Текст книги "Роковой год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 28
Оружие 1 часть

(Чтобы не путаться, я решил что переход от командиров к офицерам был произведён до войны. Ну и вот вам небольшой документ из истории, правда там больше по флоту.)

                                                 

Грузовики пришли на рассвете. Демьянов услышал моторы ещё до того, как часовой крикнул «Стой, кто идёт» – звук был чужой, не из их автопарка. Полуторки, судя по тону. Две, может три. Казалось бы чего он кричал стоять если машины едут? Но наверняка кто-то вылез из машины и прошёл вперёд.

Демьянов вышел из землянки, застёгивая гимнастёрку на ходу. Туман стелился над Бугом, густой, молочный, скрывал ту сторону – немецкую. В тумане они не видят, что здесь происходит. Но и он не видит их. Впрочем, в последние дни и без тумана было тихо. Слишком тихо.

У КПП стояли две полуторки, крытые брезентом. Рядом капитан, незнакомый, с папкой под мышкой. Молодой, лет двадцать пять, чисто выбритый, форма с иголочки.

– Майор Демьянов?

– Он самый.

– Капитан Ерохин, штаб округа. – Козырнул коротко, по-деловому. – Груз для вас.

– Какой груз?

– Особый.

Ерохин протянул папку. Демьянов открыл, поднёс к свету из землянки, солнце ещё не поднялось, туман съедал остатки темноты. Накладная, печать наркомата вооружений, подпись неразборчивая, но важная, с завитушками.

«Карабин СКС, опытная партия – 20 шт. Патрон 7,62×41 мм – 4000 шт. Гранатомёт РПГ-40, опытная партия – 20 шт. Граната ПГ-40 – 80 шт.»

Он перечитал. Потом ещё раз.

– Это что?

– Новое оружие. – Ерохин говорил спокойно, как о погоде. – Войсковые испытания в условиях, приближённых к боевым. Ваш батальон выбран.

– Кем выбран?

Ерохин чуть помедлил. Посмотрел по сторонам – рефлекс, привычка, хотя вокруг были только свои.

– Москвой.

Это слово повисло в воздухе. Москва. Не штаб округа, не дивизия – Москва. Кто-то там, в кабинетах с высокими потолками, ткнул пальцем в карту и сказал: «Сюда». И грузовики поехали сюда, к нему, на берег Буга, в туман.

– Инструкции? – спросил Демьянов.

– В ящиках. – Ерохин достал из кармана сложенный лист. – И ещё устное указание. Лично.

– Какое?

– Распределить лучшим стрелкам. Провести обучение в кратчайшие сроки. Не прятать в каптёрку «до особого распоряжения». – Он сделал паузу. – Быть готовым применить.

Демьянов смотрел на него. Ерохин смотрел в ответ – прямо, без вызова, но и без уклончивости.

– Это всё?

– Почти. – Ерохин понизил голос. – Вы не единственные. Такие же ящики едут ещё в три батальона на этом участке. Сорок единиц каждого – по границе. Это не случайность, товарищ майор.

Значит, кто-то наверху знает что немцы на той стороне не просто стоят – они ждут. Что тишина последних дней не передышка, а затишье перед бурей. Что война не «может быть», а «будет», и скоро.

– Когда ждать? – спросил Демьянов.

Ерохин не ответил сразу. Отвёл глаза, посмотрел на реку – туман над ней редел, проступали силуэты деревьев на том берегу.

– Я не знаю. – Голос тихий, честный. – Но если Москва присылает такой груз сюда, к вам, на самую границу…

Он не договорил. Не надо было.

– Разгружайте, – сказал Демьянов. – Сержант Лисицын!

Ящики сгрузили в крытый окоп за штабной землянкой. Место надёжное – бревенчатый накат, земляная обсыпка, от дождя и осколков защитит. Демьянов стоял над ящиками, смотрел. Лисицын рядом, молчал, ждал приказа.

