Текст книги "Роковой год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Однажды вечером, проходя мимо Курского вокзала, он увидел эшелон. Товарные вагоны, десятки, может, сотни, медленно ползущие по путям. На платформах брезент, под которым угадывались угловатые силуэты. Техника. Танки, может быть. Или орудия.

Эшелон шёл на запад. Рихтер стоял на мосту и смотрел, как вагоны проплывают внизу, один за другим. Считал – бросил на сорок третьем, сбился. Слишком много.

Куда? Зачем? Передислокация? Учения? Или что-то другое? Он закурил, дождался, пока последний вагон исчезнет за поворотом. Потом пошёл дальше, засунув руки в карманы.

Может, он просто устал. Паранойя – профессиональная болезнь разведчиков. Начинаешь видеть заговоры там, где их нет, подозревать всех и каждого. Рано или поздно это сводит с ума. Или сохраняет жизнь.

Через три дня Хассель снова вызвал его к себе. Кабинет первого секретаря располагался на верхнем этаже, большой, светлый, с портретом фюрера на стене. Хассель сидел за столом, перебирая бумаги. При появлении Рихтера поднял голову, указал на стул.

– Садитесь.

Рихтер сел.

– Я получил интересное письмо из Берлина, – сказал Хассель, не глядя на него. – Из канцелярии партии. Они интересуются работой наших зарубежных представительств. В частности эффективностью использования ресурсов.

– И?

– И мне поручено провести… как бы это сказать… аудит. Посмотреть, на что тратятся время и деньги. Кто чем занимается. Какие результаты достигнуты.

Рихтер молчал. Он понимал, куда клонит Хассель.

– Ваша работа, герр Рихтер, вызывает у меня некоторые вопросы. – Хассель наконец посмотрел на него. – Вы много времени проводите вне посольства. Встречаетесь с людьми, которых нет в официальных списках контактов. Отправляете сотрудников в командировки, о которых я узнаю постфактум. Это… нетипично для человека вашей должности.

– Моя должность предполагает определённую свободу действий.

– Безусловно. Но свобода действий не означает свободу от отчётности. – Хассель сложил руки на столе. – Я хочу знать, над чем вы работаете. Подробно. С именами, датами, результатами.

– Моя работа, – сказал он медленно, – координируется непосредственно с Берлином. Управлением Канариса. Если у вас есть вопросы, я рекомендую обратиться туда.

– Канарис, – повторил Хассель с усмешкой. – Абвер. Военная разведка. Вы думаете, что это защищает вас от партийного контроля?

– Я думаю, что есть вещи, которые вам лучше не знать.

Хассель откинулся на спинку стула. Несколько секунд он молча смотрел на Рихтера – холодно, оценивающе.

– Знаете что, герр Рихтер, – сказал он наконец. – Вы правы. Есть вещи, которые мне лучше не знать. Но есть и вещи, которые мне лучше знать. И я их узнаю. Рано или поздно.

Он махнул рукой – идите. Рихтер встал и вышел.

В коридоре он остановился, глубоко вдохнул. Руки слегка дрожали. Он сжал их в кулаки, подождал, пока дрожь пройдёт. Хассель объявил войну. Тихую, подковёрную, но войну. Теперь нужно было быть ещё осторожнее.

Глава 9
Гильза

Порох не горел. Вернее, горел – но не так, как нужно. Слишком медленно, слишком неравномерно. Давление в стволе нарастало рывками, пуля шла криво, гильзу раздувало. Из десяти выстрелов три давали осечку, два разрыв капсюля, один застревание в патроннике. Четыре оставшихся летели куда-то в сторону мишени, но попадали только два.

Костин смотрел на результаты испытаний и думал, что они никогда не успеют.

– Давление? – спросил Елизаров, не поднимая головы от бумаг.

– Две тысячи восемьсот. При норме две четыреста.

– Много.

– Я знаю, что много.

Елизаров наконец посмотрел на него. Старик – ему было за пятьдесят, для Костина это казалось стариком, выглядел измотанным. Мешки под глазами, щетина на щеках, воротник рубашки расстёгнут. Они оба не спали вторые сутки.

– Что с порохом?

– Партия семнадцать-бэ. Та же, что в прошлый раз.

– Значит, дело не в порохе.

– А в чём тогда?

