Текст книги "Роковой год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

– Герр Мюллер, – сказал он, подходя к столику. Рихтер использовал это имя для неофициальных контактов. – Рад вас видеть.

– Взаимно, Алексей Павлович. Присаживайтесь. Я заказал водку, но если предпочитаете что-то другое…

– Водка отлично подойдёт.

Они выпили, закусили, обменялись ничего не значащими фразами о погоде и ценах. Рихтер не торопился. Лебедев нервничал, и это было видно – его пальцы подрагивали, когда он подносил рюмку к губам. Нужно было дать ему время расслабиться.

После третьей рюмки Рихтер перешёл к делу.

– У меня к вам вопрос, Алексей Павлович. Чисто профессиональный, из любопытства. Вы ведь работаете с документацией по оборонным заводам?

Лебедев напрягся.

– В определённой степени. Почему вы спрашиваете?

– Как я сказал, любопытство. Мы в посольстве следим за развитием советской промышленности – это часть нашей работы, ничего секретного. – Он улыбнулся, стараясь выглядеть безобидным. – Меня интересует оружейное производство. Тула, Ковров, эти места. Есть какие-нибудь новости оттуда?

Лебедев молчал. Его лицо стало замкнутым, осторожным.

– Почему вас это интересует?

– Торговые вопросы. Германия покупает у СССР многое – нефть, зерно, руду. Возможно, в будущем речь пойдёт и о технологиях. Мы хотим понимать, что вы производите, на каком уровне находятся ваши разработки.

Это была ложь, и они оба это знали. Но ложь была удобной, она давала Лебедеву возможность притвориться, что он не делает ничего предосудительного, просто отвечает на невинные вопросы иностранного коллеги.

– Я мало знаю о конкретных заводах, – сказал он наконец. – Это не мой отдел.

– Понимаю. Но, может быть, вы слышали что-нибудь? Слухи, разговоры в коридорах? Вы же знаете, как это работает – иногда самое интересное узнаёшь не из официальных документов.

Лебедев допил свою рюмку, налил ещё. Рихтер ждал.

– Я слышал кое-что, – сказал Лебедев, понизив голос. – Не знаю, правда ли это. Говорят, в Коврове запустили какой-то новый проект. Что-то связанное с патронами.

– С патронами?

– Новый калибр. – Он пожал плечами. – Я не специалист, не понимаю, зачем это нужно. Но люди в наркомате говорят, что проект курируется на самом верху. Очень высокий приоритет.

На самом верху. Рихтер почувствовал, как внутри что-то сжалось – то ощущение, которое появлялось, когда интуиция оказывалась права.

– Кто курирует?

Лебедев покачал головой.

– Этого я не знаю. Говорят кто-то из наркомата вооружений. Или выше. Я не спрашивал, не моё дело.

Рихтер кивнул, стараясь не выдать волнения.

– Спасибо, Алексей Павлович. Это очень интересно.

– Вы… вы не будете использовать это против меня?

– Что вы. Мы просто разговаривали. Два человека, которые случайно оказались за одним столиком в ресторане.

Он достал из кармана конверт, положил на стол между ними. Лебедев посмотрел на него, потом на Рихтера.

– Что это?

– Благодарность. За приятную беседу.

Лебедев помедлил. Потом взял конверт, убрал во внутренний карман пиджака. Его руки уже не дрожали – они были совершенно неподвижны, как у человека, который только что пересёк черту и понял, что назад дороги нет.

– Если у вас будут ещё вопросы… – начал он.

– Я дам знать.

Рихтер вернулся в посольство к полуночи. Поднялся в свой кабинет, зажёг лампу, сел за стол.

Новый калибр. Не винтовочный, не пистолетный. Что-то между.

Он был прав. Интуиция не подвела.

Теперь нужно было решить, что с этим делать. Можно было написать отчёт в Берлин – сухой, осторожный, с оговорками и вопросительными знаками. Берлин прочитал бы, кивнул, возможно, запросил бы дополнительную информацию. Или не запросил бы – там было много других забот, Россия пока не стояла в центре внимания.