Длинные, деревянные, с трафаретными надписями: «Осторожно», «Не кантовать», «Вскрывать в присутствии командира». Пахли свежим деревом и машинным маслом. Новые. Всё новое.

– Открывай.

Лисицын поддел крышку штыком, налёг, гвозди заскрипели, вышли. Откинул доски.

Внутри, в промасленной бумаге, лежали они. Карабины. Демьянов взял один, развернул бумагу осторожно, будто боялся повредить. Первое впечатление – лёгкий, легче мосинки. Приклад деревянный, тёмный, ложится в плечо как влитой. Ствол короче, чем у винтовки. Магазин изогнутый, отстёгивается одним движением. Затвор ходит мягко, без заеданий. Он приложил к плечу, прицелился в стену. Баланс хороший – не тянет ни вперёд, ни назад. Мушка ясная, целик с регулировкой на дистанцию.

– Что это за зверь? – спросил Лисицын.

– Карабин Симонова. СКС. – Демьянов повертел оружие, нашёл клеймо на ствольной коробке. – Ковров, завод номер два.

– Не слышал о таком.

– Никто не слышал. Опытная партия.

Он отложил карабин, открыл второй ящик. Патроны россыпью. Взял один, покрутил в пальцах. Короче, чем винтовочный, толще, чем пистолетный. Гильза латунная, блестит.

– Патрон. Между винтовочным и пистолетным. Для ближнего боя, чтобы на двести метров доставал, но чтоб отдача не ломала плечо.

Лисицын взял патрон, покрутил, понюхал зачем-то.

– Хитро придумано.

Третий ящик самый большой. Он открыл его, и на секунду замер. Трубы. Железные, с раструбом на заднем конце и простейшим прицелом сверху – две планки, мушка и целик. Рукоятка деревянная, сбоку, под правую руку. А рядом, в отдельном отсеке гранаты. Тупоносые, тяжёлые, с медным блеском внутри головной части.

– Это ещё что? – Лисицын вытянул шею, заглядывая через плечо.

– Противотанковый гранатомёт.

– Против… чего?

– Танков.

Лисицын замолчал. Демьянов видел, как он переваривает информацию – лицо менялось, глаза расширялись.

– Из трубы по танкам?

– Выходит, так.

Он взял гранатомёт, прикинул вес. Три кило с небольшим, может меньше. Граната ещё под два. Всего пять. Один человек унесёт спокойно, и останется место для подсумков и вещмешка.

В ящике лежала инструкция – два листа, отпечатанных на машинке, с чертежами и схемами. Он развернул, пробежал глазами. «Гранатомёт РПГ-40 предназначен для поражения бронированных целей на дистанции 50–70 метров. Бронепробиваемость – до 60 мм гомогенной брони. Принцип действия – кумулятивный (см. схему). При детонации медный конус схлопывается, образуя металлическую струю со скоростью до 10 км/с. Время обучения расчёта – 1–2 дня. ВНИМАНИЕ: при выстреле не находиться позади раструба – опасная зона 5 метров».

Два дня на обучение. Пятьдесят метров до танка. Шестьдесят миллиметров брони. Он помнил цифры, немецкие «тройки» – лоб сорок-пятьдесят миллиметров, борт тридцать. «Четвёрки» – чуть толще, но ненамного. Чешские трофейные и того меньше. Шестьдесят миллиметров пробития. Значит, в борт насквозь. Это хорошо.

– Товарищ майор, – медленно сказал Лисицын, – это что же получается… Теперь любой боец может танк подбить?

– Если подпустит на пятьдесят метров и не промахнётся.

– Пятьдесят метров до танка – это…

– Очень близко. Я знаю. – Демьянов положил гранатомёт обратно в ящик. – Поэтому давать будем не любым бойцам. Только тем, у кого выдержат нервы. Кто не побежит когда эта махина поедет прямо на него.