Елизаров не ответил. Взял со стола гильзу, одну из тех, что разорвало при испытаниях, покрутил в пальцах. Латунь треснула вдоль, края загнулись наружу, как лепестки мёртвого цветка.

– Толщина стенки, – сказал он наконец. – Мы сделали её слишком тонкой.

– Но так по расчётам…

– К чёрту расчёты. – Елизаров бросил гильзу на стол. – Расчёты говорят одно, металл говорит другое. Нужно увеличить толщину на две десятых.

– Это изменит вес.

– Знаю.

– И баллистику.

– Знаю.

– И придётся переделывать всю партию.

– Знаю, Костин. Всё знаю. – Елизаров потёр глаза. – Но если мы отправим в Ковров патроны, которые разрывает при каждом третьем выстреле, нас расстреляют. И если не отправим вообще – тоже расстреляют. Выбирай.

Костин не стал отвечать. Выбор был очевиден. Он работал в Климовске полтора года. Приехал сюда после института – молодой инженер, двадцать четыре года, голова полная формул и никакого практического опыта. Думал, что знает всё. Оказалось не знает ничего.

Патроны. Маленькие латунные цилиндрики, которые кажутся такими простыми. Гильза, капсюль, порох, пуля. Четыре элемента, тысячи способов сделать неправильно. Химия пороха, металлургия латуни, баллистика пули, механика капсюля. Каждый элемент отдельная наука, отдельная головная боль.

Елизаров учил его с первого дня. Не формулам – формулы Костин знал лучше старика. Практике. Тому, чего не пишут в учебниках, что можно узнать только руками, годами проб и ошибок.

Сейчас им нужен был достаточно хороший патрон. И времени на его создание не было. Задание пришло в начале января. Костин помнил тот день: пасмурное утро, снег за окном, обычная рабочая планёрка. Елизаров вошёл с листком бумаги в руках – официальный бланк, печать наркомата, подпись заместителя наркома. Лицо у него было какое-то растерянное.

– Товарищи, – сказал он, – у нас новое задание. Срочное.

Он зачитал вслух. Разработать патрон промежуточного калибра. Параметры: 7,62 миллиметра, длина гильзы 41 миллиметр, масса пули 8 граммов, начальная скорость 700 метров в секунду. Срок месяц. Первые образцы должны быть отправлены в Ковров не позднее середины февраля.

– Это невозможно, – сказал кто-то из инженеров. – На такую работу нужен год минимум.

– Невозможно – не наше слово, – ответил Елизаров. – Начинаем сегодня.

Первая неделя ушла на расчёты. Костин сидел за столом по четырнадцать часов в день, исписывая листы формулами. Баллистика, термодинамика, сопротивление материалов. Каждый параметр тянул за собой десяток других, каждое решение создавало новые проблемы.

Калибр 7,62 – стандартный для советского оружия, это упрощало задачу. Но длина гильзы 41 миллиметр – это было новое. Винтовочный патрон имел гильзу 54 миллиметра, пистолетный – 25. Сорок один – что-то посередине, чего раньше не делали.

Короче гильза – меньше пороха. Нужно было найти баланс: достаточно мощный, чтобы пробить каску на двухстах метрах, достаточно лёгкий, чтобы солдат нёс больше боеприпасов. К концу недели у них были чертежи. Теоретически идеальные. Практически никем не проверенные.

– Начинаем производство, – сказал Елизаров. – Первая партия пятьдесят штук.

Первая партия взорвалась. Не буквально – никто не погиб, не ранило. Но при испытаниях каждый третий патрон разрывал гильзу, осколки летели во все стороны. После десяти выстрелов испытания прекратили.

Костин стоял над столом, заваленным искорёженными гильзами, и пытался понять, что пошло не так. Порох? Проверили – нормальный, стандартная марка, тысячи партий до этого работали без проблем. Капсюль? Тоже нормальный. Пуля? В пределах допуска. Они переделали чертежи. Увеличили толщину стенки, изменили форму донца, добавили кольцевую проточку для экстракции. Вторая партия – ещё пятьдесят штук.

Дни сливались в один бесконечный цикл: расчёты, производство, испытания, неудача, снова расчёты. Костин перестал ходить домой – спал на диване в кабинете, ел в заводской столовой, мылся раз в три дня в душевой для рабочих. Жена звонила, плакала в трубку – он обещал, что скоро всё закончится, сам не веря своим словам.

