Текст книги "Роковой год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

– Записал.

Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Устал. День только начинался – впереди совещания, бумаги, люди, которые будут чего-то хотеть и о чём-то просить, – но он уже устал. Не физически, а как-то иначе. Душевно, наверное. Если у него ещё была душа. Он уже не мог сказать точно.

Глава 6
Командировка

(В 5 книге в Киеве арестовали Крауза, не путайте пожалуйста.)

Поезд пришёл в Ковров в половине восьмого утра, когда было ещё темно. Вебер вышел на перрон, подхватил чемодан и огляделся. Станция маленькая, провинциальная – деревянное здание вокзала, фонарь над входом, несколько человек, спешащих к выходу. Холод стоял такой, что дыхание превращалось в пар мгновенно, а пальцы начинали неметь.

Он надел перчатки, поднял воротник пальто и пошёл к выходу. Ковров. Триста километров от Москвы, четыре часа в поезде, ночь без сна в жёстком вагоне. Он ехал по командировочному предписанию – настоящему, выданному заводом, на котором он работал. Консультация по токарным станкам, обмен опытом с коллегами. Бумага выглядела безупречно, потому что была настоящей: Вебер действительно занимался станками, и завод в Коврове действительно использовал оборудование, похожее на то, с которым он работал в Москве.

Разница была в том, что его интересовали не станки. На привокзальной площади он нашёл извозчика – старика с санями и лошадью, которая выглядела такой же усталой, как её хозяин.

– В гостиницу, – сказал Вебер.

– В «Советскую»?

– Если другой нет.

Старик хмыкнул, что могло означать что угодно, и тронул лошадь. Сани заскрипели по снегу, Ковров начал проплывать мимо – деревянные дома, заборы, редкие прохожие. Маленький город, каких тысячи по всей России. Ничего особенного на первый взгляд. Но где-то здесь, за этими заборами и домами, находился завод, который интересовал Берлин. И Вебер собирался узнать почему.

Гостиница «Советская» оказалась двухэтажным кирпичным зданием на центральной улице, между универмагом и столовой. Номер ему дали на втором этаже – маленький, с железной кроватью, столом, стулом и портретом Сталина на стене. Окно выходило во двор, где кто-то колол дрова.

Вебер положил чемодан, снял пальто, сел на кровать. Пружины скрипнули. Он устал. Ночь в поезде, нервное напряжение, холод всё это накопилось и давило. Хотелось лечь, закрыть глаза, проспать до вечера. Но времени не было. Командировка – три дня. За три дня нужно попасть на завод, посмотреть, что там происходит, поговорить с людьми, собрать информацию. И вернуться в Москву живым.

Последнее было не так очевидно, как хотелось бы. Он встал, подошёл к окну. Двор, сарай, забор. За забором – крыши домов, дым из труб. Обычный русский город зимой. Ничего подозрительного, ничего опасного. Но Вебер знал, что это иллюзия. В этой стране опасность не выглядела опасной. Она пряталась за улыбками, за дружескими разговорами, за случайными вопросами, которые потом оказывались не такими уж случайными. Он жил здесь пятый год и научился чувствовать её – не видеть, а именно чувствовать, как животное чувствует хищника. Сейчас он ничего не чувствовал. Но это не значило, что опасности не было.

К полудню он добрался до завода. Это оказалось несложно – завод был главным предприятием города, и любой прохожий мог показать дорогу. Огромная территория, обнесённая забором, с проходной и вооружённой охраной. На воротах – табличка: «Завод № 2 имени В. А. Дегтярёва».

Вебер подошёл к проходной, показал документы. Командировочное предписание, паспорт, письмо от московского завода. Охранник долго изучал бумаги, потом куда-то позвонил, потом снова изучал. Вебер ждал, стараясь выглядеть спокойным. Наконец охранник вернул документы и кивнул.

– Проходите. Вас встретят.

За воротами его действительно встретили – молодой человек в спецовке, с усталым лицом и красными от недосыпа глазами.

– Товарищ Вебер? Я Саша, из технического отдела. Пойдёмте, покажу вам станки.

