Текст книги "Роковой год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Триста метров. Двести пятьдесят. «Максимы» ударили по пехоте. Автоматчики падали, но остальные укрывались за танками, шли дальше. Танковая броня держала пули, как щит.

Двести метров.

Головной танк остановился. Башня повернулась, пушка искала цель. Командир высунулся из люка, поднял бинокль. Сорокин выстрелил. Демьянов видел, как командир дёрнулся, упал внутрь. Люк захлопнулся.

– Давай! – крикнул он гранатомётчику. – Пока стоит!

Но танк рванул вперёд. Механик-водитель давил на газ. Танк нёсся к окопам. Сто пятьдесят метров, сто. Он начал объезжать воронку. Повернул. Показал левый борт. Выстрел.

Демьянов не видел, кто стрелял. Видел только вспышку, хлопок, полёт гранаты. Потом удар – в борт, за башней, в моторное отделение. Вспышка, белая, яркая. Кумулятивная струя прошила броню, влетела внутрь. Танк встал. Дым повалил из люков, потом огонь. Горел быстро, жарко. Люки не открывались. Экипаж сгорел внутри.

– Есть один! – крикнул кто-то.

Но некогда было радоваться. Остальные танки открыли огонь. Пушки ударили по окопам, снаряды рвались вдоль траншеи. Один попал в бруствер прямо над пулемётным гнездом – «максим» замолчал, расчёт накрыло землёй и осколками.

– Петренко! – крикнул Демьянов. – Живой?

Молчание. Потом голос, слабый, хриплый:

– Живой! Мазуров убит! Пулемёт цел, ленту меняю!

Пехота поднялась, рванула вперёд. Немцы кричали что-то, бежали к окопам. Автоматы трещали, пули свистели над головой.

– Огонь! Все огонь!

Карабины затрещали. Сорокин, Лукьянов, Васильев, остальные. Десять карабинов против сотни немцев. Но карабины били быстро, точно. Немцы падали. Первый ряд, второй, третий. Автоматчики – первыми, они шли впереди. Стрелки залегли, стали отползать назад. Танки прикрывали их огнём, но пехота лезла вперёд.

Второй танк попытался обойти горящий. Повернул вправо, показал борт. Выстрел – попадание. Танк дёрнулся, встал. Люк открылся, кто-то полез наружу. Лукьянов снял его из карабина, тело упало обратно в люк. Два танка горели. Остальные попятились, отступая к реке. Пехота отползала за ними, оставляя убитых и раненых. Атака захлебнулась.

Демьянов посмотрел на часы. Шесть сорок пять. Два с половиной часа боя. Потери?

– Сидорчук, доклад!

– Убитых восемь. Раненых четырнадцать, из них тяжёлых трое. Патронов к винтовкам половина, к карабинам – шестьсот из полутора тысяч. Гранат РГД – тридцать штук. Гранаты к РПГ – двадцать восемь.

Восемь убитых. Много. Но могло быть больше.

– Танки?

– Два подбитых. Оба из РПГ. Попадания в борт.

Демьянов кивнул. Гранатомёты работают. Но это была только первая атака.

Глава 34
Полдень

Сталин не спал уже тридцать часов. Он сидел в кабинете, перед ним карта, телефоны, стопка донесений. За окном день, солнце, обычная московская жизнь. Люди на улицах уже знают – Молотов выступил по радио в полдень. «Без всякого объявления войны германские вооружённые силы напали на нашу страну…»

Шапошников сидел напротив, такой же измотанный, с красными глазами. Между ними – телефонный аппарат, который звонил каждые десять минут.

– Западный фронт, – говорил Шапошников, водя карандашом по карте. – Главный удар здесь, как и ожидали. Брест держится, но окружён.

– Тимошенко?

– На связи. Руководит, координирует. Говорит, резервы подходят, но медленно. Дороги забиты, немецкая авиация бьёт по колоннам.

– Авиация. – Сталин потёр глаза. – Что с нашей авиацией?

– Лучше, чем могло быть. – Шапошников позволил себе слабую улыбку. – Рассредоточение сработало. Западный округ потерял около тридцати процентов машин на земле. Это много, но… Остальные в воздухе, дерутся. Потери тяжёлые, но дерутся.

Сталин кивнул. Тридцать процентов вместо семидесяти. Это сотни самолётов, тысячи лётчиков. Конверты сработали. Хоть что-то.