К концу января у них было шестнадцать неудачных партий и ни одной удачной. Перелом случился в ночь на первое февраля. Костин сидел в лаборатории, разглядывая очередную партию бракованных гильз. Глаза слезились от усталости, голова гудела, руки дрожали от кофе и недосыпа. Он уже не думал – просто смотрел, механически перебирая латунные цилиндрики.

И вдруг увидел. Гильзы были разные. Не по размеру – размер был одинаковый, в пределах допуска. По цвету. Одни – ярко-жёлтые, блестящие. Другие чуть темнее, с красноватым отливом. Он взял две гильзы, положил рядом. Разница была едва заметной, но она была.

– Елизаров! – крикнул он. – Идите сюда!

Старик пришёл через минуту, хмурый, растрёпанный.

– Что?

– Смотрите. – Костин показал гильзы. – Видите разницу?

Елизаров взял, посмотрел на свет.

– Цвет разный.

– Именно. А цвет латуни зависит от состава. Больше цинка желтее. Больше меди краснее.

– И?

– И мы используем латунь с разных партий. – Костин схватил журнал поставок, начал листать.

Елизаров молчал, переваривая.

– То есть, – сказал он медленно, – гильзы из одной партии работают нормально, а из другой – рвутся?

– Именно. Мы смешивали партии, потому что не хватало материала. И получали непредсказуемый результат.

Они проверили. Взяли гильзы только из партии двенадцатого января – той, что желтее. Снарядили, отстреляли.

Десять выстрелов. Десять попаданий. Ни одного разрыва.

Костин смотрел на мишень и не верил своим глазам.

– Работает, – сказал он. – Работает, чёрт возьми.

Елизаров не ответил. Он сидел на табуретке, закрыв лицо руками. Плечи его вздрагивали – то ли смеялся, то ли плакал. Следующие две недели они работали как проклятые.

Теперь, когда проблема была найдена, всё стало проще. Отсортировали латунь по партиям, проверили каждую на состав, отбраковали негодную. Производство пошло. Но появились новые проблемы.

Капсюли. Стандартные, от винтовочного патрона, были слишком мощными – воспламеняли порох слишком резко, давление подскакивало, отдача била в плечо. Нужны были капсюли послабее, но их не производили. Пришлось делать самим, подбирая состав опытным путём.

Порох. Стандартный пироксилиновый горел неравномерно, в коротком стволе не успевал сгорать полностью, часть вылетала вместе с пулей, снижая точность. Нужен был порох с другой скоростью горения. Его тоже пришлось подбирать – партия за партией, испытание за испытанием.

К десятому февраля у них была готовая партия сто патронов, проверенных и упакованных в цинковый ящик. Сто маленьких латунных цилиндриков, в каждом из которых месяцы работы, бессонных ночей, неудач и прорывов.

– Нужно отвезти лично, – сказал Елизаров.

– Я поеду, – сказал Костин.

Елизаров посмотрел на него долго, внимательно.

– Уверен?

– Да. Хочу видеть, как они работают. В настоящем оружии, не в баллистическом стволе.

– Хорошо. Завтра утром поезд в Ковров.

Ночью Костин не спал. Он лежал на диване в кабинете, смотрел в потолок. Мысли крутились вокруг завтрашнего дня. Он встал, подошёл к окну. За стеклом маленький город, заваленный снегом. Фонари горели тускло, улицы были пусты.

Глава 10
Отдача

Костин уехал вечерним поездом, а Симонов вернулся в мастерскую. Патроны лежали на верстаке восемьдесят шесть штук в цинковом ящике, четырнадцать отстрелянных гильз в жестяной банке. Он взял одну, покрутил в пальцах. Короткая, толстенькая, с чуть раздутым донцем, след давления пороховых газов. Нормально. В пределах допуска.

Патроны были хорошие. Парень из Климовска сделал свою работу. Теперь нужно было сделать свою. Проблема была в отдаче. Он понял это ещё на стрельбище, когда карабин дёрнулся в руках сильнее, чем ожидалось. Приклад ударил в плечо не больно, но ощутимо. После десяти выстрелов плечо ныло. После ста будет синяк.

Солдат не может воевать с оружием, которое бьёт его в плечо после каждого выстрела. Солдат должен стрелять часами, сотнями патронов, и к концу боя его руки должны слушаться, а не трястись от усталости. Значит, нужно уменьшить отдачу. Симонов взял карандаш, начал считать. Цифры складывались в уравнения, уравнения в решения. Он видел несколько путей.

