигаясь.

– Свободны.

Они уходили. Берия задержался у дверей на секунду – обернулся, посмотрел, ничего не сказал и вышел. Ванников и Берг ушли вместе, в коридоре говорили о чём-то – слов не было слышно, только голоса. Шапошников поднимался медленно, опирался на край стола.

Жуков уходил предпоследним. У двери натянул фуражку, застегнул китель. Тимошенко уходил последним. У дверей остановился.

– Товарищ Сталин.

– Да.

– Шестьдесят процентов – это честная цифра. Но это не то, что было бы без нашей работы. Армия другая. Я не говорю, что мы готовы. Я говорю: мы выстоим первые дни.

Сталин смотрел на него.

– Хорошо, Семён Константинович. Идите.

Тимошенко вышел. Малый зал опустел. На столе стояли нетронутые стаканы с водой.

Сталин вышел через боковую дверь, не через приёмную. Пальто не взял, не нужно. Охрана возникла в отдалении сама, двое, без слов, привычно. Кремль в половине пятого был почти пустой. Рабочий день не кончился, все по кабинетам. Брусчатка под ногами ровная, старая, каблуки стучат. Он пошёл без конкретного направления.

Глава 22

15 мая 1941 года. Кремль.

Поскрёбышев положил стопку на стол в восемь. Сверху сводка по железным дорогам за неделю, под ней отчёт Ванникова по Ижевску, дальше что-то по зерновым закупкам, потом письма. Сталин взял сводку, начал читать.

Железные дороги работали. Пропускная способность западных веток выросла – Каганович давил на начальников дорог третий месяц подряд, и результат был. Узловые станции Минск, Брест, Барановичи держали объём. Это было важно: если придётся перебрасывать резервы в первые дни, каждый час на счету. Он сделал пометку на полях, отложил. Ванников по Ижевску коротко, по делу. Оборудование для стволового участка пришло, смонтировано, проверяется. Если в сентябре примут решение расширять серию карабина потеряют три недели на разворот, не больше. Хорошая новость.

Сталин закрыл папку, откинулся на спинку кресла. Смотрел в потолок минуту, не думая ни о чём конкретном. Потом взял чистый лист, карандаш.

Написал сверху: Население.

Задача была простая и невозможная одновременно. В приграничных районах – западная Белоруссия, западная Украина, Прибалтика – жили люди. Обычные люди, которые в той истории оказались под ударом в первые часы. Часть погибла под бомбами, часть попала в оккупацию, часть бежала сама, бросив всё. Хаос, паника, забитые дороги, которые мешали армии двигаться на запад.

Можно было вывезти часть заранее. Не всех – это невозможно и сразу заметно. Но детей. Детские дома, школы-интернаты. Детей из приграничной полосы можно переправить в Сибирь, на Урал – официально как оздоровительные лагеря, летний отдых. Это делалось и раньше, это не вызовет вопросов.

Он написал: Детские лагеря. Западная полоса 50 км от границы. Вывоз до 15 июня.

Потом подумал и приписал: Учителя. Врачи. Медперсонал.

Это сложнее. Учитель, которого переводят в Сибирь на лето, – это ещё объяснимо, повышение квалификации, педагогические съезды. Но врач из приграничной больницы, которого отправляют в Новосибирск, – это вопросы. Вопросы – это разговоры.

Он зачеркнул последние две строчки. Дети – да. Только дети, и только под прикрытием летних лагерей. Написал внизу листа: Каганович. Вагоны. Устно. Не железнодорожным приказом – через наркомат просвещения, как плановые перевозки школьников.

Это был способ. Медленный, кривой, с потерями – но способ. Каганович не задаст лишних вопросов, если объяснить правильно. Он сложил лист, убрал в ящик стола. Не в папку, в ящик, отдельно.

Позвал Поскрёбышева.

– Кагановича сегодня. После шести.

– Есть.

В девять пришёл Тимошенко. Без предупреждения, Поскрёбышев просто заглянул – «Тимошенко, разрешите?». Разрешил.

– Приказ по восьми дивизиям готов. – Семён Константинович положил папку на стол. – Подписи нет, ждал вас. Ночные марши начиная с восемнадцатого. К двадцать пятому все на месте.

Сталин открыл, пробежал глазами. Маршруты, сроки, прикрытие. Документально учения, как договорились.

– Добавьте сюда. – Он написал на полях одну строчку – про радиомолчание в движении. – Пусть идут без эфира. Совсем.

Тимошенко посмотрел на пометку, кивнул.

– По аэродромам оба варианта готовы?