– Прибалтика?

– Жуков держит. Говорит, удар слабее, чем на западе. Немцы явно нацелены на Минск, север для них второстепенен.

– Пока второстепенен.

– Пока.

Телефон зазвонил. Шапошников снял трубку, слушал, кивал. Лицо мрачнело.

– Понял. Передам.

Положил трубку. Посмотрел на Сталина.

– Брест пал. Крепость ещё держится, но город взят.

Сталин молчал. Брест. Дети, которых вывезли оттуда десять дней назад. Сейчас они в Саратове, едят кашу в столовой, играют в лагере. Не знают, что их домов больше нет. Сколько не успели вывезти? Сколько остались – старики, родители, те, кто не поверил или не захотел уехать?

– Что ещё?

– Радары работают. – Шапошников сверился с донесением. – Сорок одна станция в строю. Две повреждены при налётах. Засекли несколько волн бомбардировщиков, успели поднять перехватчики. Бомбардировщики идут на Ленинград, на Псков. Перехватываем, но поздно. Часть прорывается.

Сталин встал, подошёл к окну. Москва за стеклом жила своей жизнью – машины, пешеходы, дети. Скоро здесь будет затемнение, воздушные тревоги, бомбоубежища. Но пока обычный летний день.

– Иосиф Виссарионович.

Он обернулся. Шапошников стоял у карты, смотрел на него.

– Первые сутки – самые тяжёлые. Мы это знали. Но армия держится. Дерётся.

– Дерётся, – повторил Сталин. – А тот батальон на Буге, с новым оружием?

Шапошников покачал головой.

– Связи нет. Их участок под главным ударом. Если живы, то отходят на восток.

– Что от Курчатова?

– Эшелоны дошли. Лаборатория развёрнута за Уралом, работают.

– Королёв?

– Тоже эвакуирован. По вашему приказу ещё на прошлой неделе.

Атом и ракеты. Дальний прицел, на годы вперёд. Телефон снова зазвонил. Шапошников ответил, слушал долго. Лицо менялось – сначала напряжённое, потом удивлённое, потом… что-то похожее на надежду.

– Да. Понял. Передам лично.

Положил трубку. Повернулся к Сталину.

– Местные контратаки под Гродно. Несколько батальонов ударили во фланг немецкой колонне. Продвинулись, выбили из двух посёлков. Потери тяжёлые, но продвинулись.

Контратака. Первая контратака первого дня. Два посёлка – ничто на фоне того, что потеряли. Но это значит: армия не только отступает. Армия бьёт в ответ.

– Кто командовал?

– Уточняем. Инициатива на месте, без приказа сверху.

Инициатива. То, чего он добивался пять лет. Командиры, которые не ждут приказа, а действуют сами.

– Передайте: молодец, кто бы ни был. И пусть не зарывается. Если немцы подтянут резервы, то пусть отходит.

– Передам.

Сталин вернулся к столу, сел. Взял очередное донесение – потери авиации, посамолётно, поаэродромно. Цифры, цифры, цифры. За каждой цифрой люди.

– Борис Михайлович. Идите отдохните, – сказал Сталин. – Два часа. Потом вернётесь.

– А вы?

– Я посижу ещё.

Шапошников хотел возразить, но не стал. Кивнул, вышел. Сталин остался один. Сидел, смотрел на карту. Синие стрелы немецкого наступления, красные линии обороны. Разрывы, прорывы, окружения. Хаос первого дня. Но не катастрофа. Он достал из ящика папиросу, закурил. Вторая за день. Лимит исчерпан, но сегодня можно.

Глава 35
Воздух

В семь утра радарная станция РУС-2, стоящая в восьмидесяти километрах севернее, засекла группу. Сержант Морозов сидел у экрана, смотрел на зеленоватое свечение. Пятна появились справа, сверху, двигались. Медленно, но двигались.

Он считал. Один, два, три… десять, двенадцать. Нет, больше. Сливались в одно большое пятно. Сорок? Пятьдесят?

Взял трубку.

– Штаб ПВО? Морозов, РУС-2. Группа неопознанных, квадрат двести сорок восемь, высота предположительно четыре тысячи, курс сто двадцать, скорость двести-двести двадцать. Количество от сорока и выше.