Первый – увеличить массу оружия. Тяжелее карабин – меньше отдача. Но тяжелее значит, солдату труднее нести, труднее целиться, труднее воевать. Не годится.

Второй – уменьшить заряд пороха. Меньше скорость пули – меньше отдача. Но меньше скорость – меньше дальность, меньше пробивная сила. Тоже не годится.

Третий – изменить конструкцию. Сделать так, чтобы часть энергии отдачи поглощалась механизмом, не доходя до плеча стрелка.

Он думал об этом до утра. К рассвету у него была идея. Дульный тормоз. Устройство на конце ствола, которое отводит часть пороховых газов в стороны, уменьшая отдачу. Немцы использовали такие на своих крупнокалиберных пулемётах. Почему бы не использовать на карабине?

Он набросал чертёж, грубый, приблизительный. Цилиндр с отверстиями по бокам, навинчивающийся на ствол. Газы выходят через отверстия, толкают тормоз вперёд, компенсируют часть отдачи.

Теория была простой. Практика как всегда, сложнее. Сколько отверстий? Какого диаметра? Под каким углом? Каждый параметр влиял на результат, каждое решение порождало новые вопросы.

Симонов потёр глаза. Голова гудела, веки слипались, но останавливаться было нельзя. Времени не было. Он взял чистый лист и начал считать заново. Степаныч пришёл в восемь, как обычно. Взял чертёж, посмотрел. Поднял брови.

– Хитрая штука.

– Дульный тормоз. Нужен к вечеру. Справишься?

– Справлюсь. – Он сложил чертёж, убрал в карман. – К вечеру будет.

И ушёл. Без лишних слов, как всегда.

День прошёл в работе. Симонов переделывал затвор – облегчал, снимая лишний металл. Каждый грамм имел значение. Баланс, вечный баланс.

К полудню пришёл Воронов. Постоял на пороге, посмотрел на разложенные детали.

– Слышал, патроны привезли.

– Вчера.

Воронов прошёл к верстаку, взял затвор, покрутил в руках.

– Лёгкий.

– Ещё облегчу. На тридцать граммов.

– Зачем?

– Скорострельность. – Симонов забрал затвор, положил обратно. – Сейчас шестьсот выстрелов в минуту теоретически. Хочу семьсот.

– Кому нужны семьсот?

– Солдату. В ближнем бою каждая секунда это жизнь.

Воронов кивнул, не споря. Он был артиллеристом, не пехотинцем, но понимал.

– Ещё что?

– Отдача. Сильная. Делаю дульный тормоз.

– Поможет?

– Должно. Процентов на двадцать, по расчётам. – Симонов помолчал. – Если расчёты верны.

– Когда они были верны?

– Иногда бывают.

Воронов усмехнулся, похлопал его по плечу.

– Держись, Серёжа. Ты на правильном пути.

Он ушёл и Симонов вернулся к работе. К вечеру Степаныч принёс дульный тормоз. Маленький цилиндр, поблёскивающий свежей сталью. Шесть отверстий по бокам, резьба внутри для крепления к стволу. Симонов взял его, осмотрел. Работа была чистой, точной как всегда у Степаныча.

– Спасибо.

– Не за что. – Степаныч помялся на пороге. – Это для того… для нового?

– Да.

– Работает?

Симонов посмотрел на него. За сорок лет старик научился не задавать лишних вопросов, но сейчас спросил.

– Работает, – сказал Симонов.

Степаныч кивнул и ушёл. Симонов остался с дульным тормозом в руках.

Завтра испытания. Завтра узнаем, помогает или нет. Ночью он не спал. Дом был тих. Симонов лежал с открытыми глазами и думал о затворе как облегчить его ещё на двадцать граммов, не потеряв надёжности.

К апрелю на полигон. Так сказал человек от Ванникова. Два месяца на доводку, на испытания, на исправление ошибок. Два месяца это много или мало? Мало. Всегда мало. Симонов повернулся на бок, закрыл глаза. Нужно было поспать. Завтра много работы.

Утром он пришёл в мастерскую затемно. Собрал карабин, навинтил дульный тормоз, проверил механизмы. Всё работало плавно, точно, как должно.

