Текст книги "Роковой год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12
Совещание

Они собрались в малом зале том, что без окон, с длинным столом и картой на стене. Сталин сидел во главе стола, курил трубку и слушал. Шапошников докладывал сухо, по-военному, без лишних слов. Тимошенко сидел справа, делал пометки в блокноте. Берия слева, неподвижный, с непроницаемым лицом за круглыми очками. Ванников чуть поодаль, с папкой документов на коленях.

– По данным разведки, – говорил Шапошников, – немецкая группировка у наших западных границ продолжает усиливаться. На первое февраля мы фиксировали шестьдесят две дивизии. На двадцатое семьдесят четыре. По последним сведениям, их уже около восьмидесяти.

Он подошёл к карте, взял указку.

– Основные силы сосредоточены здесь – в районе Варшавы, Люблина, Кракова. Танковые и моторизованные части ближе к границе, в районе Бреста и Львова. Авиация рассредоточена по аэродромам в Восточной Пруссии и генерал-губернаторстве.

Сталин смотрел на карту и думал, он помнил цифры из будущего. Сто девяносто дивизий к двадцать второму июня. Три с половиной миллиона солдат. Три тысячи танков, две тысячи самолётов. Удар от Балтики до Чёрного моря, одновременно, на рассвете.

Но это было в той истории. В этой всё могло быть иначе.

– Продолжайте, Борис Михайлович.

Шапошников кивнул.

– Переброска войск идёт по железным дорогам и автотранспортом. Темпы высокие две-три дивизии в неделю. Если они продолжат в том же режиме, к маю у границы будет сто – сто двадцать дивизий. К июню возможно, больше ста сорока.

– К июню, – повторил Сталин.

– Так точно. По нашим оценкам, полная готовность к наступательным действиям будет достигнута к середине лета. Май-июнь – наиболее вероятный период.

Тимошенко поднял голову от блокнота.

– Есть ли данные о сроках? Конкретные даты?

– Конкретных дат нет. Есть косвенные признаки – отпуска офицерского состава отменяются с мая, призыв резервистов назначен на апрель. Но прямых указаний на дату удара мы не перехватили.

– Потому что её ещё нет, – сказал Берия негромко. – Или потому что мы не там ищем.

Все посмотрели на него. Берия снял очки, протёр платком, надел обратно.

– У нас есть источники в Берлине. Надёжные источники. Они сообщают: решение о войне принято. Гитлер подписал директиву ещё в декабре. Операция «Барбаросса» – план вторжения в Советский Союз. Срок весна-лето сорок первого года.

Тишина. Сталин чувствовал, как все смотрят на него, ждут реакции.

– Мы знаем об этой директиве, – сказал он спокойно. – Знаем давно. Вопрос не в том, будет ли война. Вопрос в том, когда и как мы будем к ней готовы.

Он встал, подошёл к карте. Провёл пальцем вдоль границы от Балтики до Чёрного моря. Тысячи километров. Миллионы людей с обеих сторон. Судьба, которая решится в ближайшие месяцы.

– Докладывайте по готовности, – сказал он, не оборачиваясь. – Тимошенко, начинайте.

Тимошенко докладывал двадцать минут.

Западный особый округ двадцать четыре дивизии, из них шесть танковых и три моторизованных. Укомплектованность личным составом семьдесят процентов. Техникой шестьдесят. Новые танки Т-34 и КВ поступают, но медленно. Старые БТ и Т-26 составляют основу парка.

– Проблема не только в количестве, – говорил Тимошенко, водя указкой по карте. – Проблема в качестве. Новые танки – хорошие машины, но экипажи не обучены. Механики-водители наездили по двадцать-тридцать часов, командиры провели два-три учебных боя. Этого мало.

– Сколько нужно?

– Сто часов практики для механика. Десять учебных боёв для командира. Минимум. У немцев два года войны за плечами. Польша, Франция, Норвегия. Их экипажи прошли через настоящие бои. Наши нет.

Сталин кивнул.

– Что делаете?