– К завтрашнему дню.

– Хорошо. Идите.

Тимошенко взял папку, пошёл к двери. Остановился.

– Жуков передал из Риги. Немцы вчера снова летали над Либавой. Дважды за день.

– Понял.

Тимошенко вышел.

Сталин работал до половины второго. Потом Поскрёбышев принёс обед на подносе – куриный бульон, хлеб, чай. Поставил на край стола, вышел. В половине третьего Молотов принёс конверт. Положил на стол, не сказал ничего. Это само по себе было сигналом, Вячеслав Михайлович умел молчать выразительно.

Конверт был плотный, хорошей бумаги, с немецким орлом на сургуче. Официальный канал, посольство передало через Деканозова утром. Сталин взял, не вскрывая.

– Когда пришло?

– Девять утра. Я не стал беспокоить до совещания по.

– Правильно. Идите.

Молотов вышел. Сталин подержал конверт на весу – не тяжёлый, одна страница, может две. Взял нож, вскрыл аккуратно, по краю.

Письмо было на немецком, с переводом на отдельном листе. Он отложил перевод, читал оригинал. Немецкий он знал.

Гитлер писал хорошо. Не в том смысле, что искренне – в том, что умело. Длинные периоды, торжественные обороты, апелляция к духу пакта тридцать девятого года. «Взаимное уважение» встречалось трижды. «Общие интересы двух великих держав» – дважды. Где-то в середине абзац про то, что концентрация немецких войск у советской границы носит исключительно оборонительный характер в связи с британской угрозой и не направлена против СССР. Просьба не придавать этому ложного значения.

Сталин дочитал до конца, перевернул страницу. Там была подпись, размашистая, с характерным росчерком. Он положил письмо на стол. Взял трубку, набил, не закурил. Письмо было хорошим. Именно поэтому оно было опасным – не для него, а в другом смысле. Хорошее письмо перед войной означало, что удар будет скорым. Когда ещё есть время на дипломатию, письма пишут хуже.

Он встал, прошёлся. Деревья за окном были в полной листве – тёплый вечер, тихий.

Что ответить – это был вопрос с единственным правильным ответом и несколькими способами его оформить. Нельзя отвечать жёстко, это сигнал, что знаешь больше, чем должен. Нельзя отвечать слишком тепло это тоже сигнал, другого рода, слабость. Нужно отвечать ровно, по-деловому, с той степенью доброжелательности, которая предполагается протоколом между двумя государствами, соблюдающими пакт.

Он вернулся к столу, взял перевод. Достал чистый лист. Написал несколько строк, не текст, а заметки для себя. Тон ответа. Что упомянуть, что обойти. Как сформулировать абзац про войска у границы, принять объяснение к сведению, не подтвердить и не оспорить. В той истории этого письма не было. Или было, но другое. Он не помнил точно – слишком много всего, и детали дипломатической переписки мая сорок первого в память не отложились. Помнил главное: двадцать второго июня, рассвет, удар.

Сталин посмотрел на письмо. Гитлер писал про «взаимное уважение» и «общие интересы», а в это время сто шестнадцать дивизий стояли у границы и шли ещё. Понтонные парки у переправ. Авиация на аэродромах, готовая к вылету.

Можно было бы не отвечать совсем. Пусть молчание говорит за себя. Но молчание тоже сигнал, и не тот. Он взял карандаш, начал набрасывать ответ. Первый абзац – благодарность за письмо, уважение к духу советско-германских отношений. Второй – по существу вопроса о войсках: принято к сведению, Советский Союз также придерживается взятых обязательств. Третий – про двусторонние торговые переговоры, несколько технических деталей, чтобы письмо выглядело рабочим, а не протокольным. Перечитал. Поправил одно слово во втором абзаце – «принято к сведению» заменил на «с пониманием принято к сведению». Одно слово, но другое звучание.

Позвал Поскрёбышева.

– Молотова.

Вячеслав Михайлович пришёл через три минуты. Посмотрел на набросок.

– Второй абзац, – сказал Сталин. – Вот здесь. Я хочу, чтобы это звучало как человек, которому объяснение показалось убедительным. Сделайте чистовик к шести.

Глава 23
Вопрос про авиацию

19 мая 1941 года. Кремль.

Тимошенко пришёл в одиннадцать, как обещал. Принёс две папки – тонкую и толстую. Положил на стол, сел напротив.

