Текст книги "Роковой год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Роман Смирнов
Пробуждение 6. Роковой год

Глава 1
Первое января. Она же пролог

Глава 1. Первое января

Шея затекла. Это было первое, что он почувствовал, ещё не открыв глаза. Тупая боль от уха до лопатки, и кресло под ним было твёрдым так, как бывает только под утро, когда тело уже решило, что спать больше не будет.

За окном было светло. Снег лежал на подоконнике ровной полосой. Во дворе кто-то прошёл, хрустнул, пропал. Сталин не сразу сел прямо. Сначала просто открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок. На столе лежали вчерашние бумаги – стопка сводок, харьковский лист, пересыпкинский отчёт с карандашными пометками. Рядом стакан с подстаканником. И футляр от радиостанции.

Он встал, прошёл к умывальнику, плеснул воды в лицо. Холодная. Хорошо. Пока растирал полотенцем, в голове было пусто или так только казалось, что пусто. Потом поймал себя на том, что думает о финской кампании. Повесил полотенце, вернулся к столу.

Поскрёбышев появился без четверти девять. Увидел вождя за столом, на секунду замер.

– С Новым годом, – сказал он.

– С Новым. Чай принеси горячий.

Пока ходил, Сталин открыл папку. Сверху лежала утренняя сводка. Ниже что-то по железным дорогам. Он отодвинул это в сторону, взял чистый лист.

Написал: Патрон. 7–8 мм. Промежуточный. Под автоматический карабин.

Посмотрел. Потом ниже: Дальность прицельная – 400 м.

Чай принесли горячим. Он отпил, не отрываясь от листа.

Проблема была не в патроне. Сначала нужен человек, который поймёт задачу правильно. Не просто уменьшит гильзу, а поймёт, под какую войну это делается. Под пехоту в лесу, в деревне, в окопе на полтораста метров от противника. Там, где трёхлинейная пуля летит километр, но никто не стреляет дальше ста пятидесяти. Там, где лишний килограмм в руках к концу второго часа боя начинает решать.

Он отложил карандаш. За окном двор наполнялся голоса, шаги, далёкий звон ключей. Первое января, а всё равно работают. Другого не умеют. Он тоже, если честно.

Шапошников пришёл ровно в десять. Без опоздания и без того, чтобы прийти на пять минут раньше и сидеть в приёмной. Ровно в десять. Сел, разложил перед собой два листа. Посмотрел на стол, увидел футляр.

– Забыли убрать?

– Пусть стоит, – сказал Сталин. – Полезная вещь.

Шапошников чуть наклонил голову, принял это как данность.

– По итогам декабрьских проверок. Я вчера получил от Тимошенко дополнение, хотел сразу доложить, но раз праздник…

– Не праздник. Докладывайте.

Борис Михайлович читал ровно, без интонаций, как всегда. Три округа. Западный, Киевский, Прибалтийский. Везде примерно одно и то же с вариациями. Где-то чуть лучше по времени перехода на радио, где-то хуже по резервным линиям. Прибалтийский удивил в плохую сторону – там успели провести работу по итогам московского разбора, но сделали это так, что в двух полках связисты выучили новую инструкцию наизусть, а на практике… Как всегда.

– … по Западному округу отдельно хочу отметить, – продолжал Шапошников, – там командир корпуса Лукин поставил задачу по-другому. Не отчитываться по времени, а отрабатывать переход вслепую. Ночью, в разных условиях. Результат пока неровный, но идея правильная.

– Лукин, – повторил Сталин. – Запомним.

Шапошников сделал пометку. Сталин взял карандаш, покрутил.

– Борис Михайлович. По декабрьским учениям. Вот Лукин отрабатывал переход вслепую – это по связи. А по пехоте что видели? Ближний бой, лес, малые дистанции.

Шапошников помолчал секунду. Не удивился – он вообще редко удивлялся вслух, – но пауза была заметная.

– По пехоте там выходило по-разному. Где местность открытая терпимо. Где лес, деревня, короткие дистанции хуже. Мосинка в таких условиях неудобна. Длинная винтовка, с примкнутым штыком вообще не оружие для леса. ППД лучше, но дорог и под пистолетный патрон – на ста пятидесяти метрах уже теряет.