А можно было попытаться узнать больше. Найти кого-то ближе к источнику – в Коврове, в Туле, в наркомате вооружений. Понять, что именно русские разрабатывают, на каком этапе находится проект, когда ждать результатов.

Рихтер думал о немецкой армии о вермахте, который за полтора года войны не потерпел ни одного серьёзного поражения. О танковых колоннах, которые прошли через Польшу, Францию, Норвегию. О люфтваффе, которое господствовало в небе над Европой. О планах, которые, как он подозревал, уже составлялись где-то в кабинетах Генерального штаба планах, направленных на восток.

Если война с Россией начнётся – а в том, что она начнётся, Рихтер почти не сомневался, – вермахт столкнётся с противником, который на первый взгляд казался слабым и неорганизованным. Финляндия это подтвердила. Все данные это подтверждали.

Новые танки. Новые радиостанции. Учения с упором на скорость реагирования. И теперь новое оружие, новый калибр, проект, который курируется «на самом верху».

Рихтер не знал, что всё это означает. Возможно, ничего. Возможно, русские просто делали то, что делали всегда – много шума, много планов, мало результатов. Но у него было ощущение – то самое, неоформленное, тянущее, – что на этот раз всё иначе.

Он взял чистый лист бумаги и начал писать отчёт. Осторожно, взвешенно, без громких выводов. Факты, наблюдения, предположения. Пусть Берлин сам решает, что с этим делать.

Глава 4
Тишина

Прошла неделя, и Лебедев не появился. Рихтер оставил ему записку через обычный канал – через старика, который торговал папиросами у входа в Сандуновские бани и за пятьдесят рублей передавал что угодно кому угодно, не задавая вопросов. Старик был надёжен; за полтора года работы с ним не случилось ни одной осечки. Записка была простой: время, место, условный знак. Лебедев должен был прийти в четверг, в кофейню на Петровке, сесть у окна с газетой в руках.

Четверг прошёл. Лебедев не пришёл.

Рихтер не удивился – люди иногда пропускали встречи по самым разным причинам, от болезни до семейных обстоятельств. Он назначил вторую встречу через три дня, в другом месте, с другим условным знаком. Ресторан «Арагви» на Тверской, столик в углу, красный шарф на спинке стула.

Воскресенье. «Арагви». Красного шарфа не было. Вот тогда Рихтер начал беспокоиться. Он вернулся в посольство и провёл остаток вечера у себя в кабинете, перебирая варианты. Лебедев мог заболеть серьёзно – грипп, воспаление лёгких, что угодно; московская зима не щадила никого. Мог уехать в командировку – внезапно, без предупреждения, как это часто случалось с советскими служащими. Мог испугаться после их последней встречи и решить залечь на дно. Или его могли взять.

Если Лебедева взяли, это означало одно из двух. Либо его вели давно, ещё до их первой встречи, и тогда Рихтер попал в поле зрения НКВД автоматически. Либо кто-то донёс – официант в ресторане, сосед по столику, случайный прохожий. В Москве доносили все и на всех; это было частью воздуха, которым здесь дышали.

Впрочем, был и третий вариант: совпадение. Лебедева могли арестовать по совершенно другому поводу – за анекдот, за неосторожное слово, за то, что его тёща когда-то знала кого-то, кого теперь объявили врагом народа. Советская система работала хаотично, и в этом хаосе человек мог исчезнуть по причинам, не имевшим никакого отношения к иностранной разведке. Нужно было проверить.

Проверка заняла три дня. У него был ещё один контакт в наркомате – не агент, даже не «перспективный контакт», просто знакомый, с которым они иногда пересекались на приёмах. Человек безобидный, любивший поговорить и не умевший хранить секреты. Рихтер пригласил его на обед под благовидным предлогом, угостил вином, и к десерту разговор естественным образом свернул на общих знакомых.

– Кстати, – сказал Рихтер как бы между прочим, – я давно не видел Алексея Павловича Лебедева. Вы не знаете, что с ним?

Собеседник – его звали Горелов – замялся. Поставил бокал на стол, промокнул губы салфеткой.

– Лебедев? – переспросил он так, будто не сразу вспомнил, о ком речь. – Ах, Лебедев. Да, я слышал.

– Что слышали?

