Текст книги "Роковой год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18
Апрель

Лёд на Буге сошёл в первые дни апреля. Сначала потемнел, потом треснул вдоль берегов, потом пошёл кусками, тяжёлыми, серыми, с намёрзшей сверху грязью. Демьянов наблюдал это три дня подряд, утром, стоя на берегу. На четвёртый день река была чистой – быстрой, тёмной, с белой пеной у камней.

Он смотрел на ту сторону и думал: зимой было лучше. Зимой лёд – это опасно, но видно. Ты знаешь, где лёд, знаешь, что может выдержать. Теперь река и она тоже опасна по-своему, особенно в паводок, но переправу на лодках труднее заметить ночью, чем пехоту по льду днём.

Петренко стоял за спиной, молчал. Он научился молчать, когда командир смотрит на реку.

– Паводок скоро спадёт? – спросил Демьянов, не оборачиваясь.

– Говорят, к двадцатому. Местные знают.

– Местных слушаешь?

– Старик один есть, у моста. Всю жизнь здесь. Говорит через две недели вода упадёт, броды откроются.

Демьянов кивнул. Два местных брода он знал. Один выше по течению, километра три, там мелко даже летом, в хороший год можно перейти по пояс. Другой ниже, у излучины, там глубже, но дно твёрдое, течение слабее. Оба брода он проверил ещё зимой, промерил, записал. Доложил в штаб дивизии.

– Иди, – сказал он Петренко. – Распорядись насчёт завтрака.

Петренко ушёл. Демьянов ещё стоял. На той стороне было тихо – с утра всегда тихо. Немцы начинали двигаться ближе к обеду: видно было даже отсюда, с берега, без бинокля – пыль над дорогами, если сухо, блеск стекла, иногда тягачи. В феврале колонн почти не было. В марте стало больше. Апрель принёс ещё больше.

Он достал бинокль, не трофейный, свой, советский, тяжёлый, с царапиной на левой линзе. Навёл на дорогу там, за берёзовой полосой. Пусто пока. Рано ещё. Но он знал: к полудню что-нибудь пройдёт. Грузовики или тягачи с чем-то под брезентом. Или пехота пешим маршем – их он тоже видел, дважды за последние две недели. Шли ровно, в ногу, без суеты. Хорошо обученные люди.

Убрал бинокль. Пошёл обратно, к позициям. Нечаев ждал его у землянки. Стоял, переминался, руки в карманах шинели, нехороший признак. Нечаев мёрз, только когда нервничал.

– Что?

– Связь, товарищ майор. Опять.

Демьянов вошёл в землянку, сел на нары. Нечаев зашёл следом, пригнув голову под низкой притолокой.

– Рассказывай.

– Ночью третья рота докладывала – наблюдение движения на той стороне. Пытались дозвониться, провод опять упал. Послали посыльного. Пока он до меня добежал, пока я решил передавать или нет – прошло сорок минут. Оказалось, просто грузовики на дороге. Но если бы что серьёзное…

Демьянов смотрел на него. Нечаев был хорошим офицером. Если он нервничает, нервничает по делу.

– Кабель когда придёт?

– Обещали к пятнадцатому.

– Хорошо. Пока кабеля нет делай так: связной на каждой позиции, при смене. Лично проверяй каждое дежурство. И введи условные сигналы – фонарь, флажок, что найдёшь. Три вспышки – движение. Одна длинная – тревога. Хватит для ночи.

– Это не по уставу.

– По уставу у нас должен быть нормальный кабель. Делай что можно.

Нечаев кивнул. Ушёл. Демьянов остался в землянке. Достал из кармана письмо – уже несколько дней носил с собой, не отправлял. Маша написала в марте, нашло его только неделю назад. Письма шли долго, почему-то всегда долго. Он читал его уже раз шесть или семь. Коля получил пятёрку по арифметике. Танечка сказала первое длинное слово – «паровоз», смешно вышло, буква «р» не давалась. Маша спрашивала, когда он думает взять отпуск. «Ты обещал в прошлом году. И в позапрошлом тоже».