– Интенсифицируем подготовку. Больше учений, больше практики. Но топливо лимитировано, боеприпасы тоже. Приходится выбирать или массовое обучение на низком уровне, или элитная подготовка для избранных частей.

– Выбирайте элиту. Пусть хотя бы часть танковых бригад будет готова по-настоящему. Остальных подтянем потом.

– Так точно.

Киевский особый округ двадцать восемь дивизий. Укомплектованность выше, техники больше. Но проблемы те же: нехватка командиров, устаревшее вооружение, слабая связь.

– Командиры, – сказал Сталин. – Это отдельный разговор.

– Делаем что можем, товарищ Сталин, – сказал Тимошенко. – Ускоренные курсы, переподготовка, выдвижение способных. Но чудес не бывает. Командира среднего звена нельзя вырастить за полгода.

– Значит, растите тех, кого можете. И берегите тех, кто уже есть.

Прибалтийский округ самый слабый. Пятнадцать дивизий, многие недоукомплектованы. Местность сложная, дорог мало. Если немцы ударят через Литву – удержать будет трудно.

– Связь, – сказал он, когда Тимошенко закончил. – Что со связью?

– Работаем, товарищ Сталин. Новые радиостанции поступают в части, проводим учения по взаимодействию. Но…

– Но?

Тимошенко замялся.

– Командиры привыкли к старым методам. Посыльные, телефон, личный контакт. Радио для них что-то новое, непривычное. Переучивать тяжело.

– Переучивайте. Жёстче. Кто не научится заменяйте.

– Так точно.

Сталин посмотрел на Шапошникова.

– Борис Михайлович, что с планом прикрытия?

– Разрабатываем, товарищ Сталин. Три эшелона обороны: первый приграничные части, задача задержать противника на двое-трое суток. Второй резервы округов, развёртывание в течение недели. Третий стратегические резервы, переброска из глубины страны.

– Двое-трое суток, – повторил Сталин. – Этого мало.

– Знаю. Но больше приграничные части не продержатся. Не с тем соотношением сил.

– Значит, нужно больше частей.

– Части есть. Не хватает времени на переброску и развёртывание. И не хватает… – Шапошников помедлил. – Не хватает политической санкции на выдвижение к границе. Если мы начнём перебрасывать резервы сейчас, немцы это увидят. Могут ускорить свои приготовления.

– Или решат, что мы готовим нападение сами.

– Именно.

Сталин вернулся к столу, сел. Трубка погасла, он машинально набил её снова, раскурил.

– Продолжаем переброску скрытно. Ночные марши, камуфляж, дезинформация. Пусть думают, что это учения. К маю не меньше сорока дивизий в резерве западных округов.

– Это потребует ресурсов…

– Найдите. Это приоритет.

Берия докладывал следующим. Его доклад был короче, но не менее тяжёлым. Разведка работала, источники сообщали, картина складывалась мрачная, но чёткая.

– Немецкая агентура в Союзе активизировалась, – говорил он, глядя в свои записи. – За последние два месяца мы зафиксировали рост попыток сбора информации о военных объектах. Заводы, аэродромы, железнодорожные узлы.

– Аресты?

– Точечные. Берём тех, кого можем идентифицировать. Но многие работают через легальные каналы посольство, торговые представительства. Дипломатический иммунитет.

Сталин кивнул. Он знал, как это работает.

– Что конкретно их интересует?

– Военная промышленность. Особенно новые разработки. Танки, самолёты, стрелковое оружие. – Берия перелистнул страницу. – Есть данные, что они интересуются заводами в Коврове и Туле. Оружейные, понятно почему.

Сталин поймал взгляд Ванникова.

– Усильте охрану, – сказал Сталин. – И контрразведку на этих объектах. Никакой утечки.

– Уже сделано. После январского инцидента…

– Какого инцидента?

Берия замялся – редкое для него явление.

– Немецкий инженер посещал завод в Коврове. Официально консультации по станкам. Неофициально – мы полагаем, разведка. Он встречался с рабочими, задавал вопросы. Что именно узнал неизвестно.