– Его перевели. Куда-то на восток, кажется. В Новосибирск или Омск, точно не помню. – Горелов говорил ровно, но глаза его бегали. – Это было… довольно внезапно.

– Внезапно?

– Ну, вы понимаете. Иногда так бывает. Сегодня человек здесь, завтра – там. Служба есть служба.

Рихтер кивнул, не настаивая. Он понял всё, что нужно было понять.

«Перевели на восток» – это был эвфемизм. В советском языке, который Рихтер за три года изучил довольно хорошо, такие фразы означали одно: человек исчез, и о нём лучше не спрашивать. Может, он действительно в Новосибирске – в лагере под Новосибирском. Может, его уже нет в живых. Может, он сидит в подвале на Лубянке и рассказывает следователям обо всех, с кем встречался за последний год. В том числе о немецком дипломате, который угощал его водкой в ресторане «Прага».

Рихтер вернулся в посольство в скверном расположении духа. Он не боялся, страх был роскошью, которую профессионал не мог себе позволить. Но он понимал, что ситуация изменилась. Если Лебедев заговорил, Рихтер мог оказаться под наблюдением. Каждый его шаг, каждая встреча, каждый телефонный звонок, всё это теперь могло фиксироваться и анализироваться.

С другой стороны, если бы НКВД действительно знало о нём, его бы уже вызвали. Дипломатическая неприкосновенность защищала от ареста, но не от объявления персоной нон грата и высылки из страны. Этого пока не произошло – значит, либо Лебедев молчал, либо не успел сказать достаточно, либо его показания ещё проверяли.

Или – и этот вариант Рихтер тоже не исключал – он переоценивал собственную значимость. Возможно, НКВД было плевать на какого-то второго секретаря немецкого посольства, который иногда обедал с советскими чиновниками. Мало ли кто с кем обедает.

Он сел за стол, достал блокнот. Нужно было думать. Лебедев дал ему одну зацепку: новый калибр, Ковров, проект на самом верху. Это было немного, но это было что-то. Теперь этот источник закрылся, возможно, навсегда. Искать новые подходы стало опаснее: если за ним следят, любой контакт с советскими гражданами может обернуться катастрофой.

Разумным решением было бы отступить. Сосредоточиться на открытых источниках, на официальных контактах, на том, что можно узнать без риска. Написать в Берлин, что проверка запроса о стрелковом оружии не дала результатов, и закрыть тему.

Рихтер смотрел на свои записи и думал, что самое разумное решение – не всегда правильное. На следующий день он отправил телеграмму в Берлин.

Текст был сухим и осторожным, он сообщал о потере контакта, о слухах насчёт нового проекта в области пехотного вооружения, о том, что информация требует подтверждения из других источников. Никаких выводов, никаких предположений. Только факты. Те немногие, что у него были.

Ответ пришёл через два дня.

«Информация принята. Продолжайте работу по основным направлениям. Запрос о стрелковом оружии остаётся в силе. Соблюдайте осторожность.»

Рихтер перечитал телеграмму дважды, пытаясь понять, что за ней стоит. «Запрос остаётся в силе» – значит, Берлин всё ещё интересуется. «Соблюдайте осторожность» – значит, они понимают, что ситуация непростая. Но никаких указаний, никакой помощи, никаких новых источников или контактов. Справляйтесь сами. Впрочем, он и не ожидал другого. Берлин был далеко, и люди там имели собственные заботы. Война с Англией продолжалась, Средиземноморье бурлило, Балканы требовали внимания. Россия оставалась на периферии – союзник по пакту, торговый партнер, непонятная громада на востоке, о которой все знали. Что рано или поздно с ней придётся разбираться, но не сейчас.

Рихтер убрал телеграмму в сейф и вышел из кабинета. Он снова гулял по городу, это стало чем-то вроде ритуала, способом думать, двигаясь. Москва в конце января была серой и холодной, но после недели снегопадов выглянуло солнце, и город казался почти приветливым.

Он шёл по Тверской, мимо витрин магазинов, мимо афиш с объявлениями о концертах и спектаклях. Люди спешили по своим делам, не обращая на него внимания.