После обеда, когда жара немного спала он пошёл обходить позиции. Не проверять, просто ходить. Это помогало думать. Первая рота у Калинина стояла крепко. Калинин был из тех, кто не ждёт указаний, сам додумывал, сам делал. Траншеи у него были углублены ещё в марте, перекрытия подновлены, маскировка хорошая. Пулемётные гнёзда вынесены вперёд, на двести метров ближе к реке. «Так лучше видно», – сказал Калинин, когда Демьянов спросил. Демьянов не стал спорить.

Он остановился на краю траншеи, посмотрел в сторону реки. Отсюда берёзы на той стороне были хорошо видны – голые ещё, апрельские, без листьев. За ними угадывалась дорога, та самая, по которой ходили немецкие колонны.

Рядом оказался красноармеец – молодой, лет двадцати, с веснушками и несерьёзным каким-то лицом для этого места. Смотрел туда же.

– Смотришь? – спросил Демьянов.

– Так точно, товарищ майор. Наблюдаю.

– Что видишь?

– Пока ничего. Вчера к обеду видел машины шли. Три штуки. С брезентом.

– Запомнил?

– Записал. Как приказано.

Демьянов кивнул. Молодец. Записал – это правильно.

– Как зовут?

– Красноармеец Лукьянов. Иван.

– Откуда?

– Из Воронежа, товарищ майор.

– Семья там?

– Мать и сестра.

Демьянов посмотрел на него – молодой, веснушчатый, с тетрадкой для наблюдений. Мать и сестра в Воронеже. Мать, наверное, каждое утро молится, хотя нельзя. Сестра пишет письма.

– Служи, – сказал Демьянов и пошёл дальше.

К вечеру он сел писать донесение в штаб дивизии. Это была привычная работа аккуратная, почти успокаивающая своей обязательностью. Каждый вечер: что наблюдали, когда, сколько, направление движения. Он писал и думал, что всё это идёт в штаб дивизии, оттуда – в штаб корпуса, дальше – в штаб округа. Там всё складывается в сводку, сводка ложится на стол командующего. Командующий читает. Кивает. Что дальше Демьянов не знал. Что он должен сделать с этой информацией. Что из неё следует?

Лисицын говорил в феврале: «Сверху что-то знают». Может быть. Может, они там складывают его сводки с другими, с данными авиации, с разведкой и видят картину, которой он не видит. А может, просто кладут в папку.

Он дописал донесение, поставил подпись, запечатал. Позвал Петренко.

– Отправь с утренней почтой.

– Есть.

– И ещё. – Демьянов достал листок бумаги, положил перед собой. – Мне нужна справка по бродам. Вот эти два, – он показал на карте. – Глубина сейчас, скорость течения, состояние дна. К утру.

– Самому сходить, товарищ майор?

– Пошли кого-нибудь. Не одного. И чтобы на ту сторону ни шагу, только наш берег.

– Понял.

Глава 19
Производство

Ванников пришёл с двумя папками.

– Докладывайте.

– Хорошие новости сначала или плохие?

– Хорошие.

– Карабин Симонова. Прошёл испытания. Комиссия рекомендовала к принятию на вооружение. – Ванников взял верхнюю папку, открыл, положил перед Сталиным протокол. – Три страницы. Задержки в мокром режиме устранены, защёлка крышки устранена, пружина магазина вопрос решён. На финальных испытаниях триста выстрелов подряд без единой задержки.

Сталин взял протокол. Пробежал глазами – цифры, оценки, подписи членов комиссии. Все поставили «рекомендую».

– Хорошо, – сказал он. – Плохие.

Ванников не стал тянуть.

– Производство. Нам нужно принять решение, которое мне не нравится. Поэтому я принёс две папки: в одной – вариант один, в другой – вариант два.

– Говорите.