Глава 29
Оружие 2 часть

К полудню туман рассеялся, солнце поднялось, стало жарко. Демьянов собрал двадцать человек – отобрал сам, по одному, из каждого взвода. Лучшие стрелки, самые спокойные, самые упрямые. Построил на поляне за рощей их импровизированное стрельбище, с земляным валом и дощатыми мишенями. Ящики с оружием стояли рядом, накрытые брезентом.

– Слушать внимательно, – начал Демьянов. – То, что я сейчас покажу секретное оружие. Опытная партия, таких во всей армии может, сотня. Нам дали двадцать карабинов и двадцать гранатомётов. Почему именно нам не знаю и знать не хочу. Но раз дали будем учиться. Быстро.

Он откинул брезент, достал карабин, показал.

– Карабин Симонова, СКС. Новый патрон, новая конструкция. Легче мосинки на полтора кило, короче на двадцать сантиметров. Самозарядный – выстрелил, затвор сам откатился, сам встал на место. Перезарядка три секунды. Прицельная дальность по паспорту четыреста метров, реально работает на двести-двести пятьдесят. Ближний бой, деревня, лес, окоп. Вопросы?

Руку поднял Сорокин. Тридцать два года, из-под Рязани, лицо крестьянское, обветренное, руки большие, в мозолях. Не молодой, но и не старый – самый надёжный возраст.

– Товарищ майор. А он надёжный? Не заклинит в бою?

– По документам – надёжнее СВТ. Проще конструкция, меньше деталей. – Демьянов помолчал. – Но это мы проверим сами. Для того и дали.

Он передал карабин Сорокину. Тот взял осторожно, повертел, приложил к плечу.

– Лёгкий, – сказал с удивлением. – И баланс… Как будто для меня делали.

– Его в Коврове делали, – сказал Демьянов. – На заводе номер два. Там, где твой брат работает.

Сорокин замер. Посмотрел на карабин другими глазами – как на письмо из дома.

– Откуда знаете про брата?

– Ты сам рассказывал. Зимой, у костра. Говорил, что он токарь, что делают что-то новое.

Сорокин провёл пальцем по ствольной коробке, по прикладу. Брат писал ему – нечасто, раз в месяц, но писал. Про работу говорил мало, только что «важное дело» и «скоро увидишь». Вот оно – важное дело. В руках.

– Дальше, – сказал Демьянов. – Гранатомёт.

Он достал трубу, показал. Объяснил принцип – кумулятивный заряд, медный конус, струя металла. Рассказал, как заряжать: гранату в трубу, до щелчка. Как целиться: труба на плечо, глаз к прицелу, мушку совместить с целиком. Как стрелять: палец на спуск, плавно нажать, не дёргать.

– Сзади не стоять, – повторил он трижды. – Пламя из раструба бьёт на пять метров. Сожжёт к чёртовой матери.

Он прочитал инструкцию вслух – всю, от первого слова до последнего. Потом ещё раз ключевые моменты.

– Пятьдесят метров – оптимальная дистанция. На семидесяти тоже достанет, но точность падает. Ближе сорока – опасно. Пятьдесят в самый раз.

– Пятьдесят метров до танка, – сказал кто-то из строя, тихо, себе под нос.

– Да, – ответил Демьянов, хотя его не спрашивали. – Пятьдесят метров. Это четыре секунды, если танк идёт полным ходом. За эти четыре секунды ты должен прицелиться и выстрелить. Попасть. Если промажешь – второго шанса не будет. Он тебя раздавит.

Лица серьёзные, напряжённые. Хорошо. Должны понимать, во что ввязываются.

– Вопросы?

Поднял руку Лукьянов – молодой, двадцать два года, из Воронежа. Тот самый, что вёл тетрадь наблюдений за немцами.

– Товарищ майор. У немцев броня какая?

– «Тройки» и «четвёрки» – лоб сорок-пятьдесят, борт тридцать. Эта штука пробивает шестьдесят. Судя по инструкции.

– Значит, в лоб – может не взять?

Умный парень. Соображает.