Они пошли по территории. Вебер смотрел по сторонам, стараясь запомнить как можно больше. Корпуса, цеха, склады. Люди в спецовках, грузовики, тележки с деталями. Обычный завод, работающий в обычном режиме.

Но что-то было не так. Он не мог понять что именно – просто ощущение, зудящее где-то на краю сознания. Слишком много людей? Слишком много движения? Или наоборот – слишком мало, слишком тихо в каких-то местах?

– Большой завод, – сказал он.

– Да, – согласился Саша. – Три тысячи человек работает. В три смены.

– И что производите?

Саша покосился на него.

– Разное. Пулемёты, в основном. ДП, ДТ. Ещё кое-что.

– Кое-что?

– Ну, разное, – повторил Саша и не стал уточнять.

Вебер не настаивал. Он уже понял, что «кое-что» – это то, ради чего он приехал. Осталось выяснить, что именно.

Станочный цех оказался большим, шумным и очень холодным. Токарные станки стояли рядами, люди работали молча, сосредоточенно. Вебер ходил между станками, задавал вопросы – технические, профессиональные, такие, какие должен задавать инженер по станкам. Саша отвечал, иногда звал кого-то из рабочих, те объясняли, показывали. Всё было нормально. Всё было именно так, как должно быть на заводе, который производит пулемёты.

Но Вебер заметил кое-что. В дальнем конце цеха была дверь. Обычная дверь, металлическая, выкрашенная в серый цвет. Но возле неё стоял человек – не рабочий, а кто-то в форме, с кобурой на поясе. И когда Вебер двинулся в ту сторону – просто так, без особой цели, – Саша мягко взял его за локоть и повёл в другую сторону.

– Там у нас склад, – сказал он. – Ничего интересного.

Склад с вооружённой охраной. Вебер кивнул и позволил себя увести. Он запомнил.

Обед был в заводской столовой – щи, каша, компот. Вебер сидел за длинным столом вместе с несколькими инженерами, которых Саша ему представил. Разговор шёл о станках, о планах, о проблемах с поставками. Обычный производственный разговор, каких он слышал сотни.

Но потом один из инженеров, пожилой мужчина с седыми усами, сказал что-то, что заставило Вебера насторожиться.

– … а Симонов опять всю ночь в цеху просидел. Говорят, свет до утра горел.

– Симонов? – переспросил Вебер, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

– Конструктор, – пояснил седоусый. – Работает над чем-то новым. Секретным, конечно. Мы не знаем, что именно. Но шуму много.

– Шуму?

– Ну, материалы ему везут какие-то особенные. Станки новые поставили. И вообще… – Он понизил голос. – Говорят, приказ сверху пришёл. С самого верха.

Другой инженер, помоложе, толкнул его локтем.

– Ты бы поменьше болтал, Иван Петрович.

– А что я такого сказал? – Седоусый пожал плечами. – Все знают. Весь завод знает.

Вебер доел кашу, не чувствуя вкуса. Симонов. Конструктор. Что-то новое, секретное. Приказ с самого верха. Это было то, зачем он приехал.

После обеда он попросил показать ему другие цеха. Саша согласился – неохотно, но согласился. Они обошли механический цех, сборочный, испытательный. Везде одно и то же: станки, люди, работа. Пулемёты, детали к ним, ничего необычного.

Кроме одного. В сборочном цеху, в углу, стоял стол, огороженный ширмами. За ширмами кто-то работал – Вебер видел только тень, двигающуюся в свете лампы. Рядом со столом – ящики с какими-то деталями, не похожими на детали пулемётов.

– А там что? – спросил он.

– Там? – Саша проследил за его взглядом. – Там… экспериментальный участок. Вам туда нельзя.

– Почему?

– Допуска нет.

Вебер не стал спорить и так узнал достаточно. Вечером он вернулся в гостиницу, лёг на кровать и долго лежал, глядя в потолок. Он вспомнил слова Рихтера: стрелковое оружие, новый калибр, проект на самом верху. Всё сходилось. Здесь, на этом заводе, кто-то работал над чем-то важным. Настолько важным, что вокруг него выстроили стену секретности – не непроницаемую, но достаточную, чтобы обычный инженер не мог подойти и посмотреть.