– ППШ. Шпагин его доделал. Наконец. Надёжная машина, простая, дешёвая – один токарный станок, несколько часов работы, и готово. Под пистолетный патрон, на сто метров, дальше не стреляет. Но для ближнего боя, для городских улиц, для леса хорошо. Очень хорошо.

– Знаю про ППШ. Дальше.

– Мощностей одновременно на оба не хватит. – Ванников сказал это спокойно, как сообщают погоду. – Ни на карабин в полной серии, ни на ППШ в полной серии. Станки, металл, люди всё делится. Если запускать оба, каждый получит половину. Это либо мало карабинов, либо мало ППШ, либо оба в количествах, недостаточных ни для чего.

Сергей смотрел на него. Ванников смотрел обратно.

– Что в первой папке?

– Отдать приоритет ППШ. Карабин малая серия, сто единиц к июню, для войсковых испытаний. Пусть солдаты попробуют в деле. По результатам решение о полной серии, но это уже следующий год.

– Что во второй?

– Отдать приоритет карабину. ППШ тоже малая серия, тысяча единиц, для разведки и особых частей.

– Что вы рекомендуете?

– Вариант один.

– Почему?

– Потому что ППШ проверен. Конструкция отработана, материалы известны, рабочие умеют. Карабин хорошая машина, но сырая ещё. Это первые три месяца серии: брак, доработки, обучение. Когда брак идёт в малой серии это неприятно. Когда в большой это тысячи потраченных ресурсов и солдаты с ненадёжным оружием.

– Симонов исправил всё, что нашли на испытаниях.

– На испытаниях, – сказал Ванников. – Полигон не война. На войне найдутся ещё десять вещей, которых на полигоне не нашли. Так всегда бывает. Это не значит, что карабин плохой. Это значит, что он молодой.

– Сколько ППШ можно произвести к июню?

– При полном приоритете тысяча двести. При половинном шестьсот.

– Сколько карабинов при полном приоритете?

– К июню восемьсот. Это с учётом того, что производство только разворачивается.

– Патроны к карабину?

– Климовск наращивает. Они могут дать к июню полмиллиона. При условии, что карабин идёт в серию и они знают объём.

Сталин положил ладонь на первую папку. Потом на вторую. Подумал. Ванников ждал.

– Борис Львович. Задам вопрос не по вашей части.

– Слушаю.

– Если немцы ударят в июне. Первые две недели отступление, то, что неизбежно. На что делать ставку: на оружие, которое солдат уже умеет использовать, или на лучшее оружие, которое ему ещё придётся учить?

Ванников помолчал. Это был не его вопрос – он нарком вооружений, не тактик. Но он думал.

– На то, которое умеет, – сказал он наконец. – В панике человек делает то, что делал тысячу раз. Новое он не вспомнит.

– Вот именно.

Сталин открыл первую папку. Пролистал таблицы производства, расчёты мощностей, графики. Всё аккуратно, всё по делу. Ванников делал документы хорошо.

– ППШ – приоритет. Карабин сто единиц к июню, войсковые испытания. К осени посмотрим результаты, тогда решим по полной серии.

– Принято. – Ванников записал. – Один вопрос.

– Да.

– Симонов. Он знает, что это значит.

Сталин посмотрел на него.

– Что именно?

– Что карабин не пойдёт в большую серию сейчас. Будет нехорошо, если он узнает это от кого-то постороннего.

– Я поговорю.

– Хорошо. – Ванников закрыл папки. – Ещё один вопрос – уже мой.

– Говорите.

– Ствол. У карабина специальный ствол под новый патрон. Его нужно делать на особом оборудовании. Климовск делает патроны, завод в Коврове делает сборку. Но стволы это третий завод, в Ижевске, там небольшой участок, мы договорились ещё в марте. Если серия малая – сто единиц – участок справляется. Если потом решим расширять нужно будет расширять и там, заранее.

– Закажите оборудование сейчас. Про запас.

– Это деньги.

– Я понимаю.

– Немаленькие.