– Почему его пустили?

– Легальное командировочное предписание. Его московский завод сотрудничает с ковровским. Формально всё чисто.

Сталин молча смотрел на Берию. Тот выдержал взгляд, но было видно – неуютно.

– Где он сейчас?

– В Москве. Работает. Под наблюдением.

– Пусть работает. Пока. Но если сунется ещё раз берите.

– Понял.

После Берии слово взял Ванников.

Нарком вооружений говорил о другом – о заводах, планах, производстве. Цифры, графики, проценты выполнения.

– И ещё, товарищ Сталин. – Ванников открыл папку, достал листок. – Проект нового пехотного оружия. Тот, о котором мы говорили в январе.

– Что с ним?

– Работа идёт по графику. Конструктор Симонов завершил прототип, первые испытания прошли успешно. К апрелю полигонные испытания, к июню если всё пойдёт хорошо решение о производстве.

– Если всё пойдёт хорошо.

– Так точно. Пока никаких серьёзных проблем. Патрон разработан, оружие функционирует. Нужно время на доводку и испытания.

– Времени нет.

Ванников не стал спорить. Он знал это лучше других.

– Делаем всё возможное, товарищ Сталин. Симонов работает круглосуточно. Группа в Климовске тоже. К июню будет готово.

– К июню, – повторил Сталин.

Июнь. Месяц, когда всё может начаться. Месяц, к которому нужно успеть – с танками, самолётами, связью, обучением. И с новым оружием, которое, может быть, даст пехоте шанс. Может быть.

Совещание длилось три часа.

Под конец все устали даже Шапошников, который обычно держался до последнего. Сталин отпустил их одного за другим. Тимошенко последним, задержал на минуту.

– Семён Константинович. Учения в приграничных округах. Как идут?

– Проводим по плану. Отработка взаимодействия, занятие позиций, связь. Результаты… разные. Некоторые части справляются, некоторые – нет.

– Что с теми, кто не справляется?

– Работаем. Меняем командиров, усиливаем подготовку. Но времени мало.

– Времени всегда мало. – Сталин встал, прошёлся по залу. – Есть одна вещь, которую я хочу, чтобы вы поняли. Вы и все остальные.

Тимошенко ждал, молча.

– Мы не можем предотвратить войну. Она будет, вопрос только когда. Но мы можем – должны – сделать так, чтобы первый удар не стал для нас последним. Чтобы армия выстояла первые дни, первые недели. Чтобы успела развернуться, закрепиться, ударить в ответ.

– Я понимаю, товарищ Сталин.

– Понимаете это хорошо. Теперь сделайте так, чтобы понимали все. От командующих округами до последнего лейтенанта. Война будет тяжёлой.

Тимошенко кивнул, откозырял, вышел. Сталин остался один. Он стоял у карты и смотрел на линию границы.

Глава 13
Ответ

Конверт лежал на столе – серый, казённый, с печатью управления. Рихтер смотрел на него уже минуту, не решаясь открыть. Три недели ожидания, три недели рутины и тревоги и вот ответ. То, ради чего он отправлял Вебера в Ковров, писал отчёты, терпел Хасселя. Он взял нож для бумаг, аккуратно вскрыл конверт. Достал листок, отпечатанный на машинке, с грифом секретности в углу.

Текст был коротким.

'По вашему донесению от 3 февраля с.г.

Информация о разработке нового стрелкового оружия на заводе № 2 в Коврове принята к сведению.

По оценке технического отдела, создание принципиально нового образца пехотного вооружения требует не менее 3–4 лет работы при условии стабильного финансирования и отсутствия технических препятствий. С учётом известного состояния советской промышленности и уровня инженерных кадров, реальный срок составляет 5–7 лет.

Таким образом, даже в случае успешной разработки, массовое производство указанного оружия возможно не ранее 1944–1946 гг.