Что это было? Новая винтовка? Новый пулемёт? Или что-то совсем другое? Вебер не знал. Но он знал, что должен узнать больше. У него ещё два дня.

На следующее утро он пошёл не на завод, а в город. Ковров был маленьким, и люди здесь знали друг друга. Завод был главным работодателем, и большинство жителей так или иначе были с ним связаны, работали сами или имели родственников, которые работали. Это означало, что информация текла, просачивалась сквозь стены, расползалась по улицам и домам.

Нужно было только знать, где искать. Вебер нашёл пивную – маленькое заведение на боковой улице, с низким потолком и запахом кислой капусты. Сел за столик, заказал пиво и закуску. Вокруг сидели мужчины – рабочие, судя по одежде, – пили, разговаривали, смеялись. Обычный вечер обычного дня.

Он сидел и слушал. Разговоры были разные. О работе, о жёнах, о детях, о ценах, о начальстве. Иногда – о заводе. Кто-то жаловался на нормы, кто-то хвастался премией, кто-то ругал бригадира. Обычные рабочие разговоры.

А потом он услышал имя.

– … Симонов-то совсем с ума сошёл, – говорил один, грузный мужик с красным лицом. Он понизил голос, но в тесном помещении было слышно всё. – В цеху живёт, домой не ходит. Жена его, говорят, чуть ли не плачет.

– Тише ты, – буркнул другой, помоложе, оглянувшись на дверь. – Мало ли кто слушает.

– А чего тише? Все знают. Весь завод знает.

– Ну и что, что знают. Знать – одно, болтать – другое. – Он снова оглянулся, но продолжил, уже тише: – Помнишь, как он с АВС возился? Тоже ночами сидел.

– АВС – это одно. А тут что-то другое.

Он расплатился, вышел на улицу. Холод обжёг лицо, но он почти не заметил. В голове крутились мысли, обрывки информации, складывающиеся в картину. Русские создавали новое оружие. Не улучшение старого, не модификацию – что-то принципиально новое. Оружие, которого ещё не существовало. И если им это удастся…

Он не стал додумывать. Сейчас – собрать информацию. Вернуться в Москву. Доложить Рихтеру. А выводы пусть делают те, кто за это платит.

Последний день он провёл на заводе, изображая интерес к станкам. Саша водил его по цехам, показывал оборудование, знакомил с людьми. Вебер кивал, задавал вопросы, делал пометки в блокноте. Идеальный немецкий инженер в командировке – добросовестный, педантичный, скучный.

Но глаза его смотрели. Он видел, как рабочие носят ящики в тот угол сборочного цеха, где за ширмами работал неизвестный. Видел, как кто-то в штатском – явно не рабочий и не инженер – заходил за ширмы и выходил через полчаса с озабоченным лицом. Видел, как охранник у двери в конце станочного цеха проверял документы у каждого, кто хотел пройти. Всё это складывалось в картину. Неполную, размытую, но – картину. Здесь что-то происходило. Что-то важное. И Берлин должен был об этом узнать.

Глава 7
Макет

Макет получался кривой. Симонов повертел его в руках, посмотрел с одной стороны, с другой. Приклад слишком длинный – или рука слишком короткая? Он прижал деревяшку к плечу, прицелился в стену. Неудобно. Упирается в ключицу, ствол задирается вверх. Не годится.

Он положил макет на верстак, взял рубанок. Снял стружку – тонкую, пахнущую смолой. Ещё одну. Ещё. Приложил снова. Лучше, но всё ещё не то.

За окном темнело. Который час он не знал и знать не хотел. Рубанок прошёлся по дереву ещё раз. Стружка упала на пол, к остальным – их там уже целая горка, надо бы подмести, но некогда.

Патронов не было. Это было главной проблемой и главным освобождением одновременно. Проблема – потому что без патронов нельзя стрелять. Нельзя проверить, как работает автоматика, как ведёт себя затвор, какая отдача. Всё, что он делал сейчас теория. Чертежи, расчёты, макеты из дерева и металла. Красивые картинки, которые могут не иметь ничего общего с реальностью.