Подвал встретил его холодом и тишиной. Он зажёг лампы, установил мишень, зарядил магазин. Двадцать патронов – почти четверть того, что осталось. Нужно экономить.

Первый выстрел. Карабин дёрнулся, но мягче, чем вчера. Отдача была, но не такая резкая, не такая болезненная. Дульный тормоз работал. Второй выстрел. Третий. Десятый.

Он стрелял, пока не кончился магазин. Потом опустил карабин, посмотрел на плечо. Вчера после десяти выстрелов плечо ныло. Сегодня почти ничего. Двадцать процентов по расчётам. На практике может, больше. Он не мог измерить точно, но чувствовал разницу.

Следующие дни слились в один. Он стрелял, разбирал, переделывал, снова стрелял. Каждый день новые проблемы, новые решения. Возвратная пружина оказалась слишком мягкой затвор не доходил до конца, патрон не досылался. Заменил на жёсткую теперь затвор бил слишком сильно, ствольная коробка трескалась. Нашёл среднюю – заработало.

Магазин. Секторный, на двадцать патронов, как планировал. Но пружина подавателя была слабой – последние три патрона не поднимались, застревали внизу. Переделал пружину, усилил – теперь заедало на первых трёх. Нашёл баланс – работало на всех двадцати.

Прицел. Простой, открытый, как на мосинке. Но мушка оказалась слишком тонкой – в сумерках не видно. Сделал толще – теперь закрывала цель на дальних дистанциях. Нашёл компромисс.

Мелочи. Десятки мелочей. Каждая маленькая, незначительная по отдельности. Вместе – разница между работающим оружием и грудой железа.

Патроны таяли. Из ста осталось шестьдесят, потом сорок, потом двадцать. Он экономил, как мог, – три выстрела на проверку вместо десяти. Но работа требовала патронов, и патроны уходили.

Костин обещал прислать ещё. Тысячу, потом десять тысяч. Но пока только то, что есть. На пятый день после отъезда Костина случилось неожиданное.

Симонов стрелял в подвале – проверял новую конфигурацию газоотвода, – когда дверь открылась и вошёл незнакомый человек. Невысокий, плотный, в хорошем пальто и шляпе. Глаза внимательные, цепкие.

– Товарищ Симонов?

Он опустил карабин, снял наушники.

– Да. А вы?

– Капитан Ерёмин. Из наркомата. – Человек показал удостоверение, убрал обратно. – Приехал посмотреть, как идут дела.

– Дела идут, – сказал Симонов. – Хотите посмотреть?

– Хочу.

Он провёл Ерёмина по мастерской. Показал карабин, разобрал, объяснил каждый узел. Ерёмин слушал молча, иногда кивал, иногда задавал вопросы – короткие, точные.

– Сколько выстрелов сделали?

– Около восьмидесяти. Из ста патронов.

– Задержки?

– Были. Три за всё время. Исправил.

– Что с отдачей?

– Уменьшил на двадцать процентов. Дульный тормоз.

Ерёмин взял карабин, приложил к плечу, прицелился в стену. Подержал, опустил.

– Лёгкий.

– Четыре килограмма. Со снаряжённым магазином четыре с половиной.

– Для солдата хорошо.

Он положил карабин на верстак, повернулся к Симонову.

– Товарищ Симонов. Я доложу в наркомат, что работа идёт по графику. К апрелю на полигон, как планировалось. Комиссия будет серьёзная. Военные, инженеры, может кто-то из руководства. Подготовьтесь.

– Понял.

– И ещё. – Ерёмин понизил голос. – Тот немец, что приезжал недавно, инженер по станкам. Вы о нём слышали?

– Воронов упоминал.

– И что думаете?

– Ничего не думаю. Я из мастерской почти не выхожу.

Ерёмин кивнул.

– Правильно. Но имейте в виду «они» интересуются тем, что здесь происходит. Пока издалека. Но интересуются.

Он надел шляпу и вышел. Симонов остался один. Стоял посреди мастерской, смотрел на карабин на верстаке. Немцы. Интересуются. Времени ещё меньше, чем он думал. Вечером он позвонил Костину в Климовск. Связь была плохой – трещала, прерывалась, голос на другом конце звучал как из-под воды. Но главное он расслышал.

– Тысяча патронов готова. Отправляем завтра.

– Хорошо. Нужно больше.