– Может не взять, – согласился Демьянов. – Поэтому бить в борт. Или в корму – там двадцать миллиметров. Или ждать, пока повернётся. Или подпускать ближе – на тридцати метрах пробьёт что угодно.

– Тридцать метров – это совсем близко.

– Это война. – Демьянов обвёл взглядом строй. – У нас есть выбор: тридцать метров с этой трубой или триста метров с мосинкой, которая танку как слону дробина. Что выбираете?

Молчание. Потом Лукьянов сказал:

– Трубу.

– Правильно. Приступаем.

Первую половину дня стреляли из карабинов. Демьянов выделил по двадцать патронов на человека – больше не мог, четыре тысячи звучит много, но это всего двести на ствол, а война ещё не началась. Экономить приходилось уже сейчас.

Мишени – дощатые щиты с нарисованными кругами – поставили на сто метров. Дальше пока не было смысла.

Первым стрелял Сорокин. Лёг, упёрся локтями, приложился. Выстрел – сухой, короткий, не такой громкий, как у мосинки. Отдача мягкая – Демьянов видел, как приклад толкнул плечо, но не ударил. Сорокин тут же выстрелил снова. И снова. И снова. Десять патронов за двадцать секунд, магазин пустой.

– Ни хрена себе, – выдохнул Лисицын, стоявший рядом.

Демьянов подошёл к мишени. Десять дырок, все в пределах второго круга. Пять – в яблочке.

– Брат не соврал, – сказал Сорокин, догнавший его. – Писал: «Хорошая машинка». Хорошая и есть.

Следующим – Петренко. Охотник из-под Полтавы, двадцать восемь лет. Говорили, бил белку в глаз на сорока шагах. Демьянов не верил, пока не увидел сам на прошлогодних стрельбах.

Петренко стрелял не торопясь, с паузами. Выстрел – пауза – выстрел. Двадцать патронов за три минуты. Когда подошли к мишени, Демьянов насчитал восемнадцать дырок в яблочке. Две – рядом, на границе.

– Прицел чуть вправо уводит, – сказал Петренко задумчиво. – Или я сам. Надо ещё пострелять.

– Надо, – согласился Демьянов. – Но потом. Патроны не бесконечные.

Остальные стреляли хуже, но всё равно лучше, чем из мосинки. Карабин прощал ошибки – короткий, лёгкий, с мягкой отдачей. Даже молодые, которые из винтовки попадали через раз, здесь показывали приличные результаты.

К обеду настреляли четыреста патронов. Демьянов посчитал: осталось три тысячи шестьсот. По сто восемьдесят на ствол. Мало. Но для боя хватит.

После обеда – гранатомёты.

Демьянов велел выкатить на поляну старую технику – списанный бронеавтомобиль БА-10, без мотора и колёс, ржавый, с дырами от прошлых учений. Его притащили сюда ещё весной, хотели использовать для обучения расчётов ПТР. Не успели – ружей так и не прислали. Зато теперь пригодился.

Поставили на пятьдесят метров. Двадцать человек полукругом, смотрят.

– Сейчас покажу, – сказал Демьянов. – Один раз. Потом – сами.

Он взял трубу, вставил гранату – до щелчка, как в инструкции. Положил на плечо, приник к прицелу. Мушка, целик, борт броневика между ними. Палец на спуск.

– Всем назад. За моей спиной – никого.

Проверил взглядом – чисто. Выдохнул. Нажал.

Хлопок – громкий, но не оглушительный. Пламя из раструба – он почувствовал жар спиной, даже не оборачиваясь. Граната ушла с коротким свистом, почти невидимая глазу.

Удар.

Не взрыв – удар. Как будто кто-то с размаху врезал кувалдой. Потом вспышка, яркая, белая. И дым, густой, с рыжеватым оттенком.

Когда дым рассеялся, в борту БА-10 зияла дыра. Размером с кулак, может, чуть больше. Края оплавленные, вывернутые внутрь. Металл вокруг – чёрный от копоти.