Учитывая вышеизложенное, а также текущие приоритеты разведывательной работы, рекомендуем ограничить наблюдение за данным проектом пассивными методами. Выделение дополнительных ресурсов нецелесообразно.

Вопрос будет решён иным образом'.

Рихтер положил листок на стол. Перечитал последнюю фразу.

«Вопрос будет решён иным образом».

Он понял. Война. Они планируют войну – скоро, в этом году. До того, как русские успеют что-либо создать, произвести, развернуть. Зачем следить за оружием, которого не будет? Зачем тратить ресурсы на проект, который не успеет реализоваться? Берлин был уверен в победе. Быстрой, сокрушительной, неизбежной. Как в Польше, как во Франции. Несколько недель и всё закончится.

Рихтер смотрел на листок и думал о том, что видел за три года в Москве. Заводы, работающие в три смены. Эшелоны с техникой, идущие на запад. Новые танки, новые самолёты, новые радиостанции. Русские готовились. Медленно, неуклюже, с типичной советской неразберихой, но готовились. Они знали, что война придёт. И делали всё, чтобы встретить её.

А в Берлине думали, что вопрос будет решён за несколько недель.

Он просидел в кабинете до вечера. Работа не шла, бумаги лежали нетронутыми, телефон молчал. Он курил одну сигарету за другой, смотрел в окно, думал. Три года. Три года он работал здесь, собирал информацию, строил сеть контактов. Ради чего? Ради отчётов, которые никто не читает? Ради рекомендаций, которые игнорируются?

Технический отдел в Берлине. Люди, которые никогда не были в России, не видели русских заводов, не разговаривали с русскими инженерами. Люди, которые судят по справочникам и докладным запискам. Люди, которые уверены, что знают всё.

Они ошибались. Рихтер чувствовал это – не знал, не мог доказать, но чувствовал. Что-то было не так в их расчётах, что-то они упускали. Или он сам становился параноиком, проведя слишком много времени в этой стране.

В семь вечера он вышел из посольства. Москва встретила его холодом и ветром, февраль не сдавался, держал город в ледяных тисках. Фонари горели тускло, люди спешили по домам, воротники подняты, лица спрятаны.

Он шёл по Арбату, не зная, куда идёт. Просто шёл чтобы двигаться, чтобы не думать, чтобы заглушить тревогу, которая грызла изнутри.

Рихтер остановился у витрины какого-то магазина. За стеклом выставка: банки консервов, пачки чая, куски мыла. Скудный советский ассортимент, который казался богатством по сравнению с тем, что было пять лет назад. Эта страна менялась. Медленно, мучительно, с потерями, но менялась. А Берлин этого не видел. Или не хотел видеть.

Он вернулся в посольство к девяти. В коридоре столкнулся с Хасселем. Неизбежная встреча, которой избегал весь день. Первый секретарь улыбнулся своей обычной холодной улыбкой.

– Герр Рихтер. Получили почту из Берлина?

– Получил.

– И что пишут?

Рихтер посмотрел на него. Хассель знал. Конечно, знал – он читал всю входящую корреспонденцию, это была его работа. Вопрос был риторическим, унизительным.

– Пишут, что мои рекомендации приняты к сведению, – сказал Рихтер ровно. – И что дальнейшая активность нецелесообразна.

– Вот как. – Хассель покачал головой с притворным сочувствием. – Обидно, наверное. Столько работы и такой результат.

– Это разведка. Не каждый след ведёт к успеху.

– Разумеется, разумеется. – Хассель сделал шаг ближе, понизил голос. – Но, между нами, герр Рихтер… Может, стоило тщательнее выбирать, на что тратить ресурсы?

Рихтер молчал. Руки сами сжались в кулаки, но он заставил себя расслабить их.

– У вас есть что-то ещё, герр Хассель?

– Нет, ничего. – Хассель отступил, всё ещё улыбаясь. – Просто дружеское наблюдение. Спокойной ночи.