– Борис Львович. Если мы решим расширять серию в сентябре, а оборудование будет стоять мы потеряем сколько времени?

– Четыре месяца. Может, пять.

– Вот и ответ.

Ванников кивнул. Записал.

– Последнее. По ППШ. Шпагин просит встречи. Хочет обсудить ускорение.

– В каком смысле?

– Хочет снять ещё три операции из технологической цепочки. Говорит, можно без них, качество не пострадает. Тогда одно изделие четыре часа вместо шести.

– Почему он не сделал это раньше?

– Говорит – боялся, что не примут. Думал, скажут «упростил, значит, ухудшил». Теперь решился.

– Пусть приходит. Послезавтра.

– Передам.

– Борис Львович.

– Да?

– По карабину. Я правда поговорю с Симоновым. Но вы тоже понимайте: это не «нет». Это «не сейчас».

Ванников посмотрел на него чуть дольше обычного.

– Я понимаю, – сказал он. – Симонов – может быть, не сразу.

– Найдите слова.

– Попробую.

Поскрёбышев сообщил в конце дня: звонил Симонов, просит разговора.

– Послезавтра, в десять, – сказал вождь.

– Есть.

Два дня. Пусть подумает. Сам тоже подумает.

Симонов пришёл в хорошем костюме видимо, специально, но с карандашом за ухом. Это, наверное, машинальное. Сел, поставил руки на колени.

– Слушаю, – сказал Сталин.

– Я знаю решение по карабину. Ванников сказал. – Пауза. – Я хотел спросить напрямую: это окончательно?

– На сейчас да.

– На сейчас.

– Сто единиц к июню. Войсковые испытания. По результатам решение о серии. Это честно.

Симонов смотрел на него. Не с обидой – с тем выражением, которое бывает у людей, которые хотят понять и не хотят ошибиться.

– Ванников сказал – ППШ надёжнее. Проверен.

– Да.

– Карабин тоже проверен. Триста выстрелов на финальных испытаниях.

– На полигоне. – Сергей сказал это без жёсткости, просто как факт. – Полигон – не война. Вы сами это знаете. Вы делали АВС, она тоже хорошо шла на полигоне.

Симонов не ответил. Это был правильно промолчать.

– Я не говорю, что карабин плохой, – продолжил Сталин. – Я говорю: у нас есть два оружия, мощностей на оба не хватает, времени на раскачку нет. Одно проверено в эксплуатации, другое нет. Это арифметика, не оценка вашей работы.

– Я понимаю арифметику, – сказал Симонов. Голос ровный, без претензии. – Я хочу понять другое. Войсковые испытания это что конкретно? Сто карабинов в одну часть? В несколько? На сколько времени?

– Не решил ещё. Как думаете?

Симонов чуть помедлил, он не ожидал вопроса.

– В пограничные части. Там ближний бой, лес, расстояния маленькие. Это как раз та дистанция, под которую делался карабин. Пусть побудет месяц, два. Пусть солдаты скажут, что мешает, что удобно, что ломается.

– Хорошо, – сказал хозяин кабинета. – Подготовьте предложение через Ванникова. Через неделю.

Симонов кивнул.

– И ещё, – сказал он. – Патроны. Если сто карабинов идут в части, то им нужны патроны. Не тысяча, а хотя бы по двести на ствол. Это двадцать тысяч. Климовск сможет предоставить.

– Договоритесь с Климовском. Я скажу Ванникову, чтобы не мешал.

– Хорошо.

Симонов встал. Постоял секунду.

– Товарищ Сталин. Один вопрос.

– Да.

– Если войсковые испытания пройдут хорошо. Вы вернётесь к этому разговору?

– Вернусь, – сказал Сергей. – В конце концов я тоже заинтересован в вашем проекте.

Симонов ушёл.

Глава 20
Что-то грядет

Письмо от Функа пришло в мае. Не официальное, опять личное, как в феврале. Конверт обычный, берлинская марка, почерк знакомый. Рихтер вскрыл его вечером, в своей комнате, не в кабинете. В кабинете он читал служебное. Личное здесь, за столом у окна, с рюмкой коньяка.