Если это правда, то русские работали над чем-то, что могло изменить правила игры. То, что несёт в руках каждый солдат. То, что определяет исход боя на ближней дистанции, в окопе, в лесу, в развалинах города.

Немецкая пехота была вооружена карабинами Маузера – надёжными, точными, проверенными десятилетиями. Плюс пистолеты-пулемёты MP 40 для ближнего боя. Система работала; вермахт доказал это в Польше, во Франции, в Норвегии.

Но если русские создавали что-то новое – что-то, что объединяло достоинства винтовки и автомата, это могло стать проблемой. Не сейчас, не завтра. Но в будущем, если война затянется…

Рихтер остановился у витрины книжного магазина, делая вид, что разглядывает корешки. На самом деле он смотрел на отражение улицы в стекле. Никто не следил. По крайней мере, никого он не заметил.

Он понимал, что строит гипотезы на песке. Одна фраза от одного информатора, который теперь, вероятно, сидит в камере или лежит в безымянной могиле. Этого было слишком мало для выводов. И всё же мысль не отпускала.

К вечеру он вернулся в посольство и обнаружил у себя на столе записку от Хасселя. «Зайдите ко мне, когда будет время. Г. Х.»

Рихтер поморщился. Визиты к Хасселю никогда не предвещали ничего хорошего либо партийные нотации, либо вопросы, на которые не хотелось отвечать. Но игнорировать его было нельзя; это создавало проблемы другого рода. Кабинет Хасселя располагался этажом выше. Рихтер постучал, вошёл. Хассель сидел за столом, перебирая бумаги; при появлении гостя поднял голову, улыбнулся той улыбкой, которую Рихтер про себя называл «улыбкой инквизитора».

– А, Рихтер. Хорошо, что зашли. Садитесь.

Рихтер сел, не снимая пальто.

– Вы хотели меня видеть?

– Да, пустяки, в общем-то. – Хассель откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. – Я просматривал отчёты за последние недели. Рутинная работа, вы понимаете. И обратил внимание на вашу последнюю телеграмму.

– Какую именно?

– Ту, где вы сообщаете о потере контакта и упоминаете какой-то «новый проект» в области вооружений. – Хассель смотрел на него внимательно, не мигая. – Можете объяснить подробнее?

Рихтер почувствовал, как внутри что-то напряглось, но голос его остался ровным.

– Объяснить что именно?

– Ну, откуда эта информация. Кто ваш источник. Насколько достоверны сведения.

– Боюсь, это не ваша компетенция.

Улыбка Хасселя стала шире.

– Моя компетенция, герр Рихтер, определяется Берлином, а не вами. И Берлин поручил мне следить за тем, чтобы работа посольства велась в соответствии с интересами рейха.

– Моя работа ведётся именно так.

– Не сомневаюсь. Но мне хотелось бы понять детали. Например, почему вы тратите время на какие-то слухи о стрелковом оружии, вместо того чтобы сосредоточиться на более важных вопросах. Торговые переговоры, политическая ситуация, настроения в советском руководстве. Это приоритеты. А вы занимаетесь… чем?

Рихтер молчал. Он мог бы сказать многое – о том, что Хассель ничего не понимает в разведке, что его «приоритеты» годятся для газетных статей, а не для реальной работы, что мелочи иногда значат больше, чем громкие события. Но спорить с партийным функционером было бессмысленно; это только создавало проблемы.

– Я выполняю запрос из Берлина, – сказал он наконец. – Если у вас есть вопросы, адресуйте их туда.

Хассель помолчал, потом кивнул.

– Хорошо. Я так и сделаю. – Он снова улыбнулся, но глаза остались холодными. – Знаете, герр Рихтер, в Берлине сейчас очень внимательно смотрят на работу наших зарубежных представительств. Очень внимательно. Я бы на вашем месте имел это в виду.

– Я имею.

– Прекрасно. Это всё. Можете идти.

Рихтер вышел, стараясь не хлопать дверью.

В своём кабинете он налил себе коньяку – настоящего, французского, из личных запасов и сел у окна. Руки слегка дрожали, то ли от злости, то ли от усталости.