– Знаю. Работаем.

– Как скоро?

Пауза. Треск на линии.

– К концу февраля ещё две тысячи. К середине марта пять. Если всё пойдёт хорошо.

– Пусть идёт хорошо.

– Стараемся.

Он повесил трубку, вернулся к верстаку. Тысяча патронов это много. Достаточно, чтобы довести карабин до ума, отработать все узлы, подготовиться к полигону.

Но комиссия это другое. Комиссия захочет видеть серию выстрелов, сотни подряд, без осечек и задержек. Комиссия будет проверять надёжность, точность, живучесть. Комиссия решит, пойдёт ли карабин в производство или останется экспериментом. Он не мог позволить себе провал.

Глава 11
Граница

Рассвет над Бугом был серым и холодным. Демьянов стоял на берегу, смотрел на противоположный берег. Там, в полукилометре, начиналась Германия вернее, то, что теперь называлось генерал-губернаторством. Польша, которой больше не было. Земля, которую немцы забрали себе полтора года назад.

Река лежала подо льдом – толстым, крепким, способным выдержать человека, лошадь, может быть даже лёгкую технику. Он думал об этом каждое утро, когда приходил сюда. Думал о том, как легко перейти эту реку зимой. Как легко будет тем, кто захочет перейти.

Пока никто не хотел. Пока.

– Товарищ майор!

Он обернулся. К нему бежал ординарец Петренко – молодой, румяный, в шинели нараспашку.

– Что?

– Из штаба звонили. Комдив вызывает к десяти.

Демьянов посмотрел на часы. Восемь двадцать. Времени хватает.

– Передай, буду.

Петренко убежал. Демьянов ещё минуту постоял на берегу, глядя на ту сторону. Потом развернулся и пошёл обратно, к позициям. Его батальон стоял здесь с ноября.

Четыреста двенадцать человек, по штату должно было быть пятьсот, но когда штаты совпадали с реальностью? Три стрелковые роты, пулемётный взвод, миномётная батарея. Вооружение – мосинки, «максимы», несколько «дегтярей», два ротных миномёта. Техники никакой, лошадей двадцать голов, на всё про всё.

Позиции были так себе. Траншеи, вырытые ещё осенью, сейчас занесённые снегом. Блиндажи сырые, тесные, с печками, которые дымили больше, чем грели. Колючая проволока в один ряд, пулемётные гнёзда через каждые двести метров. Всё по уставу, всё как положено.

И всё бесполезно, если немцы решат ударить по-настоящему. Демьянов знал это. Знал, что его батальон продержится час, может два, против серьёзной атаки. Знал, что траншеи не остановят танки, а «максимы» не собьют самолёты. Знал и ничего не мог с этим сделать.

Его дело было стоять и ждать. Наблюдать за той стороной, докладывать о передвижениях, держать оборону до подхода подкреплений. Если подкрепления успеют.

Штаб дивизии располагался в Бресте, в двадцати километрах от границы. Демьянов добрался туда на попутной полуторке своего транспорта у него не было, приходилось пользоваться тем, что подвернётся. Дорога была разбитой, трясло немилосердно, водитель матерился на каждой яме.

В штабе было тепло и суетно. Офицеры сновали по коридорам, машинистки стучали на машинках, где-то звонил телефон. Обычный день, обычная армейская рутина.

Комдив Сергеев принял его сразу. Невысокий, плотный, с бритой головой и усталым взглядом. Командовал дивизией второй год. Кадровый военный, старой закалки.

– Садись, Демьянов. – Он указал на стул. – Чаю хочешь?

– Не откажусь.

Сергеев кивнул ординарцу, тот исчез. Комдив сел за стол, разложил перед собой бумаги.

– Как обстановка?

– Спокойно. Вчера наблюдали движение на той стороне колонна грузовиков, около двадцати машин. Шли на север, в сторону Тересполя.

– Что везли?

– Не разглядели. Тенты закрытые.

– Люди? Техника?

– Похоже на людей. Может, снабжение.

Сергеев кивнул, записал что-то в блокнот. Ординарец принёс чай – горячий, сладкий, в жестяных кружках. Демьянов отхлебнул, чувствуя, как тепло разливается по телу.

– Слушай сюда, – сказал комдив, отложив блокнот. – Из округа пришла директива. Новая. Важная.