– То есть пехота в лесу воюет либо слишком мощным оружием, либо слишком слабым.

– Примерно так.

Сталин встал, подошёл к окну. Снег продолжал идти – мелкий, но дорожку во дворе уже снова припорошило. Охранник внизу медленно прохаживался вдоль стены, засунув руки в карманы шинели.

– Пехота сближается с противником до ста, ста пятидесяти метров – лес, окоп, деревня. И ей нужно не снайперское оружие и не пистолет. Нужно что-то среднее. Чтобы и прицельно на двести-триста метров, и в движении не мешало, и перезарядка быстрая. Трёхлинейка под это не создавалась. ППД под это не создавался.

Он обернулся.

– Это пустое место. В оружии его нет, и никто пока не ставил задачу его закрыть.

– Это потребует нового патрона, – сказал он медленно. – Не пистолетного и не винтовочного. Меньше мощности, меньше отдача, меньше вес боекомплекта. Это отдельная тема для оружейников. Там Дегтярёв, Симонов, может быть другие.

– Я понимаю, – сказал Сталин. – Поэтому и говорю.

Он вернулся к столу, сел. Достал из внутреннего кармана сложенный лист, разложил перед Шапошниковым.

Тот прочитал. Снова помолчал.

– Это задание?

– Это пока мысль. Задание будет, когда поговорим с нужными людьми. Кто у нас сейчас по стрелковому оружию реально что-то может?

– Дегтярёв, – сказал Шапошников без колебаний. – Токарев. Симонов – моложе, но злее, если можно так выразиться. Есть ещё Шпагин, он сейчас ППШ доводит.

– Шпагин пусть доводит, тем более что он мне обещал. Что-то у него не то вышло. – Сталин взял карандаш. – Симонов. Расскажите подробнее.

Шапошников чуть сдвинул свои листы в сторону.

– Сергей Гаврилович Симонов. Тридцать восемь лет. Работал с Дегтярёвым, потом самостоятельно. АВС-36 – его, хотя с той винтовкой история вышла непростая. Человек упрямый. Когда ему говорят, что не выйдет, это его, кажется, только раззадоривает.

– Это хорошо.

– Смотря для кого, – осторожно заметил Шапошников.

Сталин усмехнулся.

– Для нас хорошо. Нам сейчас нужны люди, которых трудность не останавливает.

Он записал: Симонов. Встреча. Февраль.

– По остальным проверкам, – сказал он, откладывая лист, – продолжайте. Лукин это хорошо. Что ещё там было интересного?

Шапошников полистал свои листы.

– По резервным линиям связи в Прибалтийском округе – там проблема не в том, что люди не подготовлены, а в том, что само планирование сделано с расчётом на условия мирного времени. Когда начнётся война, эти линии порвут в первые сутки. Нужно закладывать дублирование заранее, и не на бумаге.

Сталин кивнул. Записал: Резервные линии. Дублирование.

– По подготовке командиров в Западном округе там Павлов запустил учения с внезапным началом, без предупреждения. Правильная идея, но исполнение хромает. Половина штабов начинает действовать только после того, как к ним приезжает представитель округа. До этого сидят и ждут указаний.

– Инициатива, – сказал Сталин. – Её нет.

– Её нужно воспитывать, – согласился Шапошников. – И наказывать тех, кто её не проявляет. Но сейчас система устроена так, что командир боится больше ошибиться, чем пропустить момент.

Сталин отложил карандаш. За окном снег снова пошёл гуще. Охранник во дворе уже скрылся за углом, наверное, ушёл греться.

– По промышленности есть вопрос. От Ванникова пришла записка. Хотят запустить новую линию по производству корпусов для мин. Но есть сложности с размещением. Могу доложить позже, если сейчас не время.

– Доложите позже.

Шапошников кивнул и вышел. Сталин остался у окна. Снег продолжал идти. Тихо, мелко, без ветра. Во дворе снова пусто. Только следы, которые уже начинало заметать.

Глава 2
Ковров

Пружина не хотела вставать на место. Симонов повернул её, попробовал снова и снова она выскользнула, звякнула о верстак, покатилась к краю. Он успел прихлопнуть ладонью, прежде чем упала. Пол в мастерской был бетонный, и всё, что падало, либо закатывалось под станки, либо отскакивало в угол, где пылились ящики со старыми заготовками ещё с тридцать шестого.