Освобождение потому что без патронов можно думать. Не торопиться, не гнаться за результатом. Просто сидеть, смотреть, пробовать. Вырезать из дерева, подгонять, переделывать. Искать форму, которая ляжет в руки правильно.

Он вспомнил, как работал над АВС. Тогда всё было по-другому – сроки, отчёты, комиссии. Каждую неделю кто-то приезжал, смотрел, качал головой. Быстрее, товарищ Симонов. Армия ждёт. Страна ждёт. И он торопился, сдавал сырое, недоделанное, а потом расхлёбывал.

Сейчас никто не торопил. Человек от Ванникова сказал: к апрелю прототип, к июню испытания. Три месяца. Вечность, если не тратить время на глупости.

Утро он начинал с чертежей. Садился за стол, разворачивал листы, смотрел. Иногда часами просто смотрел, не рисуя, не исправляя. Искал ошибки, которые прятались между линиями. Потом брал карандаш и начинал работать.

Ствольная коробка была главной головной болью. Слишком много всего должно было поместиться в слишком маленьком пространстве. Затвор, возвратная пружина, газовый поршень, крепление магазина. Каждый элемент тянул в свою сторону, требовал места, конфликтовал с соседями. Он перепробовал десять вариантов компоновки. Потом ещё десять. Рисовал, зачёркивал, рисовал снова. Вырезал из жести грубые макеты, примерял друг к другу, смотрел, как они сходятся.

На двадцать третьем варианте что-то щёлкнуло. Не буквально – в голове. Он посмотрел на чертёж и понял: вот оно. Затвор перекашивается вниз, не в сторону. Поршень над стволом, короткий ход. Возвратная пружина за затвором, всё становится на свои места.

Он просидел над этим чертежом до утра, уточняя, считая, проверяя. К рассвету глаза слезились, спина болела, но чертёж был готов. Не окончательный – окончательных не бывает, – но рабочий. Такой, по которому можно делать прототип.

Степаныч работал на заводе сорок лет. Он помнил ещё царские времена, когда здесь производили охотничьи ружья и кто-то из великих князей приезжал на экскурсию. Помнил гражданскую, когда завод стоял, и голод, когда ели лебеду и кору. Помнил индустриализацию, пятилетки, аресты. Всё помнил и ничего не говорил, потому что научился молчать.

Но руки у него были золотые. Буквально, такие руки, которые делали из металла всё, что угодно. Дай ему чертёж, и через день он принесёт деталь. Точную, чистую, как будто отлитую по форме, а не выточенную на станке.

Симонов приносил ему чертежи каждый вечер. Степаныч смотрел, кивал, уходил. На следующий день приносил детали. Затворная рама, газовый поршень, крышка ствольной коробки. Всё из стали, всё настоящее, всё можно взять в руки и почувствовать.

– Хитрая штука, – сказал Степаныч однажды, разглядывая затвор. – Не видел такого раньше.

– Это потому что его ещё не было, – ответил Симонов.

Степаныч хмыкнул, то ли одобрительно, то ли скептически, не разберёшь и унёс чертёж следующей детали. К концу второй недели у него был почти полный комплект. Железные детали лежали на верстаке, разложенные по порядку. Ствольная коробка ещё пустая, без начинки. Затвор с боевыми упорами. Газовая трубка. Поршень. Крышка. Возвратный механизм пружина и направляющая. Спусковой механизм самый сложный, три дня работы и пять вариантов, пока получилось.

Ствола не было. Ствол это отдельная история, его нужно делать на специальном оборудовании, и пока непонятно, под какой калибр. Патрона-то нет. Но всё остальное было. Он мог взять эти детали и собрать их вместе. Посмотреть, как они сочетаются. Покрутить, подвигать, проверить ходы.

Он так и сделал. Сборка заняла два часа. Не потому что сложно, а потому что он не торопился. Каждую деталь осматривал, ощупывал, примерял. Некоторые подходили идеально. Затворная рама цеплялась за край коробки. Миллиметр лишний, может, полтора. Степаныч снимет завтра, не проблема. Спусковой крючок шёл туго, надо подточить ось. Крышка ствольной коробки люфтила, нужна другая защёлка.