Демьянов опустил трубу. Плечо гудело – отдача была ощутимая, хотя и не сильная.

– Подойдите, – сказал он. – Смотрите.

Они подошли, столпились вокруг броневика. Заглядывали внутрь, трогали края дыры – осторожно, как будто она могла укусить.

– Это десять миллиметров брони, – сказал Демьянов. – У танка – тридцать-пятьдесят. Но принцип тот же. Струя прошибает металл, влетает внутрь. Если там люди – им конец.

Он видел, как они переваривают информацию. Понимают: это не учебное пособие. Это оружие. Настоящее, смертельное.

– Теперь вы, – сказал он. – По очереди. Кто первый?

Первым вызвался Петренко – охотничий опыт, уверенность в себе. Взял трубу, зарядил гранату, встал в позицию. Целился долго, не торопился – как на охоте. Выстрелил.

Попал. В центр борта, рядом с первой дырой. Ещё одна, такая же – кулак размером, края оплавленные.

– Хорошо, – сказал Демьянов. – Следующий.

Вторым – Лукьянов. Волновался, руки чуть дрожали, но справился. Попал в край борта, почти промазал – но броню пробил.

Третьим – Васильев. Молодой, двадцать лет, из Курска. Призыв сорокового года, меньше года в армии. Взял трубу, зарядил. Руки дрожали сильно – видно было всем.

Выстрелил. Граната ушла выше, разорвалась в воздухе за броневиком. Вспышка, хлопок, дым. Без толку.

– Стоп, – сказал Демьянов. – Васильев, ко мне.

Парень подошёл. Лицо красное, глаза вниз. Стыдно.

– Руки дрожали. Почему?

– Не знаю, товарищ майор. Волновался.

– Это железо, – Демьянов показал на броневик. – Оно не стреляет в тебя. Не едет на тебя. Не орёт по-немецки. Просто стоит. А ты волнуешься. Что будет, когда это будет настоящий танк?

Васильев молчал.

– Я тебе скажу, что будет. – Демьянов понизил голос, но так, чтобы слышали все. – Ты либо выстрелишь, либо умрёшь. Третьего не дано. Танк не остановится, чтобы ты успокоился. Танк не даст тебе вторую попытку. Понял?

– Так точно.

– Ещё раз. Заряжай.

Васильев зарядил. Руки всё ещё дрожали, но меньше – злость помогла, обида на себя. Прицелился. Выдохнул. Выстрелил.

Попал. В нижнюю часть борта, у самой земли, почти в землю – но попал. Дыра.

– Лучше, – сказал Демьянов. – Завтра продолжим.

К вечеру расстреляли двенадцать гранат. Из двадцати выстрелов – семнадцать попаданий. Три промаха, и все три – молодые, призыв сорокового. Ничего. Научатся. Время ещё есть.

Демьянов сидел в землянке, писал рапорт. Керосинка коптила, тени плясали на стенах. За окном – сумерки, река, безмолвие.

Сколько танков у немцев на той стороне? Лукьянов насчитал сорок три за последний месяц – тех, что проходили вдоль берега, видимые. А сколько в лесах, за холмами, на станциях в тылу?

Он отложил рапорт, встал, вышел наружу. Ночь была тёплая, июньская. Пахло рекой, скошенной травой, дымом от костров. Звёзды яркие, луна почти полная – светло, как днём. На той стороне Буга – ни огонька.

Плохая ночь. Ночь, которая бывает перед боем. Демьянов достал из кармана сложенный лист – письмо, начатое ещё утром, до грузовиков. «Дорогая Маша. У нас всё спокойно, служба идёт как обычно…»

Он перечитал, скомкал, сунул обратно в карман. Напишет завтра. Вернулся в землянку, задул керосинку, лёг. Уснул не сразу – лежал, слушал. Река шумела за стеной, лягушки квакали. Обычные звуки летней ночи.