Оператор на том конце повторил. Записал. Морозов положил трубку, снова уставился в экран. Пятно двигалось. Медленно, но упорно. Время от засечки до звонка в штаб истребителей – четыре минуты. Ещё пять минут на подъём дежурных. Девять минут. За девять минут немцы пройдут тридцать километров. У истребителей будет время. Должно быть.

* * *

– Подъём! Немцы идут на Минск, сорок плюс!

Он дёрнул стартер. Мотор чихнул, закашлялся, поймал ритм. Рядом Петров заводился, Михайлов, Громов. Вся эскадрилья. Двенадцать машин, три звена.

Дубровин по рации, голос спокойный:

– Первое звено курс девяносто, высота четыре. Второе за мной, набор до пяти. Третье резерв, подъём через три минуты. Бомбардировщики идут строем, без прикрытия. Атаковать сверху, бить ведущих. Вопросы?

Никто не ответил. Костенко выруливал на полосу – траву примяли вчера, когда садились, но всё равно кочки, ямы. Машина прыгала, стучала. Дал газ. Побежал.

Отрыв. Земля внизу, лес зелёной стеной. Набирал высоту – двигатель ревел, кабину трясло от вибрации. Высотомер полз – тысяча, две, три. Справа Петров, слева Михайлов, сзади Громов. Четыре тысячи. Дубровин вёл их на восток, потом развернул на юг. Костенко смотрел вниз – облаков мало, видимость хорошая. Где-то там внизу Минск. Город, который вчера ещё жил обычной жизнью.

– Вижу, – голос Дубровина в наушниках. – Одиннадцать часов, ниже нас.

Посмотрел туда, куда указывал командир. Точки. Много точек, строем. Юнкерсы, Ju-88, узнал силуэты даже издалека. Двухмоторные, пузатые от бомбовой нагрузки. Шли тройками. Он начал считать, сбился. Много. Сорок точно, может больше.

– Атакуем, – Дубровин, всё так же спокойно. – Первое и второе звенья со мной. Заход сверху, по ведущим. Третье подчищать.

Перевернув машину, он пошёл вниз. Скорость росла. Ветер выл в расчалках, приборы прыгали. Прицел навёл на ведущего юнкерса в первой тройке. Подходил быстро, немцы ещё не видели – шли спокойно, без манёвра. Триста метров. Двести. Сто. Палец на гашетке.

Огонь. Пушка долбанула, машину тряхнуло от отдачи. Трассеры пошли в нос бомбардировщика, прошлись по кабине, по мотору. Он видел как стекло кабины раскололось, как мотор вспыхнул, как юнкерс качнулся, пошёл вниз. Пролетел мимо, развернулся. Вокруг – хаос. Дубровин снял второго, Михайлов третьего. Громов заходил на четвёртого. Немцы разваливали строй, кто куда. Бомбы сыпались вниз, куда попало – лес, поле, кто-то на деревню попал. Но не на Минск. До Минска им не дойти. Немецкий стрелок открыл огонь. Костенко увидел трассеры – красные точки, шли мимо, метрах в двух. Развернулся, ушёл из-под огня. Заходил снова, сбоку. Юнкерс разворачивался, неуклюжий, тяжёлый. Костенко бил по фюзеляжу, по крылу. Попал в бензобак. Вспышка, пламя, дым. Бомбардировщик свалился штопором.

Два. Он сбил двух за одну атаку.

– Уходят! – Петров, голос высокий, взволнованный. – На запад разворачиваются!

Немцы ломали строй, разворачивались кто как, сбрасывали бомбы, лишь бы легче стать. Шли на запад, к своим. Истребители преследовали, снимали по одному. Ещё один попался – отставший, дымил, шёл низко. Зашёл сзади снизу, длинная очередь под брюхо. Попал. Юнкерс качнулся, накренился, пошёл к земле. Костенко видел как экипаж выпрыгнул – трое парашютов раскрылись, белые купола. Четвёртого не было. Видимо, убили или не успел.

Патроны кончились. Пушка молчала, пулемёты тоже. Он развернулся на восток, лёг на обратный курс. Внизу лес, дым от разбившихся самолётов. Семь столбов насчитал. Может восемь.

По рации Дубровин считал:

– Первое звено доложить.

– Костенко три подтверждённых. Петров один вероятный, Михайлов два подтверждённых, Громов два подтверждённых.