Он ушёл. Рихтер смотрел ему вслед и думал о том, как приятно было бы ударить эту улыбающуюся физиономию. Один раз, сильно, чтобы треснули эти холодные очки. Но он не сделает этого. Он профессионал. А профессионалы не позволяют эмоциям управлять действиями.

Ночью он сел за стол и написал письмо. Адмиралу Канарису, лично. Три страницы от руки, без копии. Он писал час, потом перечитал. Слова казались правильными. Факты точными. Выводы обоснованными.

Утром он перечитал письмо ещё раз. Потом сжёг. Некоторые вещи лучше не отправлять. Система не любит тех, кто говорит то, чего не хотят слышать. Он это знал. И всё же рука дрогнула, прежде чем поднести спичку к бумаге.

Следующие дни он работал как обычно. Встречи с контактами, сбор информации, написание отчётов. Рутина, которая помогала не думать. Москва жила своей жизнью – магазины торговали, театры давали спектакли, люди влюблялись и расставались. Обычный город, обычные люди.

Он встретился с чиновником из наркомата торговли, который поставлял экономическую статистику. Цифры были интересными. Военная промышленность работала на полную мощность.

Через несколько дней он встретился с Вебером. Инженер выглядел усталым – работа на московском заводе была тяжёлой, русские требовали полной отдачи. Но глаза оставались острыми, внимательными.

– Новости есть? – спросил Рихтер.

– Немного. – Вебер отхлебнул пива, поморщился – здешнее пиво было слабым и безвкусным. – На нашем заводе тоже готовятся. Инвентаризация станков, списки эвакуационных грузов. Говорят, если начнётся война, всё оборудование вывезут на восток. За Урал.

– За Урал?

– Да. У них там резервные площадки. Пустые цеха, подготовленные фундаменты. Только перевези станки и можно работать.

Рихтер задумался, в его отчётах этого не было. Эвакуация промышленности на восток. План, который требовал лет подготовки, огромных ресурсов, железной воли.

– Откуда вы знаете?

– Слышал разговор главного инженера с директором. Они думали, что я не понимаю по-русски – мой русский действительно слабый. Но кое-что уловил.

– Что именно?

– Они обсуждали сроки. Сколько времени нужно, чтобы демонтировать станки, погрузить, отправить. Говорили о двух-трёх неделях. Один сказал: «Если дадут две недели, успеем. Если нет…» И замолчал.

Две недели. Рихтер мысленно прикинул расстояние до границы, скорость немецкого наступления. Две недели – это много. Танки будут в Москве раньше, если всё пойдёт по плану Берлина. Но если не пойдёт…

– Это всё? – спросил он.

– Почти. – Вебер помолчал. – Есть ещё кое-что. Личное.

– Слушаю.

– Я хочу уехать. – Вебер посмотрел на него прямо. – Домой, в Германию. Контракт заканчивается в апреле. Я не хочу его продлевать.

– Почему?

– Потому что война будет скоро. И я не хочу оказаться на вражеской территории, когда она начнётся. – Он допил пиво, отставил кружку. – Я не трус, герр Мюллер. Но я и не глупец. Здесь мне делать нечего.

Рихтер молча смотрел на него. Вебер был прав оставаться было опасно. Когда начнётся война, все немцы в России станут врагами. Интернирование, допросы, может лагеря. Дипломаты уедут, а такие, как Вебер останутся.

– Я понимаю, – сказал он наконец. – Когда сможете уехать?

– В конце апреля. Может, раньше, если удастся ускорить оформление.

– Постарайтесь ускорить. И… спасибо за работу.

Вебер кивнул, встал, ушёл. Рихтер остался сидеть, глядя ему вслед. Ещё один, кто уезжает. Ещё один, кто чувствует приближение грозы. Скоро останутся только те, кому некуда бежать. И он сам.

Глава 14
Рубежи

Карбышев разложил карту на столе – большую, склеенную из нескольких листов, с карандашными пометками и цветными линиями. Красные точки готовые узлы. Синие в работе. Белые только на бумаге. Красных было больше, чем Сталин ожидал. Но белых тоже хватало.