Мелочи. Десятки мелочей, из которых складывается оружие. Каждую нужно найти, исправить, проверить снова. Потом ещё раз. И ещё. Пока не станет идеально или хотя бы приемлемо.

Человек от Ванникова – капитан Никифоров – оставил конверт с техзаданием. Калибр 7,62 миллиметра, длина гильзы 41 миллиметр, масса пули 8 граммов, начальная скорость 700 метров в секунду. Цифры, которые пока ничего не значили, потому что патрона не было.

Но он уже представлял его. Видел в голове – короткий, толстенький, с тупоносой пулей. Меньше винтовочного, больше пистолетного. Достаточно мощный, чтобы пробить каску на двухстах метрах. Достаточно лёгкий, чтобы боец нёс сто патронов вместо шестидесяти.

Под этот патрон он строил оружие. Не зная, каким патрон будет на самом деле. Надеясь, что расчёты верны, что люди в Климовске сделают то, что написано в техзадании, что всё сойдётся. Много надежд. Слишком много.

Катя спала рядом, отвернувшись к стене. Он слышал её дыхание ровное, спокойное. Она привыкла к его бессонницам, не просыпалась больше, не спрашивала «что?». Просто спала, пока он лежал и думал.

Утром он вернулся в мастерскую.

Степаныч уже ждал, принёс исправленную затворную раму. Симонов взял, осмотрел, попробовал вставить в коробку. Вошла идеально, без заеданий. Хорошо.

– Ещё спусковой подточи, – сказал он, протягивая деталь.

Степаныч кивнул, забрал, ушёл. Симонов сел за верстак, разложил детали. Начал собирать снова, медленно, аккуратно, проверяя каждый узел. Затворная рама теперь скользит как надо. Поршень – нормально. Возвратная пружина – чуть слабовата, надо бы жёстче, но это потом, когда будут патроны, когда можно будет проверить под нагрузкой.

К полудню он собрал оружие полностью. Оно лежало на верстаке – странное, непривычное, не похожее ни на что. Короче мосинки, длиннее ППД.

Он взял оружие в руки. Приложил к плечу. Прицелился в стену. Вот так это будет. Вот так солдат возьмёт его в руки, поднимет, наведёт на цель. Нажмёт спуск.

Ощущение было правильным. Оружие лежало в руках как надо. Приклад упирался в плечо удобно. Палец ложился на спуск естественно. Линия прицела ровная, глаз находил её сразу. Он опустил оружие, положил на верстак. Посмотрел долго как мастер смотрит на работу, которая ещё не закончена, но уже начинает обретать форму.

– Ну, здравствуй, – сказал он тихо. – Посмотрим, что из тебя выйдет.

К вечеру пришёл Воронов. Он появлялся раз в неделю – просто так, поговорить, выпить чаю. Симонов уже привык к этим визитам. Воронов был единственным человеком, с которым можно было говорить о работе, не объясняя каждое слово.

– Слышал, к вам немец приезжал? – спросил Воронов с порога. – Инженер какой-то, по станкам.

Симонов пожал плечами.

– Не видел. Я из мастерской почти не выхожу.

– Ну и правильно. Меньше знаешь – крепче спишь. – Воронов прошёл к верстаку, увидел оружие. – Ого. Это оно?

– Оно. Вернее, начало его.

Воронов подошёл, взял в руки. Повертел, приложил к плечу, прицелился в угол.

– Лёгкое.

– Три кило пока. Со стволом и магазином будет четыре, может, четыре с половиной.

– Всё равно легче мосинки.

– В полтора раза. Пока что.

Воронов опустил оружие, посмотрел на Симонова.

– А стрелять будет?

– Когда патроны придут узнаем.

– Когда придут?

– Месяц. Может, полтора.

Воронов кивнул, положил оружие обратно.

– Знаешь, – сказал он, – я много думал после нашего разговора. Про дистанцию боя, про то, что между винтовкой и автоматом пустота. И я тебе скажу: если эта штука будет работать она изменит всё.

– Это если.

– Ты сам не веришь?

Симонов помолчал.

– Верю, – сказал он наконец. – Верю, что идея правильная. Но между идеей и работающим оружием тысяча шагов. И каждый шаг можно сделать неправильно.