– Второе звено?

– Ларионов один подтверждённый, Семёнов сбит, Крылов два подтверждённых, Белов один подтверждённый.

– Третье?

– Ковалёв сбит, Морозов один подтверждённый…

Дубровин суммировал:

– Возвращаемся.

Летел и думал, треть… остальные ушли, но бомбы сбросили куда попало. Минск не накрыли. А могли. Если бы не радар, не предупреждение, не подъём заранее – пришли бы поздно. Немцы отбомбились бы спокойно, ушли.

Планировал, тянул, еле дотянул до площадки. Сел жёстко, подпрыгнул, чуть не выкатился за границу. Остановился, мотор чихнул последний раз, замолчал.

Вылез из кабины, ноги подкашивались. Адреналин выходил, накатывала слабость. Сел на траву рядом с машиной, закурил. Руки тряслись. Второй бой за день, а ощущения будто первый.

Савельев подошёл, оглядел машину. Присвистнул.

– Тебя Бог любит, лейтенант. Вон, масляный бак пробили. Ещё минута и мотор бы заклинило в воздухе.

– Дотянул.

– Везучий.

Петров садился. Его машину тоже потрепали – элерон дырявый, хвост в дырах. Но летала. Михайлов сел чисто, без повреждений. Громов с пробитым колпаком.

Семёнова и Ковалёва не было. Двое. Двадцать процентов потерь за один вылет. Дубровин собрал их у своей машины. Стоял, молчал, смотрел. Потом:

– Четырнадцать за двоих – неплохой обмен. Семёнов погиб. Видел кто?

Громов кивнул:

– Стрелок его достал. В мотор попал, загорелся. Семёнов не выпрыгнул.

– Ковалёв?

– Не знаю. Видел – его машина пошла вниз, дымила. Может сел где.

– Может, – согласился Дубровин, но голосом было понятно – не верит. – Техники, доложить сколько боеспособных к следующему вылету?

Савельев посовещался с другими:

– Шесть машин готовы. Ещё три можем за два часа. Остальные дольше.

– Значит, через два часа девять готовых. Хорошо. Отдыхайте, пока можете. Следующий вылет после полудня.

Лёг под крылом своего ишака на брезент, который техники расстелили. Закрыл глаза. Хотел спать, но не спалось. В голове прокручивалось – заход, выстрел, вспышка, второй юнкерс, трассеры прошли мимо – снова выстрел. Три сбил. Чёрт. Три немецких экипажа рухнули вниз, экипажи по четыре человека. Двенадцать человек убил за один заход.

Открыл глаза. Смотрел в небо. Облака плыли, белые, кучевые. Красиво. Тихо. Как будто войны нет. Думал о девчонке из Минска. Таня. Встречались месяц, она работала в библиотеке, смешно морщила нос когда смеялась. Он обещал вернуться в субботу, позвать в кино. Не пришёл. Война началась. Интересно, что она подумала? Что бросил? Или поняла? Напишет письмо. Когда-нибудь. Если выживет.

Петров подсел рядом. Молодой, лицо бледное.

– Как?

Петров помолчал.

– Страшно было.

– Нормально. У всех страшно.

– Я промахнулся. В первой атаке, помнишь? Стрелял издалека, мимо.

– В следующий раз ближе подойдёшь.

– А если не будет следующего раза?

Он посмотрел на Петрова.

– Будет. Через два часа вылет. Вот тебе и следующий раз.

Петров усмехнулся. Слабо, но усмехнулся.

– Ты троих сбил. Я ни одного.

– Повезло. У них стрелки были неопытные, плохо стреляли.

Они помолчали. Савельев возился с мотором, матерился вполголоса. Михайлов спал, укрывшись плащ-палаткой. Громов курил, смотрел в небо. Война. Вчера её не было, сегодня есть. Завтра тоже будет. И послезавтра. И дальше.

В полдень подняли снова. Девять машин, три звена. Патрули над Минском, немцы могли прийти ещё раз.

Летали два часа, кругами. Внизу город, улицы, площади. Люди бегали маленькие, как муравьи. Грузовики, машины. Эвакуация шла. Немцев не было. Тихо. Только свои истребители патрулировали, волнами.

Радист доложил группа замечена южнее, идут в обход. Третья эскадрилья поднялась, перехватила. Сбили четырёх, остальные ушли. Вернулись. Заправка, проверка, снова в воздух. Третий вылет за день.