– Вариант первый. – Он положил тонкую папку ближе. – Оставляем полки на основных аэродромах. Снабжение простое, управление простое, взлётные полосы подготовлены. Минус один удар накрывает сразу всё. Мы посчитали: при внезапной атаке на рассвете потеряем на земле до семидесяти процентов авиации западных округов в первые два часа.

– Вариант второй.

– Рассредоточение по полевым площадкам. – Толстая папка. – Сорок семь площадок подготовлено, ещё двенадцать можно привести в порядок за неделю. Самолёты распределяются мелкими группами, одним ударом не накрыть. Минус снабжение сложнее, управление сложнее. И немцы это увидят. Их разведчики летают каждый день, они считают самолёты. Если вдруг все машины разъедутся по полям поймут, что мы ждём.

Сталин смотрел на обе папки. Оба варианта были честными, хорошо просчитанными и одинаково плохими.

– Семён Константинович. Оба варианта плохие.

– Так точно.

– Значит, нужен третий. Что если не рассредоточивать, – сказал Сталин. – Поднять.

– Поднять?

– В воздух. Ночью, перед ударом. Аэродромы пустые, самолёты в воздухе. Немцы бомбят взлётные полосы – а там никого.

Тимошенко молчал дольше обычного.

– Это возможно технически, – сказал он наконец. – Но нужно знать когда. Держать авиацию в воздухе нельзя бесконечно – топливо, усталость пилотов, темнота. Поднять нужно точно. За два часа до удара, может за три. Не за сутки и не за неделю.

– Я понимаю.

– Откуда мы будем знать когда?

– Не будем знать заранее, – сказал Сталин. – Поэтому нужна система, которая работает без точной даты. Командиры округов получают запечатанный конверт. В конверте – приказ: при получении сигнала из Москвы поднять авиацию по такому-то маршруту. Ждут сигнала. Мы даём сигнал когда нужно, они вскрывают, выполняют.

– Это не стандартная процедура.

– Нет.

– Командиры будут спрашивать зачем. Это выглядит как готовность к войне.

– Пусть выглядит как готовность. Они и так знают, что война будет. Командиры не слепые. Вопрос не в том, знают они или нет. Вопрос в том, чтобы приказ выглядел как плановые учения, а не как объявление войны.

– Маршруты нужно продумать. Куда летят, на какой высоте, что делают в воздухе пока ждут. Они не могут просто кружить, это увидят со стороны.

– Ночные учебные полёты по утверждённым коридорам. Такое бывало?

– Бывало. Редко, но бывало. – Он помолчал. – Если сделать это через плановый приказ наркомата обороны о ночных учениях – это не вызовет вопросов. Дата учений не фиксируется заранее, командиры получают уведомление за несколько часов. Стандартная практика.

– Вот именно такой формат. – Сталин открыл блокнот, написал несколько слов. – Три округа: Западный, Киевский, Прибалтийский. Для каждого свои маршруты, своя площадка сбора. Конверты лично командующим, под роспись. Содержание не обсуждается ни с кем.

– Кто подписывает конверты?

– Я.

– Это большой риск. Если командующий вскроет раньше времени, или конверт попадёт не туда…

– Поэтому лично командующим. Не начальникам штабов, не заместителям. Лично. В руки. – Сталин сделал ещё одну пометку в блокноте.

– Хорошо, – сказал Тимошенко. – Маршруты я подготовлю за два дня. Но мне нужно понять какое слово будет сигналом? И кто его даёт?

– Слово дам я сам. Через Шапошникова, по закрытой линии. Одно слово и они знают что делать.

– Шапошников знает о конвертах?

– Будет знать.

Тимошенко кивнул. Взял обе папки, сложил – они ему больше не нужны. Пауза перед тем как встать была короткой.

– Товарищ Сталин. Один вопрос.

– Да.

– Маршруты ночных полётов куда именно? Вглубь своей территории, или к границе?

Сталин посмотрел на него. Хороший вопрос. Правильный.

– Вглубь. На сто километров от аэродромов. Не к границе.

– Понял. – Тимошенко поднялся. – Тогда нужны запасные площадки для посадки к западу от маршрутов. Если начнётся до того, как они вернутся – им некуда будет садиться.

Это Сталин не продумал. Простая вещь, военная, очевидная и он не додумал. Тимошенко нашёл за десять минут.

– Предусмотрите.

– Есть. – Семён Константинович взял папки, пошёл к двери. Потом остановился, не оборачиваясь. – Топливо. На площадках для посадки его нет. Нужно завезти заранее, под видом создания резервных запасов.

– Делайте.

– Это месяц работы минимум.

– Значит, начинайте сегодня.

Тимошенко вышел.