Хассель. Этого ещё не хватало. Партийный надзиратель всегда был помехой, но до сих пор он ограничивался общими нотациями и не лез в конкретную работу. Теперь что-то изменилось. Возможно, Хассель получил новые инструкции из Берлина. Возможно, просто почувствовал запах крови – неудача с Лебедевым, осторожные формулировки в телеграммах, ощущение, что Рихтер работает на грани провала.

А может, просто скучал и искал, к чему придраться. С такими людьми никогда нельзя было знать наверняка.

Рихтер отпил коньяку, закрыл глаза. Он устал. Иногда ему хотелось бросить всё написать рапорт, попросить о переводе, уехать куда-нибудь, где не нужно было постоянно оглядываться через плечо.

Но он знал, что не сделает этого. Не потому что был храбрым или преданным делу, просто другой жизни он не умел. Разведка была его профессией, его призванием, единственным, что он умел делать по-настоящему хорошо. Уйти означало признать поражение. А поражения он не признавал.

На следующее утро он принял решение.

Искать новые источники в Москве стало слишком опасно, после истории с Лебедевым любой контакт мог оказаться ловушкой. Но была другая возможность, о которой он думал уже несколько дней и которую до сих пор отбрасывал как слишком рискованную.

Ковров.

Небольшой город, триста километров от Москвы. Оружейный завод. Если там действительно происходило что-то важное, следы должны были остаться – люди, которые видели, слышали, знали. Люди, которых можно было найти и с которыми можно было поговорить.

Проблема состояла в том, что Рихтер не мог поехать туда сам. Дипломат, покидающий Москву без уважительной причины, немедленно привлекал внимание. А «посмотреть на оружейный завод» – это не та причина, которую можно было указать в заявке на выезд.

Глава 5
Кирпич

Машина свернула с Можайского шоссе и поехала по улице, которой не было на карте. Вернее, улица была – колея в снегу между двумя рядами бараков, но названия у неё не было, и номеров на бараках тоже.

Сталин смотрел в окно. Власик, сидевший рядом с водителем, молчал, он уже привык к таким поездкам и знал, что вопросы лишние. Когда хозяин хотел куда-то поехать, он говорил куда. Когда не хотел объяснять зачем не объяснял.

Сегодня утром он сказал: хочу посмотреть, как строят жильё. Не показательный объект, не тот, который готовят к сдаче и красят фасад за ночь до приезда комиссии. Обычную стройку, где работают обычные люди.

Власик позвонил куда-то, выяснил адреса. Их было несколько – на Соколе, в Измайлово, здесь, на западной окраине. Сталин выбрал этот, не объясняя почему. Может, потому что дальше всех от центра. Может, потому что название района – Кунцево напомнило о даче, о тишине, о чём-то, не связанном с войной и бумагами.

Машина остановилась у забора. Забор был деревянный, покосившийся, с облупившейся краской, которую, похоже, никто не обновлял с прошлого лета. За забором торчал скелет здания пять этажей, кирпичные стены без окон, строительные леса, присыпанные снегом.

– Ждите здесь, – сказал Сталин и вышел.

Холод ударил сразу. Сухой, колючий, январский. Он поднял воротник шинели, надвинул шапку глубже. Пошёл к воротам.

Охранник у ворот пожилой мужчина в тулупе, с берданкой, которая, вероятно, не стреляла со времён гражданской посмотрел на него, открыл рот, закрыл. Открыл снова.

– Вы… вам…

– Мне на стройку, – сказал Сталин. – Где прораб?

Охранник указал куда-то в сторону здания, не в силах произнести ни слова. Рука у него заметно дрожала.

Стройка жила своей жизнью. Это было первое, что он заметил, пройдя через ворота: здесь работали. Не делали вид, не изображали бурную деятельность для проверяющих просто работали, потому что работа была и её нужно было делать. Двое мужчин тащили носилки с кирпичом по шатким мосткам. Третий, на лесах, укладывал этот кирпич в стену, дуя на руки между движениями. Где-то за углом стучал молоток, визжала пила, кто-то матерился – длинно, витиевато, с фантазией.