Функ писал коротко. Сначала про семью: жена здорова, сын вернулся с учений, дочь поступила в университет. Потом несколько строчек о берлинской погоде. И в конце, отделённое абзацем:

«Дата определена. Конец мая – начало июня. Больше писать не стану. Береги себя».

Рихтер перечитал последний абзац дважды. Потом сложил письмо, убрал в ящик стола. Там уже лежало февральское – «к лету, говорят, всё определится». Теперь вот это.

Он взял рюмку, отпил. Коньяк был хороший – французский, из дипломатических запасов один из немногих реальных преимуществ дипломатической жизни.

Начало мая, листья уже вовсю, тополя дают пух. Москва в мае была, пожалуй, лучшим временем. Он думал об этом без иронии, просто факт. Белые ночи ещё не начались, воздух тёплый, сирень цветёт везде. В прошлом году он видел её у какой-то стены в центре – огромный куст, почти дерево, лиловый. Шёл мимо, остановился. Постоял минуты три, не понимая зачем.

Через месяц всё это будет другим.

Он встал, подошёл к окну. Переулок был тихий в этот час, половина десятого, люди уже по домам. Редкий прохожий, редкая машина. Детский смех откуда-то издалека – двор за домами, дети гуляют допоздна, лето идёт. Обычный майский вечер в обычном городе.

Рихтер смотрел на него и думал о Функе. Они познакомились в тридцать пятом, в Вене. Оба молодые, оба только вошли в систему, оба думали, что делают важное дело. Функ был из аналитиков усидчивый, методичный, умел работать с большими массивами данных, находить связи там, где другие видели хаос. Рихтер работал в поле. Разные склонности, разные методы. Иногда спорили до ночи: что важнее, точная информация или правильная интерпретация. Потом разошлись по разным углам и перестали спорить, только изредка переписывались.

Теперь Функ писал: «Дата определена». И «больше писать не стану».

Значит боится. Значит, понимает, что письма читают. И всё равно написал. Рихтер вернулся к столу, сел.

Три-четыре недели. Может, меньше. Достал блокнот, свой, личный, не официальный. Тот, который сжёг бы при первых признаках неприятностей. Открыл на последней записи – март, после того как Вебер уехал. Карандаш.

Написал: «Май. Дата получена. Функ».

Посмотрел на эту строчку. Потом листнул назад, перечитал записи за несколько месяцев. Он смотрел на эти записи – неровный карандашный почерк, сокращения, которые понял бы только он сам. Работа нескольких лет. Маленькие детали, которые складывались в картину. Картину, которую он нарисовал честно и которую никто не захотел видеть.

Рихтер закрыл блокнот. В кабинете он появился в десять. Секретарь уже был за своим столом аккуратный, свежевыбритый, с утренней почтой разложенной по стопкам.

– Доброе утро, герр Рихтер.

– Доброе утро. Что-нибудь срочное?

– Из управления – запрос по торговым переговорам. И личное – вам, из Берлина.

Личное было от матери. Рихтер убрал в карман, не читая – потом. По торговым переговорам посмотрел быстро: ничего нового, Микоян тянул резину, немцы давили на поставки нефти. Стандартная ситуация, которая продолжалась уже год.

– Когда последний раз делали полный обзор по промышленным объектам?

– В феврале. Плановый квартальный.

– Сделайте ещё один. Сейчас.

– Приоритет?

– Нет. Просто сделайте. К концу недели.

– Хорошо.

Рихтер прошёл в свой кабинет. Закрыл дверь. Сел за стол.

На столе стопка папок. Отчёты за апрель, его собственные записки, переписка с управлением. Всё это он должен был читать, анализировать, писать. Он взял верхнюю папку. Открыл. Производство алюминия рост на восемнадцать процентов за квартал.

Хассель явился сам, просто постучал и вошёл, не дожидаясь ответа.