– А ты делаешь правильно?

– Стараюсь.

Воронов достал фляжку, открутил крышку.

– Давай за это. За то, чтобы получилось.

Симонов покачал головой.

– Я не пью, ты знаешь.

– А я выпью. За тебя.

Глава 8
Доклад

Вебер пришёл в воскресенье, как договаривались. Рихтер ждал его в парке Горького, на той же скамейке, где они встречались в прошлый раз. Февраль выдался мягким – всего минус пять, почти весна по московским меркам. Снег подтаивал, с крыш капало, под ногами хлюпала серая каша. Люди гуляли семьями, дети катались с горки на санках, где-то играл патефон. Агент появился ровно в два – пунктуальный, как всегда. Пальто застёгнуто, шарф обмотан вокруг шеи, в руках газета. Выглядел спокойным, но Рихтер заметил, как он оглядел аллею, прежде чем подойти. Профессиональная привычка, въевшаяся в кровь.

– Герр Мюллер.

– Карл. Присаживайтесь.

Вебер сел рядом, развернул газету – «Правда», четыре дня назад, – и положил на колени. Со стороны выглядело так, будто два знакомых читают прессу и обмениваются мнениями о погоде.

– Как съездили? – спросил Рихтер.

– Хорошо. Познавательно.

– Рассказывайте.

Вебер рассказывал почти час.

Он начал с вокзала, маленький город, провинциальный, ничего особенного. Гостиница, в которой портрет Сталина висел даже в туалете. Завод – огромный, три тысячи человек, три смены, работа кипит. Охрана на проходной, молодой сопровождающий по имени Саша, который старательно уводил его от всего интересного.

– Двери с вооружённой охраной, – говорил Вебер, глядя в газету. – Участки, огороженные ширмами. Люди, которые заходят туда и выходят с озабоченными лицами.

– Вы что-нибудь видели конкретное?

– Нет. Но я слышал.

Он рассказал о столовой, о седоусом инженере, который проболтался о Симонове. Потом о пивной, о разговоре рабочих, о «чём-то среднем» между винтовкой и автоматом, о новом калибре.

– Они говорили об этом открыто?

– Не то чтобы открыто. Понизив голос, оглядываясь. Но говорили. Видимо, на заводе это секрет Полишинеля* – все знают, никто не говорит вслух, но в пивной после третьей кружки язык развязывается.

(Выражение «секрет Полишинеля» появилось в конце XVI века на сцене ярмарочного театра Франции.)

Рихтер слушал, не перебивая. В голове складывалась картина.

– Имя, – сказал он. – Вы уверены в имени?

– Симонов. Да, уверены. Его упоминали несколько раз, в разных контекстах. Конструктор, работает над чем-то новым, не выходит из цеха, жена плачет. – Вебер позволил себе тень улыбки. – Русские любят драматизировать.

– Это всё?

– Почти. Ещё одна деталь. – Вебер перевернул страницу газеты, не глядя на текст. – В последний день, когда я уезжал, женщина на стойке гостиницы сказала что-то странное. «Приезжайте ещё». Обычная вежливость, но интонация… Мне показалось, что она знает, зачем я приезжал.

– Показалось?

– Может быть. Может быть, паранойя. Но в этой стране паранойя признак здравого смысла.

Рихтер кивнул. Он понимал, о чём говорит Вебер. В Москве было невозможно знать наверняка, следят за тобой или нет. НКВД было везде и нигде, как воздух, как давление, которое ощущаешь, но не можешь измерить.

– Вас не остановили? Не задержали?

– Нет. Командировка прошла штатно. Я даже получил благодарность от местного начальства за консультации по станкам. – Вебер сложил газету. – Если за мной следили, то очень хорошо.

– Или не следили вообще.

– Или так.

Они помолчали. Мимо прошла женщина с коляской, колёса скрипели по мокрому снегу. Ребёнок внутри спал, укрытый одеялом.

– Что вы собираетесь делать с этим? – спросил Вебер.

– Написать отчёт. Отправить в Берлин.

– И?

– И ждать. Как всегда.

После ухода Вебера, Рихтер ещё полчаса сидел на скамейке.