Выпрямился, размял шею. Спина ныла – третий час над верстаком, а печка в углу грела неровно: у окна минус, у стены плюс, здесь посередине ни то ни сё.

Январь. В четыре уже сумерки, к пяти нужно было зажигать лампу. Она и горела, настольная, с зелёным абажуром, вывезенная ещё из Подольска. Жена говорила – выброси, купим новую. Не выбросил.

Снова взял пружину. Сталь хорошая, калёная правильно, изгиб точный – сам считал, сам делал шаблон. Проблема не в ней. Проблема – паз на полмиллиметра у́же, чем нужно. Расточить – будет люфт. Переделать пружину – день работы. Или плюнуть и пойти домой.

Часы показывали полшестого. Катя ждёт к семи. Пружина легла на верстак. Рядом детали затворной группы, чертёж с карандашными правками, кружка с остывшим чаем. Заваривал утром и забыл, как почти всегда. Катя смеялась: ты и обед забудешь, если не напомнить. Не смешно, потому что правда.

Накрыл детали промасленной тряпкой, надел ватник – старый, прожжённый на рукаве.

Ковров зимой это особый вид тишины. Не московская, когда город замер на секунду и сейчас снова загудит. Здесь тихо по-настоящему. Снег скрипит под ногами, где-то лает собака, дым из труб идёт прямо вверх. Фонари горят через два на третий, между ними темнота, в которой видно звёзды.

Симонов шёл по Абельмана, мимо заводоуправления, мимо закрытой столовой. Руки в карманах, шапка на лоб. Вчера приходил Воронов поговорить. Сели в мастерской, он достал фляжку, Симонов отказался, и Воронов начал рассказывать про Халхин-Гол. Он там был, в тридцать девятом. Вернулся с выводами.

– Японцы воюют иначе, – говорил, разливая себе вторую. – Сближаются быстро, бьют накоротке. Винтовки короче наших. И они не боятся ближнего боя. А наши боятся. Потому что мосинка в рукопашной полено с примкнутым штыком.

Симонов слушал. Сам понимал это давно, ещё когда работал над АВС. Автоматическая винтовка должна была решить проблему скорострельности. Отчасти решила. Но осталась винтовкой – длинной, тяжёлой, с отдачей как от удара кулаком. После десяти выстрелов плечо немело.

(Автоматическая винтовка Симонова, полное название 7,62-мм автоматическая винтовка системы Симонова образца 1936 года сокращённо АВС-36)

– А ППД? – спросил тогда.

– На сто метров. Дальше – молись.

– Значит, нужно что-то среднее. Тем более молиться партия не велит.

Воронов допил, убрал фляжку.

– Среднее. Только кто этим займётся? Наверху считают, что всё решено. Мосинка для пехоты, ППД для разведки, пулемёт для обороны.

Ушёл за полночь. Симонов потом долго лежал без сна. Катя спросила – что? Ничего, сказал. Думаю.

Дом был на Труда, пятнадцать минут пешком. Деревянный, одноэтажный, с резными наличниками, сам красил прошлым летом. Краска уже облупилась.

Катя открыла раньше, чем он постучал. Услышала шаги.

– Замёрз?

– Нормально.

В доме тепло. На столе картошка, селёдка, хлеб. Сел, начал есть. Катя – напротив.

– Звонили с завода.

– Кто?

– Не сказали.

Селёдка жирная, хорошая. Картошка рассыпчатая. Катя готовила просто, без фокусов и он это ценил. Не любил сложностей там, где можно без них.

– Что сегодня делал?

– Работал.

– Над чем?

Не то чтобы секрет. Просто не знал, как объяснить.

– Над одной идеей. Пока не выходит.

Она не стала спрашивать дальше. Давно научилась.

После ужина сел у печки с книгой по металловедению. Скучная, нужная. Катя вязала что-то – шарф или варежки.

Телефон зазвонил в девять.

– Слушаю.

– Сергей Гаврилович? – Голос незнакомый. – С вами будут говорить.