– Докладывайте, Дмитрий Михайлович.

Карбышев кивнул. Говорил ровно, без лишних слов. Сорок лет на службе – научишься.

– Новая граница. Укрепрайоны первой линии. Гродненский, Осовецкий, Замбрувский, Брест-Литовский, Ковельский, Владимир-Волынский. – Он провёл пальцем по карте. – На сегодня готовность – шестьдесят два процента в среднем. Где-то выше, где-то ниже.

– Конкретнее.

– Брест-Литовский – семьдесят пять. Там начали раньше, грунт хороший, рабочих хватало. Гродненский – пятьдесят восемь. Болота, подвоз материалов сложный. Ковельский – шестьдесят один.

Сталин смотрел на карту. Красные точки тянулись вдоль границы – не сплошной линией, а узлами, между которыми оставались промежутки.

– Что значит «готовность»?

– Огневые точки построены и вооружены. Гарнизоны на месте. Связь с соседями и штабом округа работает. Запас боеприпасов на три дня боя минимум. – Карбышев помолчал. – Это базовый уровень. Полная готовность – это ещё противотанковые рвы, минные поля, запасные позиции, укрытия для личного состава. До полной – далеко.

– Сколько?

– При нынешних темпах – к августу.

К августу. Сталин знал, что августа не будет. Вернее, будет – но совсем другой.

– Что с глубиной?

– Вторая линия – старая граница. Минский, Полоцкий, Мозырский, Коростеньский, Киевский укрепрайоны. – Карбышев перешёл к другой части карты. – Здесь ситуация лучше. Строили в тридцатые, бетон схватился, сооружения в хорошем состоянии. После вашего приказа в прошлом году расконсервировали, привели в порядок. Готовность – восемьдесят процентов.

– Гарнизоны?

– Сокращённые. По штату мирного времени. При объявлении мобилизации – разворачиваются до полного состава за двое-трое суток.

Сталин отошёл от стола, подошёл к окну. За окном – март, серое небо, мокрый снег на крышах. Весна ещё не пришла, но зима уже отступала.

– Немцы летают, – сказал он, не оборачиваясь.

– Летают, – подтвердил Карбышев. – Разведка фиксирует пролёты вдоль границы. Иногда глубже. Фотографируют.

– Что видят?

– Стройки видят. ДОТы, которые ещё не засыпаны землёй. Технику на дорогах. – Карбышев помолчал. – Маскировка слабое место. Работаем, но медленно.

– Теперь второй вопрос, – сказал Сталин. – Тайники.

Карбышев достал другую карту поменьше, без цветных линий. Только точки, разбросанные по территории западных областей.

– На сегодня заложено двести четырнадцать точек. – Он указал на скопления. – Вдоль основных дорог, в лесных массивах, у переправ. Расчёт на партизанские действия в тылу противника.

– Содержимое?

– Стандартный комплект: винтовки двадцать штук, патроны пять тысяч, гранаты пятьдесят, медикаменты, консервы на месяц для десяти человек. В некоторых рации, в некоторых взрывчатка. Зависит от места.

– Кто знает расположение?

– Три экземпляра схем. Первый в штабе округа, у начальника разведотдела. Второй в Генштабе, у Шапошникова лично. Третий в НКВД, у товарища Берии. Больше никто.

– Люди, которые закладывали?

– Сапёрные команды. После завершения работ – переводятся в другие части, разбрасываются по разным округам. Никто из них не знает полную картину. Каждая команда работала на своём участке.

Сталин взял карту, посмотрел внимательнее. Точки тянулись от границы вглубь – к Минску, к Киеву, дальше. Кто-то будет отступать по этим дорогам. Кто-то останется в лесах, за линией фронта. И тогда эти точки станут важнее всего.

– Сколько ещё нужно?

– По плану триста пятьдесят.

– Срок?

– При нынешних темпах конец мая.

Карбышев потёр подбородок.

– Есть проблема, товарищ Сталин. Не техническая.

– Говорите.