Сорокин сегодня смотрел на карабин так, будто это письмо от брата. Может, так оно и есть. Брат делал – он будет стрелять. Связь через тысячу километров, через железо и дерево. Хорошая машинка. Хорошая труба. Теперь осталось научиться ими пользоваться – так, чтобы рука не дрожала и глаз не моргал.

Демьянов закрыл глаза. Завтра снова стрельбы. Послезавтра – ещё. А за рекой, в темноте, ждала немецкая армия.

Глава 30
Тишина

Васильев взял трубу, зарядил гранату – движения точные, отработанные, без суеты. Встал на колено, приложился к прицелу. Выдохнул. Выстрелил. Попал. В центр мишени – ржавую бочку, поставленную на шестьдесят метров. Дыра размером с два кулака, края вывернуты внутрь.

– Хорошо, – сказал Демьянов.

Васильев обернулся. Лицо спокойное, без той красноты, что была три дня назад.

– Спасибо, товарищ майор.

– Не благодари. Благодарить будешь, когда живым останешься.

Три дня тренировок. Утром карабины, днём гранатомёты, вечером разбор ошибок. Демьянов гонял их до седьмого пота, заставлял повторять одно и то же десятки раз. Заряжание, прицеливание, выстрел. Снова. И снова. Пока руки не запомнят сами, пока голова не выключится и тело не начнёт работать на автомате.

Петренко теперь клал гранаты в цель с любого положения – стоя, с колена, лёжа. Сорокин менял магазин карабина за полторы секунды, не глядя, на ощупь. Лукьянов научился стрелять с обеих рук – на случай, если одну заденет. Из двадцати человек – ни одного слабого звена. Кто-то лучше, кто-то хуже, но все готовы. Насколько вообще можно быть готовым к тому, чего никогда не делал.

После обеда Демьянов собрал их в последний раз.

– С сегодняшнего дня боевое дежурство. Карабины и гранатомёты держать при себе. Спите с ними, едите с ними, в сортир ходите с ними. Ясно?

– Правильно говорить ешьте…

– Да хоть танцуйте, но чтобы всегда при себе!

– Так точно.

– Если что-то начнётся, то вы первые, кто будет стрелять. Не рота, не батальон – вы. Двадцать человек с оружием, которого у немцев нет и о котором они не знают. Это преимущество. Единственное, может быть. Не просрите его. Потому как новые гранаты нам обещали привезти, а трубы нет.

Он оглядел лица. Молодые, серьёзные. Три дня назад некоторые ещё шутили, подначивали друг друга. Сейчас – никто. Поняли.

– Вопросы?

Сорокин поднял руку.

– Товарищ майор. А когда начнётся?

Демьянов посмотрел на запад, за реку, за лес на том берегу. Там, за деревьями, за полями, стояла немецкая армия. Двести дивизий, говорили в штабе. Три тысячи танков. Два миллиона человек. И всё это в нескольких километрах отсюда.

– Не знаю, – сказал он честно. – Может, завтра. Может, через неделю. Может, никогда. Но если начнётся, то мы будем готовы.

– Будем, – эхом отозвался Сорокин.

– Разойдись.

После стрельб Демьянов обошёл позиции. Первая рота у брода, окопы полного профиля, два «максима» в гнёздах, мешки с песком. Бойцы на местах, оружие вычищено, патроны в подсумках. Командир роты Сидорчук доложил: всё по плану, замечаний нет.

– Гранатомётчики где?

– В первом и третьем взводе. По три штуки на взвод, как приказали.

– Позиции выбрали?

– Так точно. Окопы с хорошим обзором на брод. Если танки пойдут оттуда встретим.

Демьянов кивнул. Если танки пойдут оттуда. А если не оттуда? Если ударят южнее, у второй роты, или вообще в другом месте, где не ждут? Он прошёл ко второй роте, потом к третьей. Везде то же самое: люди готовы, оружие на месте, настроение… настроение странное. Не страх, не бравада – что-то среднее. Ожидание. Все чувствовали, что что-то надвигается, но никто не знал когда и как.