Щелчок, шорох. Потом другой голос этот он знал. Ванников.

– Симонов. Завтра утром вылет в Москву. Машина в шесть. Документы с собой, чертежи не надо.

– По какому вопросу?

Пауза.

– Узнаете на месте.

Гудки. Положил трубку. Стоял, смотрел на аппарат.

– Что? – Катя в дверях.

– Завтра в Москву.

– Зачем?

– Не знаю.

До двух ночи не спал.

Лежал, слушал часы на стене, потрескивание остывающей печи. Катя давно уснула – она умела засыпать быстро, и он завидовал этому.

Москва. Ванников. Без чертежей. Если бы ругать вызвали бы официально, с бумагой. Если хвалить сказали бы. А так что угодно. Может, по АВС снова вопросы. Хотя её сняли год назад, тема закрыта. Или хотят вернуть? Или СКС, самозарядный карабин, над которым он бился последние месяцы. Инициативная работа, никто не заказывал. Но кто-то мог узнать, доложить. В наркомате не любили самодеятельность. Повернулся на бок. Тишина, темнота.

Машина пришла в шесть. Он уже стоял у калитки – пальто, шапка, портфель с документами и бритвой. Катя вышла на крыльцо в накинутом платке.

– Когда вернёшься?

– Не знаю.

* * *

Москва сверху – море крыш, уходящее во все стороны. Снег делал город одноцветным, только трубы торчали чёрными точками.

Симонов смотрел в иллюминатор. Давно не был в столице. Последний раз – по делам АВС, когда ещё казалось, что её можно спасти. Не вышло. Вернулся тогда в Ковров и неделю не выходил из дома. Не от обиды – от пустоты. Столько работы, столько ночей – и всё в корзину.

Сели на Тушинском. У трапа ждала чёрная машина, не рядовая. Водитель открыл дверь молча. Ехали долго. Улицы, площади, трамваи. Потом машина свернула, и он увидел стену – кирпичную, красную. Кремль. Сердце дёрнулось. Он ждал наркомата, кабинета, чиновников. Не этого. Боровицкие ворота. Проверка. Брусчатка, соборы. Ещё проверка. Здание, коридор, лестница. Приёмная. Человек за столом:

– Симонов? Ждите.

Сел на стул у стены. Деревянный, жёсткий. На стене портрет. Напротив – дверь, обитая кожей. За ней негромкие голоса. Пять минут. Десять. Дверь открылась. Вышел военный – Симонов узнал по фотографиям: Шапошников. Прошёл мимо, не глядя.

– Заходите.

Кабинет не огромный, но просторный. Стол у окна, заваленный бумагами. Карта на стене. И человек за столом. Невысокий. Седеющие усы. Трубка в руке, незажжённая. Глаза внимательные, тяжёлые.

– Садитесь, – сказал Сталин.

Симонов сел. Руки на колени, чтобы не было видно, как напряжены.

Сталин молчал. Смотрел, как смотрят на чертёж – изучающе. Потом:

– Расскажите про АВС. Почему не пошла.

Симонов сглотнул.

– Слишком сложная для массового производства. Много деталей, высокая точность обработки. На испытаниях работала. В войсках… – запнулся. – В войсках её не умели обслуживать.

– Почему?

– Мосинка проще. К ней привыкли. Она прощает ошибки. АВС – нет.

Сталин чуть наклонил голову. Он, кажется, знал всё это – просто хотел услышать.

– Что бы вы сделали иначе?

Симонов думал не о том, что сказать. Он знал ответ. Думал – стоит ли.

– Начал бы с патрона.

– Объясните.

– Винтовочный слишком мощный. Отдача мешает стрелять очередями. Патрон тяжёлый – боец несёт меньше. И он летит на два километра, но пехота стреляет на триста метров, редко дальше. Всё остальное – артиллерия, авиация. Пехоте не нужен патрон на два километра.

– А что нужно?

– Что-то среднее. Меньше винтовочного, больше пистолетного. Под него можно сделать оружие легче, короче, с магазином на двадцать-тридцать. Автоматика, терпимая отдача. Эффективный бой на двести-триста метров. И ближний бой тоже.

Сталин встал, подошёл к окну. Спиной к нему. Долго молчал. Потом обернулся.