Он думал о том, что услышал. Симонов. Новый калибр. Проект на самом верху. Всё сходилось – информация от Лебедева, запрос из Берлина, теперь это. Три источника, три подтверждения. Достаточно, чтобы написать серьёзный отчёт. Но достаточно ли, чтобы Берлин обратил внимание? Он встал, прошёлся по аллее. Ноги затекли от долгого сидения, холод пробрался под пальто. Пора было возвращаться.

В посольство он пришёл к пяти. Поднялся к себе в кабинет, зажёг лампу, сел за стол. Достал чистый лист бумаги и начал писать. Отчёт получался длинным. Он начал с предыстории – запрос из Берлина, потеря контакта Лебедева, решение отправить Вебера. Потом детали поездки: завод, охрана, закрытые участки. Разговоры с инженерами, слухи в пивной, имя Симонова. И наконец выводы.

Выводы он формулировал осторожно, взвешивая каждое слово. Не «русские создают новое оружие», а «имеются основания полагать». Не «это изменит баланс сил», а «может представлять интерес». Язык разведки – язык предположений и оговорок, в котором категоричность считается дурным тоном.

Он писал:

'По совокупности данных, на заводе № 2 в Коврове ведётся разработка нового образца стрелкового оружия под патрон промежуточного калибра (между винтовочным и пистолетным). Проект носит секретный характер и, по непроверенным данным, курируется на высшем уровне.

Конструктор – Симонов С. Г., ранее известный по работе над автоматической винтовкой АВС-36. Сроки и этап разработки неизвестны. Однако интенсивность работы указывает на высокий приоритет проекта.

Он перечитал написанное, поправил несколько фраз, переписал набело. Запечатал в конверт, пометил грифом секретности. Завтра отправит дипломатической почтой. Через неделю – ответ. Или через две. Или вообще никакого ответа, только сухая отписка «принято к сведению».

Он положил конверт в сейф и вышел из кабинета. В коридоре его ждал Хассель. Первый секретарь стоял у окна, делая вид, что любуется видом на переулок. При появлении Рихтера обернулся, улыбнулся.

– А, герр Рихтер. Работаете в воскресенье? Похвальное усердие.

– У меня много дел.

– Не сомневаюсь. – Хассель подошёл ближе, понизив голос. – Я слышал, вы отправляли кого-то в командировку. В провинцию. По делам, не связанным с вашими прямыми обязанностями. Рихтер почувствовал, как внутри что-то напряглось.

– Я не понимаю, о чём вы говорите.

– Нет? – Хассель склонил голову набок, как любопытная птица. – Странно. Мне показалось, что вы в последнее время проявляете… как бы это сказать… инициативу. Инициативу, которая выходит за рамки ваших полномочий.

– Моя инициатива согласована с Берлином.

– Разумеется. Всё всегда согласовано с Берлином. – Хассель снова улыбнулся, но глаза его оставались холодными. – Я просто хочу напомнить, герр Рихтер, что мы работаем в команде. И в команде принято делиться информацией. Особенно когда эта информация касается вопросов безопасности рейха.

– Когда у меня будет что-то, чем стоит делиться, я непременно вас проинформирую.

– Буду ждать с нетерпением.

Хассель отступил, давая дорогу. Рихтер прошёл мимо, чувствуя его взгляд на своей спине. У лестницы обернулся – Хассель всё ещё стоял у окна, всё ещё смотрел.

Доклад 2 часть.

Вечером Рихтер сидел в своей комнате и пил коньяк. Комната была маленькой – кровать, шкаф, стол, стул. Окно выходило во двор, где днём играли дети посольских сотрудников. Сейчас двор был пуст, только снег блестел в свете фонаря. Он думал о Хасселе. Партийный надзиратель всегда был помехой, но раньше он ограничивался общим надзором – проверял почту, посещал собрания, писал отчёты о моральном духе персонала. Теперь он лез глубже. Откуда он узнал о командировке Вебера? Кто-то из охраны? Или сам Вебер проговорился где-то, с кем-то?

Неважно. Важно то, что Хассель будет копать дальше.

Рихтер отпил коньяку, поморщился. Он устал. Устал от двойной игры, от постоянного напряжения, от ощущения, что враги повсюду – и снаружи, и внутри.