К вечеру вернулся в штабную землянку. Сел за стол, развернул карту. Буг синяя лента. Броды красные крестики. Позиции батальона чёрные квадраты. Всё правильно, всё по уставу, всё как учили. И всё равно мало. Четыреста двенадцать человек против того, что стоит на той стороне.

В дверь постучали.

– Войдите.

Лукьянов. Тетрадь в руке – та самая, куда он записывал наблюдения.

– Товарищ майор. Разрешите доложить.

– Докладывай.

Лукьянов подошёл, положил тетрадь на стол. Открыл на последней странице.

– Они встали.

– Кто встал?

– Немцы. Совсем.

Демьянов посмотрел на записи. Мелкий почерк, ровные строчки, даты, цифры.

«15 июня. Движение: 2 колонны грузовиков на юг, около 40 машин. Танков не видно.»

«16 июня. Движение: 1 колонна на юг, техника под брезентом. Дым от полевых кухонь – 4 точки.»

«17 июня. Движения нет. Дым – 3 точки. На опушке – часовые, смена в 08:00 и 20:00.»

«18 июня. Движения нет.»

– Видите? – Лукьянов ткнул пальцем. – Раньше каждый день что-то двигалось. Колонны, грузовики, мотоциклы. А теперь ничего. Два дня подряд ничего. Стоят и смотрят.

– Откуда знаешь, что смотрят?

– Сегодня утром ходил на холм, к наблюдательному посту. Взял бинокль, смотрел на ту сторону. У них на опушке тоже пост. И там тоже смотрят в бинокль. На нас.

Демьянов молчал, разглядывал записи. Четыре месяца наблюдений. С февраля, когда Лукьянов по собственной инициативе завёл эту тетрадь. Тогда Демьянов похвалил его, велел продолжать. Не думал, что пригодится так скоро.

– Что это значит, по-твоему?

Лукьянов помолчал. Он был простой парень, из крестьян, образование семь классов. Но глаза умные, цепкие. Видел то, что другие пропускали.

– Думаю – ждут. Как кошка перед прыжком. Сначала бегает, суетится, выбирает место. Потом замирает. А потом прыгает.

– Когда прыгнет?

– Скоро. Может, завтра. Может, через три дня. Но скоро.

Демьянов закрыл тетрадь, вернул ему.

– Продолжай наблюдение. Каждые два часа доклад. Любое движение, любой дым, любой звук сразу ко мне.

– Есть.

Лукьянов ушёл. Демьянов остался сидеть, смотрел на карту. Синяя лента реки, красные крестики бродов. Три километра до немецких позиций. Пятнадцать минут на танке. Полчаса пешком. Они ждут. И он ждёт.

Ночь прошла спокойно. Демьянов не спал – сидел в землянке, читал уставы, которые знал наизусть. Привычка: когда не можешь ничего сделать, то делай хоть что-нибудь. На рассвете вышел наружу. Туман над рекой, птицы в лесу, роса на траве. Мирное утро. Девятнадцатое июня.

Лукьянов прибежал в шесть.

– Товарищ майор! Движение!

Демьянов схватил бинокль, бросился на холм. Лукьянов бежал рядом, задыхался, но не отставал.

С холма открывался вид на ту сторону – река, заливной луг, лес за ним. И дорога, идущая через лес на юг. Там, над деревьями, поднималась пыль.

Демьянов приник к биноклю. Лес мешал, но кое-что было видно. Колонна. Большая, длинная – хвост терялся за поворотом. Техника всех видов, и среди неё – танки. Низкие, угловатые силуэты.

– Считай, – сказал он Лукьянову. – Всё, что увидишь.

– Есть.

Они стояли на холме два часа. Солнце поднялось, туман рассеялся, стало жарко. Колонна всё шла – машина за машиной, танк за танком. Лукьянов считал вслух, записывал в тетрадь, шептал цифры.

К восьми утра колонна кончилась. Пыль осела. Тишина вернулась – та же, что была вчера.

– Сколько? – спросил Демьянов.