– Такого патрона нет.

– Нет. Нужно создавать.

– Вы могли бы?

Во рту пересохло.

– Патрон нет. Я не специалист. Оружие под него да.

Сталин вернулся к столу. Взял лист, протянул.

Симонов прочитал. Ровный почерк: «Патрон. 7–8 мм. Промежуточный. Под автоматический карабин. Дальность прицельная – 400 м».

– Это задание?

– Пока идея. Но я хочу, чтобы она стала реальностью. И хочу, чтобы этим занимались вы.

– Один?

– Нет. По патрону отдельная группа. По оружию вы и ещё несколько. Дегтярёв, может, другие. Но главным вы.

Симонов молчал. Понимал: это шанс. Тот, которого ждал после АВС. Начать заново, сделать правильно.

– Согласен.

Сталин что-то записал.

– Вернётесь в Ковров. Через две недели приедет человек от Ванникова с техзаданием. До этого думайте. Но никому ни слова.

– Понял.

– Идите.

Уже у двери:

– Товарищ Симонов.

Обернулся.

– Вы сказали – АВС была сложной. Новое оружие должно быть простым. Чтобы любой крестьянин собрал и разобрал. Помните это.

Глава 3
Рихтер

Снег шёл третий день, и Рихтер начинал подозревать, что он не прекратится никогда. Это была, конечно, глупость – снег в Москве всегда прекращался, уступая место чему-нибудь худшему: слякоти, морозу, ветру с реки, от которого не спасало никакое пальто. Но сейчас, стоя у окна своего кабинета на третьем этаже посольства, он смотрел на Леонтьевский переулок и думал, что этот город словно нарочно старается соответствовать всем представлениям о себе. Бесконечная зима. Бесконечные очереди. Бесконечное ощущение, что ты находишься очень далеко от цивилизации, хотя формально всего три часа лёту до Берлина. Три часа. Если погода позволит и если русские дадут коридор.

Он отошёл от окна и вернулся к столу. На столе лежала папка с материалами, которые следовало отправить дипломатической почтой завтра утром. Ничего срочного, ничего сенсационного – обычная рутина, которая составляла девяносто процентов его работы. Статистика промышленного производства, вырезки из газет с пометками, пересказ разговора с одним из сотрудников наркомата внешней торговли, который любил хорошее вино и не умел держать язык за зубами после третьего бокала.

Рихтер сел, открыл папку, пролистал. Всё то же самое, что и месяц назад, и полгода назад. Производство растёт, планы перевыполняются, товарищ Сталин указывает путь. Пропаганда, которую невозможно было читать без усмешки, и за ней – реальность, которую приходилось собирать по крупицам, как археолог собирает черепки. Проблема состояла в том, что черепки в последнее время складывались во что-то странное.

Он достал из ящика стола блокнот – не тот, официальный, а свой, личный, который держал при себе и сжёг бы при первых признаках неприятностей. Пролистал записи за последние три месяца. Не факты, скорее ощущения, зарубки на память, вещи, которые не годились для отчётов в Берлин, потому что звучали слишком неопределённо.

Октябрь. Завод номер 183, Харьков. По данным источника, производство танков выросло на сорок процентов по сравнению с прошлым годом. Это могло означать что угодно: новые мощности, новые заказы, очередную кампанию по перевыполнению плана ради плана. Но тот же источник упоминал, что изменилась номенклатура – какая-то новая модель, которую он видел только издали и не смог описать толком. Тяжёлый, сказал он. Низкий. С наклонной бронёй.

Ноябрь. Разговор с военным атташе Швеции, нейтральным и потому ценным. Он вернулся с учений, куда русские пригласили иностранных наблюдателей редкий жест, почти беспрецедентный. Армия произвела на него впечатление слабой, сказал швед, прихлёбывая скверный джин в баре гостиницы «Метрополь». Командиры медлительны, связь отвратительная, техника устаревшая. Всё, как и ожидалось после Финляндии.

Но потом он добавил кое-что ещё, и это «кое-что» Рихтер записал дословно: «Хотя у некоторых частей были новые радиостанции. Компактные, переносные. Я таких раньше не видел. И несколько офицеров действовали быстрее остальных, как будто работали по другому протоколу. Может, показалось».