Сталин шёл по площадке, обходя кучи песка и штабеля досок. Люди смотрели на него сначала мельком, потом внимательнее, потом останавливались, застывали, роняли инструменты. Он видел, как по стройке расходится волна узнавания: один толкал другого, тот оборачивался, замирал, толкал следующего.

Через минуту работа остановилась. Он дошёл до бытовки – дощатого сарая с покосившейся трубой, из которой шёл дым. Постучал. Дверь открылась, и на пороге появился человек – невысокий, плотный, с красным обветренным лицом и глазами, в которых не было ничего, кроме усталости. На нём был ватник, заляпанный раствором, и валенки, подшитые кожей.

– Прораб? – спросил Сталин.

Человек смотрел на него несколько секунд. Потом лицо его изменилось – не испуг, скорее что-то похожее на изумление, как будто он увидел говорящую собаку или снег в июле. Хотя последние всё же не из разряда фантастики.

– Прораб, – подтвердил он. – Нефёдов Пётр Степанович. А вы…

– Покажите мне стройку.

Они шли вдоль здания, и Нефёдов рассказывал. Он говорил сначала сбивчиво, путаясь в словах, поглядывая на гостя так, будто ожидал, что тот вот-вот исчезнет или превратится в кого-то другого. Потом, постепенно, успокоился или смирился и заговорил нормально.

Дом – восемьдесят квартир, пять этажей, два подъезда. Начали в сентябре, должны сдать к маю. По плану должны. В реальности вопрос.

– Почему вопрос?

Нефёдов помолчал, подбирая слова.

– Кирпича не хватает. По плану нам положено двести тысяч штук, получили сто шестьдесят. Остальное обещают, но когда неизвестно. Завод в Мытищах встал на ремонт, теперь везут из Калуги, а это три дня вместо одного.

Они обошли угол здания. Здесь работа шла, несколько человек возились с опалубкой для фундамента пристройки. Лица серые, сосредоточенные. Один поднял голову, увидел Сталина, выронил доску.

– Работайте, – сказал Сталин. – Не отвлекайтесь.

Человек подобрал доску, но работать не начал – стоял и смотрел. Остальные тоже.

Нефёдов повёл дальше.

– Цемент есть?

– Цемент есть. С цементом нормально, спасибо. И с лесом нормально. Стекла пока нет, но оно нам к весне нужно, когда рамы будем ставить.

– А люди?

– Людей хватает. Сто двадцать человек в бригаде. Текучка есть, но терпимо. – Он помолчал. – Болеют много. Январь. Грипп, простуды. Двадцать человек на больничном сейчас.

– Чем лечатся?

Нефёдов посмотрел на него с некоторым удивлением.

– Чем лечатся… Кто как. У нас фельдшер есть, приходит два раза в неделю. Серьёзные случаи – в больницу, это в Филях, четыре километра. Но обычно не серьёзные. Отлежатся дома, чаю с малиной попьют и обратно.

Они вошли внутрь здания. Здесь было холоднее, чем снаружи, ветер гулял по пустым проёмам, где должны были быть окна. Стены голые, серые, кое-где испачканные раствором. Под ногами хрустел мусор, осколки кирпича, щепки, обрывки газет.

– Это будет первый подъезд, – сказал Нефёдов. – Здесь двухкомнатные, на семью с детьми. Кухня, комната, ещё комната поменьше. Удобства во дворе, но горячая вода будет, котельную строим отдельно, вон там.

Он показал в окно. Там, за площадкой, возвышался ещё один каркас, приземистый, с широкой трубой.

– К маю запустим, если трубы привезут вовремя.

– Если, – повторил Сталин.

Нефёдов пожал плечами.

– Всегда если. Я двадцать лет строю, товарищ Сталин. Ни разу не было такого, чтобы всё пришло вовремя и всё было как в плане. Но как-то строим.

Они поднялись на второй этаж по деревянной лестнице, которая скрипела и шаталась под ногами. Перил не было только верёвка, натянутая между столбами.

– Осторожно, – сказал Нефёдов. – Ступеньки скользкие.