За стеклом – Москва. Огромный город, миллионы людей, каждый со своими секретами. Город, который он пытался понять три года и не понял до сих пор. Город, который, возможно, скоро станет полем битвы. Рихтер стоял у окна и смотрел на снег, и думал о том, что время уходит. Для русских. Для немцев. Для всех.

На следующий день он отправил отчёт. Дипломатическая почта уходила по понедельникам и четвергам. Он передал конверт курьеру, получил расписку, вернулся в кабинет. Теперь только ждать.

Ожидание было худшей частью работы. Дни тянулись медленно, заполненные рутиной: отчёты, встречи, официальные приёмы. Он улыбался нужным людям, говорил нужные слова, играл роль второго секретаря по культурным вопросам. Роль, которая давно стала второй натурой.

В среду был приём в шведском посольстве – день рождения атташе, формальный повод для неформального общения. Рихтер пошёл, потому что не пойти означало бы привлечь внимание. Три часа улыбок, рукопожатий, бессмысленных разговоров о погоде и искусстве.

Швед подошёл к нему у буфета.

– Герр Рихтер. Давно не виделись.

– Герр Линдквист. Как поживаете?

– Спасибо, неплохо. – Швед взял бокал шампанского, отпил. – Знаете, я вспоминал наш разговор. О русских учениях.

– И что вспомнили?

– Те радиостанции, о которых я упоминал. Компактные, переносные. – Линдквист понизил голос. – Я навёл справки через свои каналы. Оказывается, это новая модель, только что запущенная в производство. Русские называют её РБМ – радиостанция батальонная модернизированная.

Рихтер слушал, стараясь не выдать интереса.

– И что в ней особенного?

– Дальность до двадцати километров. Вес около пятнадцати килограммов, один человек унесёт. И главное они производят их сотнями. Может, тысячами. – Швед допил шампанское. – Я не специалист, но мне сказали, что это серьёзно. Такой связи у них раньше не было.

– Интересно.

– Правда? – Линдквист посмотрел на него с любопытством. – Я думал, вам это уже известно.

– Не всё доходит до нас сразу.

Швед кивнул и отошёл. Рихтер остался у буфета, вертя в руках пустой бокал. Радиостанции. Связь. Ещё один элемент картины, которая начинала обретать очертания. Русские готовились.

На следующий день он встретился с одним из своих информаторов мелким чиновником из наркомата торговли, которого использовал для получения экономической статистики. Человек бесполезный в смысле военных секретов, но полезный для общей картины.

Они сидели в кафе на Петровке, пили скверный кофе. Информатор нервничал, как всегда. Вертел головой, оглядывался на дверь, теребил салфетку.

– Вы хотели узнать о поставках? – спросил он шёпотом.

– Да. Что нового?

– Многое. – Информатор достал из кармана сложенный листок, передал под столом. – Вот цифры за январь. Сталь, алюминий, медь. Производство выросло на пятнадцать процентов по сравнению с прошлым годом.

– Куда идёт?

– Официально – на гражданские нужды. Станки, автомобили, трактора. – Информатор усмехнулся. – Но я видел накладные. Половина уходит на заводы, которых нет в официальных списках. Номерные, секретные.

– Какие именно?

– Не знаю. Номера и адреса всё. Но судя по объёмам… это что-то большое. Очень большое.

Рихтер убрал листок в карман. Агент допил кофе, встал.

– Мне пора. Будьте осторожны, герр Мюллер. Времена меняются.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего конкретного. Просто… атмосфера. Люди стали молчаливее. Проверки участились. Как будто все чего-то ждут.

Он ушёл. Рихтер остался сидеть, глядя в окно. Атмосфера. Да, он тоже это чувствовал. Сгущение, уплотнение, как перед грозой.

По вечерам он гулял по городу. Тверская, Арбат, набережные. Смотрел, слушал, запоминал. Москва жила своей жизнью трамваи звенели, очереди стояли у магазинов, люди спешили по делам. Обычная жизнь обычного города. Но что-то менялось. Он чувствовал это. Как будто воздух стал плотнее, тяжелее.