Может, показалось. Рихтер подчеркнул эту фразу дважды.

Декабрь. Двое его информаторов замолчали. Один, мелкий чиновник в Госплане, просто перестал появляться на условленных встречах. Другой, инженер с авиазавода, пришёл в последний раз, нервный, дёрганый, и сказал, что больше не может, что за ним следят, что он уезжает к родственникам в Саратов и просит его больше не искать. Рихтер дал ему денег, пожал руку и отпустил. Не было смысла давить напуганный человек опаснее молчащего.

Это могло быть совпадением. Два человека из дюжины, статистическая погрешность. Но Рихтер не любил совпадений, а ещё меньше он любил ощущение, которое нельзя было оформить в слова.

Постучали.

– Войдите.

В дверях появился Краузе, молодой сотрудник консульского отдела, которого Рихтер использовал для мелких поручений. Краузе официально не имел отношения к Абверу, но знал достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов и не удивляться странным просьбам.

– Герр Рихтер, пришла телеграмма из Берлина. Срочная.

Он протянул конверт. Рихтер взял, вскрыл, прочитал. Текст был коротким и, как обычно, раздражающе неконкретным:

«Срочно требуется информация о новых разработках в области стрелкового оружия. Особый интерес – заводы в Туле и Коврове. Подтвердите получение, сообщите о возможностях.»

Стрелковое оружие. Рихтер перечитал телеграмму ещё раз, пытаясь понять, что за этим стоит. В Берлине что-то услышали? Или это просто очередной запрос из серии «проверьте всё, что можете проверить», которые приходили регулярно и редко приводили к чему-то существенному?

– Что-нибудь ещё? – спросил Краузе, всё ещё стоявший в дверях.

– Нет. Спасибо.

Краузе исчез. Рихтер откинулся на спинку стула, вертя телеграмму в пальцах.

Из коридора донеслись шаги – кто-то прошёл мимо, не останавливаясь. Хассель, наверное, первый секретарь, партийный надзиратель, которого Рихтер старался избегать. Хассель любил совать нос в чужие дела и задавать вопросы, на которые не хотелось отвечать. Впрочем, сейчас не до него.

Ковров. Небольшой город к северо-востоку от Москвы, километров триста по железной дороге. Там располагался оружейный завод – старый, ещё дореволюционный, один из нескольких, где русские производили пулемёты и винтовки. Ничего особенного, по крайней мере по имеющимся данным. Тула была интереснее крупнее, важнее, с более развитой инфраструктурой. Но почему Берлин спрашивает именно сейчас?

Он встал, подошёл к шкафу, достал папку с досье на советскую оборонную промышленность. Пролистал до нужного раздела.

Ковров. Завод номер 2. Производство: пулемёты ДП, ДТ, некоторые виды автоматического оружия. Главный конструктор Дегтярёв Василий Алексеевич, семьдесят лет, орденоносец, один из столпов советской оружейной школы. Рядом с ним работают несколько конструкторов помоложе – Симонов, Шпагин, ещё несколько фамилий, о которых Рихтер знал мало.

Симонов. Что-то было связано с этим именем, что-то, что он читал или слышал, но не мог вспомнить. Он сделал пометку в блокноте: проверить.

Вернулся к столу, достал чистый лист бумаги, начал составлять ответ на телеграмму. Стандартные формулировки: запрос получен, приступаю к проверке, ожидаемый срок – две-три недели. В реальности это означало, что ему нужно найти кого-то, кто имеет доступ к информации о ковровском заводе, убедить этого человека поделиться тем, что он знает, и сделать это так, чтобы не привлечь внимания НКВД.

Легко сказать. Труднее сделать.

Вечером он вышел из посольства и пошёл пешком в сторону центра.

Это была привычка, которую он выработал за годы работы в Москве: гулять по городу, смотреть, запоминать. Не искать что-то конкретное просто впитывать атмосферу, подмечать изменения. Город рассказывал о себе больше, чем любой информатор, если уметь слушать.