Сталин поднимался медленно, держась за верёвку. Он не знал, зачем приехал сюда. Не было конкретной цели, конкретного вопроса, который он хотел задать. Просто с утра, разбирая бумаги в кабинете, почувствовал что-то похожее на удушье – не физическое, но ощутимое. Стены давили. Цифры, сводки, доклады – всё это было важно, необходимо, но оно не давало дышать. Хотелось увидеть что-то настоящее. Не отчёт о строительстве жилья, а само строительство. Не цифры, а людей.

И вот он здесь. Смотрит на серые стены, на пустые оконные проёмы, на мужика в ватнике, который строит дом, где будут жить семьи с детьми. Обычный дом. Обычные люди. Обычная жизнь, которая идёт своим чередом, несмотря ни на что.

Через полгода начнётся война. Он это знал. Не верил, не предполагал, а знал, как знают дату собственного дня рождения. Немцы ударят летом, скорее всего в июне. Танковые клинья, самолёты, миллионы солдат. Линия фронта покатится на восток, и вместе с ней – горе, смерть, разрушение.

Доживёт ли этот дом до зимы сорок первого? Успеют ли люди въехать, обжиться, повесить занавески на окна, поставить герань на подоконник? Или через полгода здесь будут руины, воронки от бомб, обгорелые стены? Хочется надеяться, что он сделал всё чтобы не допустить подобного.

– Товарищ Сталин?

Он очнулся. Нефёдов стоял рядом, смотрел с беспокойством.

– Задумался, – сказал Сталин. – Показывайте дальше.

На третьем этаже работала бригада, человек десять, все в ватниках и валенках, с красными от холода лицами. Они укладывали внутренние перегородки, отделяя будущие комнаты друг от друга. Кирпич, раствор, мастерок, снова кирпич. Ритмичная, монотонная работа, от которой к концу дня болит спина и немеют пальцы.

При появлении Сталина все замерли. Один, помоложе, лет двадцати пяти, выронил мастерок – тот звякнул о кирпичи и покатился к ногам Сталина. Парень побледнел.

Сталин наклонился, поднял мастерок, протянул ему.

– Держи крепче.

Парень взял инструмент, не говоря ни слова. Рука у него дрожала.

– Как зовут? – спросил Сталин.

– К-кольцов. Андрей. Андрей Кольцов.

– Давно на стройке?

– С… с октября. Четвёртый месяц.

– Нравится работа?

Кольцов моргнул. Вопрос, видимо, показался ему странным – или опасным. Он покосился на Нефёдова, как бы спрашивая разрешения ответить.

– Отвечай, – сказал Нефёдов. – Товарищ Сталин спрашивает.

– Нравится, – сказал Кольцов. – Да. Нравится. Строить – это… это хорошо. Видишь результат. Вот стена, ты её сам сложил, своими руками. Это… это правильно.

Сталин кивнул.

– Откуда сам?

– Из Рязани.

– Семья есть?

– Жена. И дочка, маленькая ещё, три года. Они в Рязани остались, я им деньги шлю.

– Скучаешь?

Кольцов снова моргнул. Этот вопрос был ещё страннее предыдущего.

– Скучаю, – признался он. – Но что делать? Надо работать. Вот дом достроим, может, квартиру дадут. Тогда их сюда перевезу.

– Квартиру обещали?

Парень посмотрел на Нефёдова. Тот кашлянул.

– Обещали тем, кто с начала стройки и до конца. Кто не уйдёт, не сбежит. Но это от района зависит, не от нас.

Сталин запомнил. Потом, в машине, запишет. Или просто скажет Власику тот запомнит.

Он посмотрел на остальных рабочих. Они стояли, не двигаясь, как статуи. Кто-то смотрел на него, кто-то – в пол. Один, постарше, с седой щетиной и шрамом через всю щёку, смотрел прямо, без страха и без подобострастия. Просто смотрел.

– Продолжайте работу, – сказал Сталин. – Не буду мешать.

Они не пошевелились. Он понимал не смогут работать, пока он здесь. Руки не будут слушаться, кирпич ляжет криво, раствор прольётся. Так устроен человек. Но сказать надо было хотя бы для проформы.