– Местное население. Люди видят, как мы закапываем ящики в лесу. Слухи идут. Пока просто разговоры. Но если кто-то начнёт болтать не там…

– НКВД занимается?

– Занимается. Берия прислал людей. Но всех не проконтролируешь. Западные области присоединены недавно. Не все лояльны.

Сталин знал это лучше, чем Карбышев мог представить. Западная Украина, Западная Белоруссия территории, которые два года назад были польскими. Там хватало тех, кто ждал немцев как освободителей. И тех, кто просто ненавидел советскую власть.

– Работу не прекращать, – сказал он. – Маскировать лучше. Если кто-то будет задавать вопросы геологические изыскания. Или учебные мероприятия. Карбышев, это ваша задача придумать легенду.

– Понял.

– И ещё. – Сталин вернулся к столу, положил ладонь на карту укрепрайонов. – Вот здесь, между Гродненским и Осовецким. Разрыв сорок километров. Что там?

– Болота. Строить сложно, техника вязнет. Решили обойти, прикрыть огнём с флангов.

– Решили?

– Так было в первоначальном плане.

Сталин посмотрел на него долгим взглядом.

– Немцы тоже умеют читать карты. Если есть разрыв они его найдут. И ударят именно туда.

– Болота непроходимы для техники, товарищ Сталин. Танки там не пройдут.

– Пехота пройдёт. Ночью, по гатям. Обойдут укрепления, выйдут в тыл. Что тогда?

Карбышев не ответил сразу. Он смотрел на карту, и по его лицу было видно, что он считает.

– Можно поставить заслоны, – сказал он наконец. – Не капитальные сооружения – времени нет. Полевые укрепления: окопы, блиндажи, колючая проволока. Стрелковый батальон с пулемётами. Это не остановит, но задержит.

– Сколько времени нужно?

– Две недели. Если погода позволит.

– Делайте. Доложите Шапошникову, пусть выделит людей.

Карбышев сделал ещё одну пометку. Сталин смотрел на него невысокий, плотный человек с седыми усами и спокойными глазами. Пятьдесят лет, генерал-лейтенант инженерных войск, один из лучших специалистов по фортификации в стране. В той истории он попадёт в плен под Гродно. Откажется сотрудничать с немцами. Погибнет в Маутхаузене в феврале сорок пятого его обольют водой на морозе, и он замёрзнет насмерть.

Здесь этого не будет. Не должно быть.

– Дмитрий Михайлович, – сказал Сталин. – У меня к вам ещё один вопрос. Личный.

Карбышев чуть приподнял брови – единственный признак удивления.

– Слушаю.

– Если начнётся война. Если противник прорвёт границу. Где вы будете находиться?

– На месте, где прикажут.

– Я хочу, чтобы вы были в Москве. В Генштабе, при Шапошникове. Ваш опыт нужен здесь, а не на передовой.

Карбышев помолчал. По его лицу прошла тень то ли недовольство, то ли что-то другое.

– Товарищ Сталин, я всю жизнь строил укрепления. Если они не выдержат я должен быть там, чтобы понять почему. Чтобы исправить ошибки на следующей линии.

– Исправлять ошибки можно и из Москвы. По докладам, по картам.

– С уважением, товарищ Сталин, – это не одно и то же. Карта не показывает, как ложится огонь, как работает связь под обстрелом, где слабые места. Это можно увидеть только на месте.

Сталин смотрел на него и думал: вот человек, который не боится возражать. Спокойно, без вызова, но возражать. Таких мало. Таких нужно беречь.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Но если ситуация станет критической вы отходите. Это приказ.

– Понял.

– Не «понял». Обещайте.

Карбышев посмотрел ему в глаза – долго, внимательно. Потом кивнул.

– Обещаю, товарищ Сталин.

Сталин не был уверен, что он сдержит это обещание. Но попробовать стоило.

– Это всё, – сказал он. – Через неделю – доклад по болотному участку. Через две по маскировке. Идите.

Карбышев собрал карты, откозырял, вышел. Сталин остался один.