Снег прекратился, и Москва выглядела почти красиво в синеватых сумерках. Фонари горели, люди торопились по своим делам, из дверей магазинов вырывались облака пара. Обычный зимний вечер в столице страны, которая, если верить её собственной прессе, стремительно догоняла и перегоняла весь остальной мир.

Рихтер шёл по Тверской, мимо гостиницы «Националь», мимо здания Моссовета с его неизменным портретом Сталина на фасаде. Портрет был огромный метров десять в высоту, – и вождь смотрел с него куда-то вдаль, в светлое будущее, которое всегда располагалось чуть дальше горизонта.

И всё же. Рихтер остановился на углу, закурил. Спичка вспыхнула и погасла на ветру, пришлось зажечь вторую.

Всё же что-то было не так. Он не мог это сформулировать, не мог облечь в слова, которые годились бы для отчёта. Но ощущение не отпускало – тянущее, неприятное, как зубная боль, которую ещё нельзя назвать болью, только предчувствием. Русские что-то делали. Что-то менялось. Мелочи, детали, отдельные точки, которые пока не складывались в линию, но уже намекали на её существование. Новые танки. Новые радиостанции. Учения, которые отличались от прежних. Люди, которые замолкали или исчезали.

И теперь запрос из Берлина о стрелковом оружии. Он затянулся, выпустил дым в холодный воздух. Совпадение? Возможно. Скорее всего. Но проверить стоило. В посольство он вернулся поздно, около десяти. Поднялся к себе в кабинет, зажёг лампу, сел за стол. В голове всё ещё крутились мысли, обрывки наблюдений, вопросы без ответов.

Он достал чистый лист и начал писать – не отчёт, а что-то вроде мысленной карты, способ организовать то, что не организовывалось.

Танки. Новая модель, тяжёлый, низкий, наклонная броня. Производство выросло на сорок процентов. Это факт.

Авиация. По официальным данным, производство истребителей увеличилось вдвое за последний год. Новые модели И-26, Миг-3, ещё что-то. Данные неполные, но тенденция очевидна.

Связь. Новые радиостанции у некоторых частей. Швед говорит – компактные, переносные. Раньше таких не было. Учения. Чаще, интенсивнее, с упором на скорость реагирования. Приглашённые наблюдатели – зачем? Что хотели показать? Или – что хотели скрыть, показывая?

Информаторы. Двое замолчали за последний месяц. Случайность? Или зачистка?

Он смотрел на свои записи, и они смотрели на него в ответ – разрозненные, бессвязные, ничего не доказывающие. Можно было написать отчёт, в котором всё это излагалось бы как набор фактов, требующих дальнейшей проверки. Берлин прочитал бы, кивнул, положил бы в папку. Никто не принял бы это всерьёз. Потому что это не вписывалось в картину. Потому что все знали: русские слабы, русские не готовы, русские будут раздавлены, когда придёт время. Фюрер сказал это. Генералы подтвердили. Разведка собрала доказательства.

А Рихтер сидел в своём кабинете в московском посольстве и думал, что он, возможно, единственный человек в этой цепочке, который действительно живёт в России уже три года, ходит по её улицам, разговаривает с её людьми, дышит её воздухом. И что-то здесь изменилось. Он работал до полуночи, потом спустился в свою комнату и лёг, не раздеваясь. Сон не шёл. За окном снова пошёл снег – тяжёлый, мокрый, налипающий на стёкла.

Рихтер лежал в темноте и думал о Коврове. У него был один контакт, который теоретически мог помочь. Инженер по фамилии Лебедев, работавший в наркомате вооружений. Не на высокой должности, но с доступом к документации. Они познакомились на приёме в шведском посольстве полтора года назад, потом встречались ещё несколько раз – осторожно, без обязательств, прощупывая почву.

Лебедев не был агентом. Он был тем, что Рихтер называл «перспективным контактом» – человеком, который мог бы стать агентом при правильном подходе. Недоволен, амбициозен, нуждается в деньгах. Классический профиль. Но Рихтер не торопился. Вербовка дело тонкое; один неверный шаг, и человек либо закрывается навсегда, либо бежит в НКВД. Теперь, возможно, придётся рискнуть.

Он повернулся на бок, закрыл глаза. Завтра он отправит телеграмму в Берлин, а потом начнёт работать над запросом. Найдёт Лебедева, встретится, поговорит. Узнает, что происходит в Коврове и Туле.