Пошёл дальше, к лестнице на четвёртый этаж. На четвёртом было пусто. Только ветер, только снег, задувающий в оконные проёмы, только голые стены, уходящие вверх к небу, которое здесь, наверху, казалось ближе и серее. Пятый этаж был ещё не достроен – вместо потолка над головой торчали балки перекрытия, между ними проглядывали облака.

– Здесь пока не работаем, – сказал Нефёдов. – Четвёртый этаж закончим, тогда перейдём на пятый.

Сталин подошёл к окну. Отсюда видна была вся стройка – площадка, бытовки, забор, а за забором – бараки, дорога, поле, лес вдали. Москва лежала где-то на востоке, скрытая дымкой и расстоянием. Здесь её не было. Здесь был другой мир – тихий, медленный, занятый своими делами.

– Сколько лет строите? – спросил он, не оборачиваясь.

– Двадцать три, – ответил Нефёдов. – С восемнадцатого года. Начинал в Питере, после гражданской перебрался в Москву. С тех пор и строю.

– Что строили?

– Всё. Заводы, школы, больницы. Жильё последние десять лет, в основном. Бараки сначала, теперь вот дома.

– Разница большая?

Нефёдов подошёл, встал рядом.

– Большая, – сказал он. – Барак это времянка. Стены тонкие, крыша течёт, зимой холодно, летом жарко. Люди живут, но не живут – существуют. А дом это другое. Дом это надолго. Внуки будут жить в этих квартирах, правнуки. Если, конечно, построим нормально.

– А строите нормально?

Прораб помолчал.

– Стараемся. Кирпич хороший, раствор по рецептуре. Халтурить не даю. Но… – Он запнулся.

– Но?

– Всё на скорость делается. План, сроки, отчётность. Иногда хочется сказать: дайте ещё месяц, сделаем лучше. А нельзя. Месяц – это отставание, отставание – это выговор, выговор – это… ну, вы понимаете.

Сталин понимал. Система, которую он сам строил или которую построили до него, а он унаследовал и не сумел изменить. Выговор, увольнение, арест. Люди боялись не успеть, боялись отстать, боялись показаться нелояльными. И от страха делали быстро, но плохо. Или быстро и хорошо, но надрываясь, сжигая себя.

Он знал это. Знал и не знал, что с этим делать. Можно издать приказ: не торопить, давать время, не наказывать за разумное отставание. Приказ дойдёт до исполнителей, исполнители перепугаются – новый приказ, что-то затевают! – и станут ещё больше торопить, ещё больше бояться.

Система была больше него. Даже сейчас, когда он сидел на самом верху, он не мог её изменить одним движением. Только медленно, по частям.

– Пётр Степанович, – сказал он, – если бы вам дали месяц, что бы вы сделали иначе?

– Крышу бы по-другому делал. Сейчас шифер будем класть, а он хрупкий, бьётся от ветра. Лучше бы черепицу, но черепица – дефицит, её на важные объекты дают, не на жильё. А шифер через пять лет менять придётся.

– Пишите мне, – сказал Сталин. – Напрямую.

Он достал из кармана блокнот, написал несколько слов, вырвал листок, протянул Нефёдову. Тот взял, посмотрел, спрятал в карман ватника.

– Это… это можно?

– Можно. Я разрешаю. Если что-то важное – пишите. Если вам не отвечают или отвечают глупости – пишите. Я прочитаю.

Нефёдов молчал. На лице его отражалась борьба.

– Спасибо, – сказал он наконец. – Спасибо, товарищ Сталин.

– Не за что благодарить. Это ваша работа строить. Моя помогать. Иногда у меня не получается, но я стараюсь.

Они спустились вниз. На площадке ничего не изменилось те же люди, те же кучи песка и штабеля досок, тот же скелет здания, торчащий над крышами бараков. Но что-то в воздухе было другое. Рабочие смотрели иначе. Некоторые даже улыбались, осторожно, одними уголками губ.

В машине Власик молчал. Водитель тоже. Они ехали по Можайскому шоссе обратно в Москву, и Сталин смотрел в окно на проплывающие мимо дома, заборы, деревья.

– Власик.

– Да, товарищ Сталин.

– Запиши: Кунцево, стройка, прораб Нефёдов. Двадцать квартир строителям. Проконтролировать.