Этот раз встретили мессеры. Шестёрка Bf-109, шли прикрывать бомбардировщиков. Бой начался на пяти тысячах. Костенко увидел их сверху – серые, быстрые, красивые. Опасные. Мессер был быстрее ишака, маневреннее на вертикали. Но ишак вертелся лучше на горизонтали, виражи затягивал круче.

Дубровин повёл их в атаку. Немцы увидели, развернулись навстречу. Лобовая. Костенко шёл прямо на ведущего мессера, оба стреляли одновременно. Трассеры прошли мимо, в метре от кабины. Он дёрнул ручку, ушёл вниз, мессер пролетел сверху. Развернулся. Мессер тоже развернулся, пошёл на новый заход. Костенко повернул влево, резко, крутой вираж. Ишак лёг на крыло, закрутился. Мессер попытался следовать, но радиус больше – не догнал вираж. Костенко оказался у него на хвосте. Выстрел. Короткая очередь. Попал в хвост мессера, куски обшивки полетели. Немец задымил, ушёл вниз.

Не добил. Другой мессер зашёл Костенко в хвост, стрелял. Он услышал удары – попали в крыло, в фюзеляж. Пошёл вниз, пикировал, сбрасывая высоту. Мессер за ним, гонится.

– Костенко, у тебя на хвосте! – Громов.

– Вижу!

Тянул пикирование, скорость под пятьсот. Мессер отстал, не любили немцы пикировать круто, моторы грелись. Костенко вышел из пике на двух тысячах, развернулся. Мессеры уходили. Не все, двое горели на земле, один пикировал в дыму. Остальные на запад, домой.

Глава 36
Штаб

Кабинет пах потом, табаком и бумагой – тяжёлый, мужской, нежилой запах, какой бывает в помещениях, где люди не уходят сутками. Тимошенко сидел за столом, заваленным картами, и пытался вспомнить, когда в последний раз спал. Тридцать шесть часов назад? Тридцать восемь? Тело давно перестало подсказывать – оно просто существовало, тяжёлое и ровное, как двигатель, работающий на последних каплях масла.

Карты были везде. На стенах приколоты кнопками, исчерканы цветными карандашами так густо, что в некоторых местах бумага протёрлась насквозь. На столе – в три слоя, углы загибались и топорщились. На полу расстелена общая карта западного направления, по которой ходили, не снимая сапог, и следы подошв ложились поверх синих немецких стрелок, как будто кто-то пытался их затоптать. Три телефонных аппарата стояли в ряд – чёрные, одинаковые и звонили по очереди с такой настойчивостью, словно договорились между собой не оставлять его в покое ни на минуту. Он поднимал трубку, слушал, отвечал, клал. Поднимал следующую.

За окном третьи сутки шла странная жизнь. Трамваи ещё ходили, он слышал их звонки, привычные и нелепые, – как будто ничего не случилось, как будто расписание важнее войны. Магазины на первых этажах были открыты, но наполовину пусты: продавщицы стояли за прилавками и смотрели в окна. Люди шли по улицам, но как-то иначе, чем неделю назад, – быстрее, не останавливаясь, не разговаривая друг с другом. Грузовики тянулись колоннами на восток. Эвакуация. Организованная, без давки, без крика.

Напротив, через стол, заваленный донесениями, сидел Павлов. Командующий фронтом выглядел так, как выглядит человек, которому сообщили диагноз, но который ещё не до конца поверил. Лицо серое, под глазами тёмные пятна, китель расстёгнут на верхнюю пуговицу. Две звезды на петлицах, которые ещё три дня назад означали мощь и порядок, сейчас выглядели просто жёлтыми кусочками металла на мятой ткани.

– Брест держится, – сказал Павлов, и Тимошенко уловил в его голосе ту особую интонацию, с которой люди говорят о чужом мужестве, когда сами чувствуют себя беспомощными. – Крепость. Изолирована, но бьётся. Майор Фомин командует, две тысячи бойцов. Немцы штурмуют третий день.

– Снабжения нет?

– Нет. – Павлов покачал головой. – Окружены полностью. Держатся на том, что было внутри. Вода есть, боеприпасы заканчиваются. Насколько мне известно к нему пробилось несколько подразделений оказавшихся в окружении, когда немцы их просто обошли на границе.