– Герр Рихтер. Есть минута?

Рихтер отложил папку.

– Есть.

Хассель закрыл за собой дверь. Подошёл к столу, сел напротив без приглашения. В

– Я слышал, вы дали секретарю задание по промышленным объектам.

– Да. Квартальный обзор.

– Внеплановый.

– Да.

Хассель смотрел на него. Без улыбки – впервые за несколько месяцев Рихтер видел его без этой холодной, контролируемой улыбки. Просто смотрел.

– Зачем?

Рихтер помолчал секунду.

– Потому что хочу знать, как изменились объёмы производства за последний квартал.

– Зачем вам это сейчас?

– Это моя работа. Собирать информацию.

– Берлин закрыл вашу линию по стрелковому оружию. Новых заданий не поступало. – Хассель говорил ровно, без нажима. – Что именно вас беспокоит?

Рихтер посмотрел на него. Хассель был неприятным человеком и плохим союзником. Но он был не дурак. И сейчас в его голосе не было обычного надзорного тона – было что-то другое. Может, любопытство. Может, беспокойство.

– Ничего конкретного, – сказал Рихтер. – Общий фон. Иногда полезно смотреть на картину целиком, а не по деталям.

– Что видите?

– Активность растёт. Эшелоны, производство, учения. Не резко – постепенно, месяц за месяцем. Но линия идёт вверх.

– Это значит, что они готовятся.

– Это значит, что они готовятся.

– Берлин считает, что это не имеет значения, – сказал он наконец. – Я читаю те же сводки, что и вы. Берлин считает, что они не успеют.

– Я знаю, что считает Берлин.

– А вы?

Рихтер не ответил сразу. Подумал о том, что у него под рукой папки, записи, всё накопленное.

– Я думаю, что они изменились, – сказал он. – Не так быстро, как нам хотелось бы верить. И не так медленно, как нам удобно думать.

Хассель кивнул. Встал.

– Делайте свой обзор. – Остановился у двери. – Герр Рихтер. Если вы напишете что-то, что Берлин сочтёт излишне пессимистичным…

– Я знаю.

– Хорошо. – Вышел.

Хассель предупредил его. Не угрожал – предупредил. Это был неожиданно человеческий жест от человека, которого Рихтер всё это время считал чиновником и соглядатаем. Может, он тоже что-то чувствовал. Может, в Берлине тоже были люди, которые чувствовали и молчали.

Отчёт он написал в конце недели.

Секретарь принёс данные в четверг аккуратно, по пунктам. Производство стали: плюс двадцать два процента к прошлому кварталу. Алюминий: плюс восемнадцать. Медь: без изменений, видимо, уже на пределе. Танковое производство по косвенным признакам. Авиазаводы: данных мало, но поставки алюминия на московские предприятия выросли.

И отдельно, в конце, маленькая строчка, которую Краузе добавил без комментариев: «Посольство Германии уведомлено советским МИД о введении ограничений на передвижение дипломатического персонала за пределы Москвы. Приказ от 12 мая».

Рихтер прочитал эту строчку дважды. Ограничения на передвижение. Раньше таких не было. Или были, но без официального уведомления. Он написал отчёт. Сухой, без выводов только цифры и наблюдения. Производство растёт. Передвижение ограничено. Эшелоны идут. Это был хороший, честный отчёт такой, который любой аналитик мог прочитать и сделать выводы сам.

Запечатал. Отдал курьеру. Потом сидел в пустом кабинете и думал о том, что это, скорее всего, последний его отчёт из Москвы. Не потому что его отзовут – этого не будет, не успеют. Просто потому что после начала войны посольство закроют. Дипломатов посадят в поезда и отправят домой. Вот и всё.

Вечером он вышел гулять. Он не искал ничего конкретного просто ходил. Арбат, Тверская, набережная. Москва в мае это особый запах: тополиный пух, асфальт после дождя, где-то жарят что-то, откуда-то музыка. Патефон в открытом окне, второй этаж, танго.