Снег продолжал идти. Москва спала или притворялась, что спит.

Рихтер 2 часть.

Утром он проснулся рано, с тяжёлой головой и неприятным привкусом во рту, умылся холодной водой, оделся, спустился в посольскую столовую. Завтрак был скромным. офе, хлеб, немного сыра. Настоящий кофе, не советская бурда из цикория, и за это Рихтер был благодарен дипломатическому статусу.

За соседним столиком сидел Хассель, первый секретарь посольства, человек, которого Рихтер не любил и которому не доверял. Хассель был партийным функционером, присланным следить за политической благонадёжностью персонала, и он выполнял свою работу с усердием, достойным лучшего применения.

– Доброе утро, герр Рихтер, – сказал Хассель, подняв чашку в приветственном жесте. – Как спалось?

– Благодарю, хорошо.

– Я слышал, вчера пришла срочная телеграмма из Берлина. Что-то важное?

Рихтер улыбнулся – той улыбкой, которую отрепетировал до автоматизма за годы работы.

– Рутинный запрос. Ничего интересного.

Хассель кивнул, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на разочарование. Он надеялся услышать что-нибудь существенное, что-нибудь, о чём можно было бы доложить своим кураторам. Не повезло. Рихтер допил кофе, встал, вежливо попрощался и вышел. В кабинете его ждала работа. Телеграмму в Берлин он отправил к десяти. Потом сел за телефон и начал звонить.

Найти Лебедева оказалось несложно – он всё ещё работал в том же отделе наркомата, всё ещё ходил на приёмы, всё ещё производил впечатление человека, которому тесно в его нынешнем положении. Рихтер оставил записку через посредника – нейтрального, не связанного ни с посольством, ни с наркоматом – и предложил встретиться в субботу, в ресторане «Прага» на Арбате.

Теперь оставалось ждать. Он не любил ждать. Ожидание было худшей частью его работы – то время, когда ты ничего не можешь сделать, только сидеть и надеяться, что твои расчёты верны, что человек придёт, что он скажет то, что тебе нужно услышать. Ожидание было пространством, в котором разрастались сомнения.

Чтобы занять себя, он вернулся к папке с досье. Перечитал всё, что было о советской оружейной промышленности. Тула, Ковров, Ижевск, Сестрорецк. Заводы, конструкторы, модели оружия. Мосинская винтовка, которую русские использовали уже пятьдесят лет и, судя по всему, не собирались менять. Пулемёт Дегтярёва, надёжный и скучный. Пистолет-пулемёт ППД, который производили в небольших количествах.

Ничего нового. Ничего, что объясняло бы интерес Берлина. И всё же.

Он постучал карандашом по столу, размышляя. Если бы он был русским конструктором и хотел создать что-то новое, что бы это было? Не винтовка. Мосинка устарела, но русские к ней привыкли, и заменить её чем-то подобным означало потратить годы на переобучение и перевооружение.

Рихтер нахмурился. Что-то среднее между винтовкой и пистолетом-пулемётом? Оружие, которое объединяло бы достоинства обоих и избавляло от недостатков. Скорострельность автоматического оружия плюс дальность и точность винтовочного.

Если русские действительно работали над чем-то подобным…

Он откинулся на спинку стула, потёр глаза. Это были догадки, ничем не подкреплённые. Берлин посмеялся бы над ним, если бы он включил это в отчёт. «Рихтер считает, что русские изобретают чудо-оружие, но не имеет никаких доказательств.» Прекрасно. Отличный способ закончить карьеру.

Суббота пришла быстро.

Рихтер пришёл в «Прагу» за полчаса до условленного времени, занял столик в углу, откуда просматривался весь зал, и заказал водку. Не потому что любил водку – он предпочитал коньяк, – а потому что в России водка была чем-то вроде социальной смазки, признаком того, что ты понимаешь местные правила игры.

Лебедев появился ровно в восемь. Высокий, худой, с нервными руками и глазами человека, который постоянно оглядывается через плечо. Типичный представитель советской технической интеллигенции: образованный, недооценённый, загнанный в рамки системы, которая не терпела индивидуальности.