– Деблокировать можем?

Он знал ответ до того, как спросил. Знал по карте, по синим стрелкам, уходящим далеко на восток, мимо Бреста, за Брест, как река, обтекающая камень. Крепость стояла, но немцы её уже не замечали – обошли и пошли дальше. Камень посреди реки.

– Нет, – сказал Павлов. – Силы нужны большие, а их нет. Немцы там две дивизии держат, фронт прорвать нечем.

Тимошенко посмотрел на карту. Брест обведён красным кружком жирным, так что карандаш продавил бумагу. Вокруг пустота. Ни красных стрелок, ни контрударов, ни резервов. Только синее, чужое, расползающееся на восток.

– Гродно?

– Держится. Третий день. Немцы с трёх сторон, но штурмовать боятся. Артиллерией бьют, авиацией. Наши отвечают. Потери тяжёлые с обеих сторон.

– Сколько продержим?

– День. Может, два. Потом отходить придётся, иначе окружат.

Тимошенко кивнул. Гродно сам по себе не стоил тех людей, которых там убивали. Но пока гарнизон держался, он привязывал к себе немецкие дивизии, как якорь привязывает корабль. Два дня задержки это километры, которые немцы не пройдут к Минску. Километры, которые можно перевести в часы, часы в окопы, окопы в жизни. Арифметика войны, простая и жестокая.

– Минск. Обстановка?

Начальник штаба Климовских поднялся из-за своего стола в углу – Тимошенко только сейчас заметил, что тот сидел там всё это время, тихий, как мебель, – и развернул другую карту. Свежую, вычерченную ночью: Минск в центре, вокруг концентрические круги – пятьдесят километров, сто, сто пятьдесят. Город выглядел на ней мишенью.

– Немцы здесь и здесь, – Климовских ткнул пальцем в две точки, северо-западнее и юго-западнее. Палец у него был длинный, с чернильным пятном на подушечке. – Две ударные группировки. Северная в ста сорока километрах, южная в ста шестидесяти. Идут медленнее, чем планировали. Резервы вступили в бой. Встречают немцев организованно, задерживают на каждом рубеже. Укрепрайоны работают не все, но те, что держатся, связывают силы. Авиация наша в небе, немцы несут потери от бомбардировщиков и истребителей. – Он помолчал. – И партизаны начали. Мелочь, но складывается.

– Темп их наступления?

– Первый день – шестьдесят километров. Второй – сорок. Третий – пока тридцать прошли, день не кончился.

– Замедляются.

– Да. Устают, несут потери, снабжение растягивается.

Павлов, молчавший всё это время, вдруг подался вперёд. На его сером лице проступило выражение, которое Тимошенко знал хорошо, – не злость, не страх, а та особая разновидность честности, которая приходит к людям, когда они слишком устали, чтобы притворяться.

– Семён Константинович, они всё равно сильнее. У них авиации больше, танков больше, пехоты. Мы задерживаем, но не останавливаем.

Тимошенко посмотрел на него. Павлов говорил правду, и оба это знали. Немецкая машина была огромной, отлаженной, напитанной двумя годами победоносной войны. Советская собрана за пять лет из того, что успели, и скреплена проволокой, надеждой и приказами Сталина. Она скрипела, но пока держалась.

– Не должны останавливать, – сказал Тимошенко. – Должны задерживать. Изматывать. Время нам важнее территории.

– Минск сдадим?

Слово повисло между ними, тяжёлое и неудобное, как предмет, который никто не хочет брать в руки. Тимошенко посмотрел на Павлова долго – не потому что думал над ответом, ответ он знал, а потому что хотел, чтобы Павлов увидел в его глазах уверенность, а не сомнение.

– Если придётся, то да. Сохраним армию – вернём Минск. Потеряем армию – потеряем всё.

Павлов хотел возразить – Тимошенко видел, как дёрнулся мускул у него на скуле, как он набрал воздух и не выпустил. Не возразил. Кивнул.

– Понял.

– Дмитрий Григорьевич, – Тимошенко наклонился чуть вперёд и заговорил тише, так, чтобы Климовских в углу не слышал, хотя тот наверняка слышал каждое слово, – я знаю, что вы думаете. Думаете обвинят в сдаче города. Трус, паникёр, расстреляют. – Он выдержал паузу. – Не расстреляют. Приказ от Сталина прямой – сохранять армию. Выполняйте приказ, всё остальное не ваша забота.