Он достал из папки листок, протянул Демьянову. Тот взял, начал читать.

Директива была длинной, с грифом «секретно», с подписью командующего округом. Суть сводилась к нескольким пунктам: усилить наблюдение за сопредельной территорией, отработать взаимодействие с соседними частями, проверить связь до уровня роты, провести учения по отражению внезапной атаки.

– Учения, – повторил Демьянов. – По отражению внезапной атаки.

– Именно.

– Это…

– Это значит то, что значит. – Сергеев забрал листок, убрал обратно в папку. – Сверху что-то знают. Или подозревают. Или просто перестраховываются. Нам не говорят, мы не спрашиваем. Наше дело выполнять.

Демьянов молчал. «Отражение внезапной атаки». Слова, которые говорили больше, чем целые страницы.

– Когда учения?

– На следующей неделе. Твой батальон в первой волне. Отработаете занятие позиций по тревоге, взаимодействие с артиллерией, отход на запасные рубежи.

– Отход?

– Да, отход. – Сергеев посмотрел на него прямо. – Не надо делать вид, что ты не понимаешь. Если они ударят мы будем отходить. Первые дни, может первые недели. Потом подтянутся резервы, и тогда… Но сначала отход. Организованный, по плану, с сохранением личного состава и техники. Этому тоже надо учиться.

После совещания он не сразу уехал обратно.

Прошёлся по Бресту – город был маленький, провинциальный. Люди ходили по улицам, магазины работали, дети катались на санках. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не зная, что может закончиться в любой момент. Он зашёл в столовую, заказал борщ и котлету. Сел у окна, смотрел на улицу, ел не спеша. Думал.

Немцы готовились. Это было очевидно любому, кто имел глаза. Вся Европа под сапогом вермахта, кроме Англии, которая держится из последних сил. Куда им дальше? На западе море. На юге союзники и нейтралы. На востоке Советский Союз. Вопрос был не «если», а «когда».

Демьянов доел котлету, допил чай. Расплатился, вышел на улицу. Мороз щипал щёки, снег скрипел под сапогами. Обычный февральский день.

Обратно он ехал с попутной колонной – три грузовика, везущие снаряды на склад под Высоким. Трясло так же, как утром, но он почти не замечал. Смотрел в окно на проплывающие мимо деревни, леса, поля. Грузовик тряхнуло на особенно глубокой яме. Демьянов ударился плечом о борт, выругался сквозь зубы. Водитель виновато оглянулся.

– Извините, товарищ майор. Дорога чёрт ногу сломит.

– Ничего. Езжай.

Они ехали дальше. Снег всё шёл – мелкий, густой, засыпающий следы.

В батальон он вернулся к вечеру. Собрал командиров рот в штабной землянке тесной, прокуренной, с картой на стене. Три капитана, один старший лейтенант, все – молодые, тридцать с небольшим.

– Учения, – сказал Демьянов без предисловий. – На следующей неделе. Занятие позиций по тревоге, взаимодействие с соседями, отход на запасные рубежи.

– Отход? – переспросил Калинин, командир первой роты. Плотный, рыжий, с обмороженным носом.

– Отход.

– С чего вдруг?

Демьянов помолчал, выбирая слова.

– Директива из округа. Отработать действия при внезапной атаке противника.

– Когда? – спросил Морозов, командир второй роты. Высокий, худой, с тихим голосом и цепким взглядом.

– Точную дату сообщу позже. Пока готовьте людей. Проверьте оружие, боекомплект, средства связи. Особое внимание связи. Если посыльные не успеют, телефон должен работать.

– С телефоном проблемы, – сказал Нечаев, командир третьей роты. – Кабель старый, рвётся от мороза. Заявку на новый подавали ещё в декабре, до сих пор не пришёл.

– Знаю. Делайте что можете. Латайте, соединяйте, держите ремонтников наготове. Без связи мы глухие и слепые.

Он посмотрел на карту. Их участок двенадцать километров фронта. Три роты на двенадцать километров. Смешно, если подумать. Если немцы ударят всерьёз, они прорвут эту линию за час, даже если каждый солдат будет драться до последнего патрона.

Но это было не его дело – думать о стратегии. Его дело подготовить людей. Сделать так, чтобы они продержались как можно дольше. И, может быть, выжили.

– Вопросы?

Вопросов не было. Командиры разошлись по своим ротам.