Лукьянов посмотрел в тетрадь. Лицо бледное, глаза широкие.

– Грузовиков около двухсот. Может, больше, некоторые за деревьями не видел. Танков сорок один. Точно сорок один, я три раза пересчитал. Орудий на тягачах двадцать четыре. Бронетранспортёров шестнадцать. Мотоциклов не считал, много. Сорок один танк. За одно утро. Это больше, чем он видел за весь прошлый месяц.

– Куда пошли?

– На юг. К переправе, наверное.

Демьянов опустил бинокль. Посмотрел на реку – спокойная, блестящая на солнце. На тот берег – лес, поля, белая церковь в деревне. Красиво. Мирно. И сорок один танк за этим лесом, готовый двинуться в любую минуту.

– Возвращайся на пост. Продолжай наблюдение.

– Есть.

Лукьянов убежал. Демьянов остался на холме, стоял, смотрел. Ветер шевелил траву, птицы пели в кустах. Обычное июньское утро. Сорок один танк. Двадцать гранатомётов. Если каждый выстрел в цель, то они подобьют больше, чем видели сегодня. Но выстрелы не все будут в цель. Будут промахи, будут осечки, будут погибшие расчёты. Реально – тридцать, может сорок.

А сколько танков прошло вчера, позавчера, на прошлой неделе? Сколько стоит в лесах, на станциях, в резерве? В полдень пришла шифровка из штаба дивизии. Связист принёс, вытянулся у двери.

– Срочная, товарищ майор.

Демьянов взял бланк, прочитал. Короткая, сухая, без лишних слов.

«Повышенная боеготовность. Отпуска отменить. Увольнительные отменить. Личный состав держать на позициях. Ждать дальнейших указаний. Командир дивизии генерал-майор Сергеев.»

Он перечитал. Потом ещё раз.

Повышенная боеготовность. Не «усиленная», не «обычная» – повышенная. Следующая ступень – боевая тревога. А после боевой тревоги только война.

– Соберите командиров рот, – сказал он связисту. – Через пятнадцать минут, здесь.

– Есть.

Совещание было коротким. Демьянов зачитал шифровку, объяснил, что это значит.

– С этого момента – никто никуда. Все на позициях, все в готовности. Спать по очереди, одетыми, оружие под рукой. Связь проверять каждый час. Миномёты – расчёты рядом, снаряды поднести. Пулемёты – ленты набить, запасные стволы подготовить.

– Когда ждать? – спросил Сидорчук.

– Шифровка говорит – ждать указаний.

– Каких указаний?

Демьянов помолчал. Вспомнил февральские учения, когда отрабатывали план Д-3. Отход на заранее подготовленные позиции, задержание противника, выигрыш времени. Тогда это казалось абстракцией, бумажной игрой. Сейчас – нет.

– Сигнал «Гроза», – сказал он. – Если придёт – действуем по плану Д-3. Все помнят?

Кивнули. Помнят. Отрабатывали.

– Вопросы?

Емельянов, командир второй роты, поднял руку.

– Товарищ майор. Новое оружие, гранатомёты. Они помогут?

– Помогут.

– Насколько?

Демьянов посмотрел на него. Емельянов был старше остальных, сорок два года, воевал ещё в Гражданскую. Знал, что такое война. Знал, что такое отступление.

– Двадцать гранатомётов против танковой дивизии, – сказал Демьянов медленно, – это как двадцать камней против лавины. Замедлит. Может, остановит несколько глыб. Но лавина всё равно пройдёт.

– Тогда зачем?

– Затем, что несколько глыб это несколько танков. А несколько танков это двадцать-тридцать немцев, которые не доедут до Минска. Каждый танк считается. Каждый час, который мы выиграем, считается. Мы здесь не для того, чтобы победить. Мы здесь, чтобы задержать их. Дать время тем, кто сзади.

Молчание. Все понимали. Никто не спорил.

– Ещё вопросы?

Нет.

– Разойдись.