Павлов выдохнул. Коротко, через нос, как человек, которому вынули занозу.

– Спасибо.

Телефон зазвонил – средний из трёх, тот, что был подключён к прямой линии с фронтом. Тимошенко поднял трубку привычным, уже автоматическим движением.

– Слушаю.

– Товарищ нарком, Карбышев на проводе. Просит доложить.

– Соединяйте.

Щелчок, шорох, далёкий треск помех и голос. Знакомый, чуть хрипловатый.

– Дмитрий Михайлович?

– Я, товарищ нарком.

– Как обстановка?

– Держимся. Третий день. Немцы штурмуют дважды в сутки, откатываются. Укрепрайон номер шестьдесят четыре стоит. Потери есть, но терпимые.

– Боеприпасы?

– Половина израсходована. – Голос на мгновение стал суше, точнее, как у бухгалтера, перечисляющего статьи расхода. – Если подвезут, ещё три дня продержимся. Если нет, то два.

– Подвезём. Приказ на отход получили?

Пауза. Секунда, две. Тимошенко слышал в этой паузе всё и упрямство старого фортификатора, который всю жизнь строил укрепления и не привык их оставлять, и понимание того, что приказ есть приказ, и тихую, глубокую обиду человека, которого просят отступить от дела его жизни.

– Получил. Но пока держимся. Отойдём, когда прижмёт совсем.

– Дмитрий Михайлович. – Тимошенко сделал голос твёрже. – Вы обещали товарищу Сталину, что будете отходить вовремя. Помните?

– Помню.

– Тогда держите обещание. Не геройствуйте. Отходите, когда станет критично, не позже.

– Понял, товарищ нарком. Отойду.

– Хорошо. Держитесь.

Положил трубку. Карбышев. Шестьдесят лет, генерал-лейтенант, инженер, фортификатор. Человек, который умел строить из бетона и земли такие вещи, что немцы ломали о них зубы третий день. Упрямый как бык. Но обещание дал Сталину, а Сталину не врали даже те, кто врал всем остальным.

Климовских кашлянул негромко – так кашляют, когда хотят обратить на себя внимание, но не решаются перебить чужие мысли.

– По авиации. Западный округ, потери за три дня – двадцать восемь процентов машин. Из них двенадцать на земле, шестнадцать в воздухе. Рассредоточение сработало.

– Значит всё же не треть на земле как нам докладывали ранее. Какие потери несут немцы?

– По донесениям лётчиков до восьмидесяти самолётов сбито подтверждённо. Ещё сорок вероятных. А по докладам ранее… Часть самолётов на земле удалось привести в порядок, они просто выглядели так что только на слом…

– Не преувеличивают? Как с потерями от бомбардировок?

Климовских позволил себе слабую улыбку – первую за трое суток.

– Преувеличивают, конечно. Делим на два – сорок подтверждённых, двадцать вероятных. Всё равно хорошо.

Тимошенко считал в уме. Двадцать восемь процентов советских потерь, десять немецких. Соотношение скверное.

– Радары работают?

– Работают. Засекают налёты, передают координаты, истребители поднимаются заранее. Немцы удивлены. Не понимают, как мы их встречаем в воздухе каждый раз.

– Пусть не понимают. Дальше?

– Партизаны. Донесения с мест – за три дня шестнадцать диверсий. Взорван мост под Слуцком, немецкий эшелон задержан на восемь часов. Подожжён склад горючего в Залесье, уничтожено двести бочек бензина. Перерезан телефонный кабель на трёх участках. Мелочь, но регулярно.

Тимошенко усмехнулся.

– Тайники работают.

Павлов кивнул.

– Немцы нервничают. Ловят, расстреливают заложников. Но партизаны из леса, не поймаешь.

– Пусть нервничают, – сказал Тимошенко.

Он встал из-за стола, впервые за несколько часов и подошёл к окну. Ноги затекли, и он постоял, переминаясь, пока кровь не вернулась. Внизу, на площади перед штабом, стоял грузовик с откинутым бортом: солдаты грузили ящики, передавая их по цепочке, молча и быстро. Эвакуация документов. Рано или поздно штаб придётся переносить на восток.