Он шёл по Тверской и смотрел на людей. Вот женщина с сеткой возвращается из магазина, несёт хлеб и что-то в бумаге. Вот двое молодых, идут рядом, смеются. Вот старик на скамейке – газета на коленях, дремлет. Вот мальчишка с велосипедом, тащит его за руль, колесо спущено. Обычные люди. Обычный вечер.

Через месяц может раньше всё это изменится. Женщина с хлебом будет стоять в очереди по карточкам, если будет. Молодые, которые смеются, один из них, скорее всего, пойдёт на фронт. Старик будет слушать радио и ждать новостей. Мальчишка с велосипедом – кто знает…

Рихтер не думал об этом с жалостью. Он думал профессионально: вот что изменится, вот как изменится, вот почему. Годы в Москве научили его смотреть на людей как на переменные в уравнении. Это было удобно и немного пугающе.

Иногда он пробовал думать иначе. Смотреть не на переменные, а на людей. Женщина с сеткой у неё дома муж, может, дети. Старик на скамейке он пережил одну войну, гражданскую, может, ещё ту, японскую. Теперь вот ещё одна.

Остановился у цветочного ларька. Сирень – большие охапки, белая и лиловая, запах бьёт за три метра. Женщина за прилавком глядела равнодушно. Рихтер стоял, не уходил.

В прошлом году у той стены он остановился тогда на три минуты и не понимал зачем. Сейчас понимал. Просто красиво. Просто май. Просто три минуты, когда ни о чём не думаешь. Он пошёл дальше.

За неделю до предполагаемой даты он написал последний отчёт. Не официальный, тот уже ушёл. Написал для себя. В блокноте, карандашом, в той же манере, что всегда.

Написал всё, что знал. Написал и о своей ошибке. Страница, потом ещё полстраницы.

Он перечитал написанное. Хороший текст, точный. Потом сжёг. Потому что это было бессмысленно. Смотрел на пепел в пепельнице и думал: это уже второй раз. В феврале письмо Канарису. Теперь вот это. Может, он стал профессионалом слишком давно?

Вебер уехал в конце апреля. Рихтер проводил его до вокзала, неофициально, просто прошлись пешком от метро. Вебер нёс чемодан и молчал. На перроне они пожали друг другу руки.

– Удачи, – сказал Рихтер.

– Вам тоже. – Вебер взял чемодан, пошёл к вагону. Потом обернулся. – Герр…

– Да.

– Вы так и останетесь здесь?

– Пока.

– Зачем?

Рихтер подумал. Хороший вопрос. Ответ был несложным – он дипломат, посольство не закрывают без причины, приказа об отъезде нет. Но это был формальный ответ.

– Потому что так надо, – сказал он.

Вебер кивнул и исчез в вагоне. Поезд ушёл. Рихтер стоял на перроне ещё минуту, потом пошёл обратно. В последние дни мая посольство стало тихим.

Не мёртвым, просто тихим. Люди работали, телефоны звонили, почта приходила. Но разговоры стали короче. Смотрели иначе. Хассель стал меньше говорить. Это было заметно – человек, который всегда находил повод для разговора, теперь проходил мимо, кивал и шёл дальше. Может, тоже получил письмо от кого-то. Может, просто что-то чувствовал. В пятницу Краузе спросил, не смотря в глаза: «Герр Рихтер, вы думаете, нам скоро нужно будет паковать?» Рихтер ответил: «Не знаю». Это была правда.

Числа двадцатого он снова вышел гулять. Короткие ночи ещё не настали, но темнело поздно – в одиннадцатом часу, и то не по-настоящему, просто сумерки. Он шёл по Тверской, потом свернул, вышел на набережную.

Москва-река в этот час чёрная, тихая, огни на другом берегу отражаются в воде. На мосту несколько прохожих. На скамейке влюблённые, сидят близко, не смотрят ни на кого.

Рихтер остановился у парапета. Посмотрел немного на воду и пошел обратно.