Совещание продолжалось ещё два часа. Разбирали каждое направление, каждую дивизию, каждый узел обороны. Северное – немцы обходят Полоцк, идут к Витебску, темп медленный, тридцать километров в сутки. Южное – Барановичи держатся, немцы штурмуют, несут потери; город важен как железнодорожный узел, если возьмут – снабжение их улучшится, а этого допускать нельзя. Центральное – прямо на Минск, главный удар, темп выше, сто сорок километров за три дня. До Минска ещё сто сорок. Четыре дня пути, если темп сохранят. Шесть, если замедлятся.

– Укрепления вокруг Минска готовы? – спросил Тимошенко, хотя знал ответ. Спрашивал для Павлова – тому нужно было услышать, что город не беззащитен.

Климовских кивнул.

– Три линии обороны. Первая в тридцати километрах, вторая в пятнадцати, третья по окраинам. Окопы, противотанковые рвы, огневые точки. Население помогает – копают, таскают, эвакуируются параллельно.

– Гарнизон?

– Двадцать тысяч в самом городе. Ещё тридцать на подступах. Артиллерия, танки, авиация на аэродромах в тылу.

– Хватит на неделю?

– Если резервы подойдут, да. Если нет – дня три-четыре. Но насколько я знаю сейчас все доступные силы втянуты в бои.

– Резервы подойдут. Уже выдвигаются.

Павлов, до сих пор молчавший, потёр лицо ладонями – медленно, сверху вниз, как будто пытался стереть усталость – и спросил:

– Семён Константинович, а сколько мы реально продержим Минск? Когда немцы подойдут.

Тимошенко не стал отвечать сразу. Посмотрел на карту, на цифры, нацарапанные карандашом на полях, на концентрические круги вокруг города. Подумал о резервах, о снабжении, об авиации. О людях, которых он знал по именам и которые сейчас копали окопы в тридцати километрах отсюда.

– Десять дней. Может, двенадцать. При условии, что резервы вовремя, снабжение работает, авиация прикрывает. Если что-то сломается, то само собой меньше.

– В Москве знают?

– Знают. Сталин сказал – держите как можно дольше, но армию сохраняйте.

Телефон снова зазвонил. Московский.

– Нарком Тимошенко.

– Товарищ нарком, Москва на связи. Товарищ Сталин.

– Соединяйте.

Щелчок. Секунда тишины, за которую Тимошенко успел выпрямиться в кресле, хотя Сталин не мог его видеть.

– Семён Константинович.

– Слушаю, Иосиф Виссарионович.

– Обстановка на фронте?

Тимошенко доложил коротко – Брест, Гродно, Минск, направления, темп, потери. Говорил чётко, без лишних слов, так, как привык докладывать Сталину: факты, цифры, оценки. Сталин слушал молча, не перебивая, и Тимошенко знал, что на том конце провода он сидит с трубкой у уха, и, может быть, делает пометки в блокноте тем коротким, жёстким почерком, который невозможно было прочитать никому, кроме Поскрёбышева.

– Минск удержим? – спросил Сталин, когда он закончил.

– Когда немцы подойдут – дней десять продержим. Может, двенадцать.

– Достаточно. Резервы подходят, ещё двадцать дивизий к концу недели будут. Как вам новое оружие?

– РПГ и карабины. Донесения с мест – работает отлично. Где есть – танки жгут, пехоту косят.

– Мало?

– Мало. Но нового оружия всегда мало.

– Производство наращивается. Не обещаю что вы получите его в первую очередь, но вы в приоритете.

Сталин помолчал. Тимошенко ждал – он знал эти паузы, знал, что за ними всегда следует вопрос, ради которого Сталин и звонил.

– Семён Константинович. Немцы идут медленнее, чем планировали?

– Да. По нашим расчётам, они должны были к третьему дню быть в ста километрах от Минска. Они в ста сорока. Сорок километров отставания. День-полтора задержки. К Минску позже подойдут, чем планировали.

Тимошенко услышал, как Сталин выдохнул – тихо, почти неслышно, но линия была хорошая, и он различил этот звук.

– Держите Минск как можно дольше. Потом отходите на следующую линию обороны.

– Понял, Иосиф Виссарионович.

– Моральный дух?

– Войска не паникуют. Отходят, но организованно. Знают, что их готовили, что оружие дали новое, что резервы есть.

– Хорошо. Держитесь, Семён Константинович.