Текст книги "Роковой год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 31
Ночь

Шапошников пришёл в семь вечера. Сталин встал из-за стола, вышел навстречу. Пожал руку, задержал чуть дольше обычного.

– Садитесь, Борис Михайлович. Чаю?

– Не откажусь.

Поскрёбышев принёс чай, поставил на стол, вышел бесшумно. Закрыл дверь. Они остались вдвоём. Шапошников грел руки о стакан, хотя в кабинете было тепло. Привычка, нервы. Сталин видел это и молчал, давал время собраться.

– Тимошенко на месте? – спросил наконец.

– В Минске с утра. Я был против, вы знаете. Нарком обороны должен находиться в Москве.

– Нарком обороны должен находиться там, где он нужнее всего. Там нужен человек, который может принимать решения на месте, а не ждать связи с Москвой. Шапошников покачал головой, но спорить не стал. Они уже обсуждали это три дня назад, и Сталин тогда настоял на своём.

– Доложил час назад: войска в готовности, командиры на местах.

– Жуков?

– В Риге.

– Хорошо.

Три направления, три человека. Тимошенко на западе, Жуков на северо-западе, Киевский округ пока держит Кирпонос. Расстановка необычная, штабные ворчали, но Сталин знал, что делает. Первый удар примут запад и Прибалтика. Там нужны лучшие.

Он подошёл к окну, посмотрел на вечернюю Москву. Солнце садилось за крышами, небо розовело. Красивый вечер. Последний мирный.

– Борис Михайлович, – сказал он, не оборачиваясь, – сколько у нас времени?

Шапошников помолчал. Потом сказал:

– Разведка докладывает: немецкие части на исходных. Связь между штабами резко сократилась, радиомолчание. Плохой признак.

– Это не ответ.

– Я знаю. – Шапошников отставил стакан, встал. Подошёл к карте, висевшей на стене. Провёл пальцем по синей ленте границы. – Если судить по всем признакам… завтра. На рассвете.

– Вы уверены? – Сталин открыл конверт, вынул лист. Одно слово, написанное от руки: «ГРОЗА». – Передайте сегодня. Всем троим.

Шапошников взял лист, посмотрел. Лицо его не изменилось, но пальцы чуть дрогнули.

– Западному, Киевскому, Прибалтийскому?

– Да. Командующие ВВС округов вскроют свои конверты и начнут рассредоточение. Часть машин на запасные площадки, остальные замаскировать и держать в готовности. К рассвету всё должно быть сделано.

– Это десять часов. Может не хватить.

– Хватит. – Сталин посмотрел ему в глаза. – Должно хватить.

Шапошников сложил лист, убрал в планшет. Застегнул, проверил.

– Что ещё?

– Сухопутные войска. Боевая тревога по всей линии. Тимошенко и Жуков уже знают, ждут подтверждения. Позвоните, скажите: приказ отдан. И Кирпоносу тоже, пусть не думает, что про него забыли.

– Они спросят, откуда мы знаем точную дату.

– Скажите, что это моё решение. На основании совокупности разведданных. Этого достаточно.

Шапошников кивнул. Не спорил, не задавал лишних вопросов. Пять лет они работали вместе, и за эти пять лет научились понимать друг друга без слов. Когда Сталин говорил «моё решение», это означало: не обсуждается.

– Флот, – сказал Сталин. – Кузнецов готов?

– Он запросил разрешение на готовность номер один ещё вчера. Я сказал ждать.

– Больше не нужно ждать. Пусть объявляет.

– Есть.

Шапошников стоял посреди кабинета. Ждал ещё чего-то. Или хотел сказать.

– Борис Михайлович. Вы хотите что-то спросить?

Шапошников помедлил. Провёл рукой по лицу, потёр глаза. Потом заговорил:

– Я старый солдат. Видел многое. Но того, что происходило эти годы, я объяснить не могу. Вы знаете то, чего знать невозможно. Предугадываете события, которые ещё не случились. – Он усмехнулся невесело. – Я не верю в мистику. Но объяснения у меня нет.

Сталин смотрел на него долго. Потом сказал:

– Если бы я вам объяснил, вы бы не поверили.

– Попробуйте.

– Нет. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом, когда всё это закончится и мы будем сидеть где-нибудь на даче, пить чай и вспоминать. Тогда расскажу. А пока просто верьте мне.

– Я верю, – сказал Шапошников тихо. – Иначе бы здесь не стоял.

– Знаю.

Они постояли молча. Два человека в пустом кабинете, накануне войны.

– Идите, – сказал Сталин. – У вас много работы. Связь со мной каждые два часа. Любые новости, любые изменения.

– Есть.

Шапошников повернулся к двери. Остановился, обернулся.

– Иосиф Виссарионович. Что бы ни случилось завтра… армия готова. Не так, как хотелось бы, но готова. Это ваша заслуга.

– Наша, – поправил Сталин. – Идите.

Шапошников вышел. Дверь закрылась. Следующие три часа Сталин провёл у телефона, он решил на всякий случай обзвонить ключевых людей сам. Первый звонок в Минск. Голос Тимошенко спокойный, деловитый, но с той хрипотцой.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Семён Константинович. Сигнал «Гроза». Действуйте по плану.

Пауза. Короткая, но заметная. На том конце провода Тимошенко, наверное, перевёл дыхание.

– Когда ждать?

– Завтра на рассвете. Возможно, раньше.

– Войска в готовности. Выводим на позиции?

– Всех. Артиллерию на огневые. Связь проверить трижды. Резервы держать под рукой, но не вводить раньше времени. И Семён Константинович…

– Да?

– Берегите людей. Нам ещё долго воевать.

Тимошенко помолчал. Потом сказал глухо:

– Сделаю всё, что смогу. Всё, что в человеческих силах.

– Знаю. Поэтому вы там, а не здесь.

Положил трубку. Звонок в Ригу. Жуков ответил мгновенно, будто держал руку на аппарате.

– Жуков слушает.

– Георгий Константинович «Гроза». Действуйте.

– Понял. Сколько у меня времени?

– До рассвета.

– Хватит. Люди готовы, я их три дня гоняю. Авиация начала рассредоточение час назад, я не стал ждать официального приказа.

Сталин усмехнулся. Типичный Жуков. Действует раньше, чем получит разрешение. За это его ценили, за это же иногда хотелось придушить.

– Правильно сделали. Ещё одно, Георгий Константинович.

– Слушаю.

– Прибалтика важна, но не любой ценой. Если придётся отступать, отступайте. Не позволяйте окружить себя. Армия важнее территории.

Пауза. Жуков не привык отступать. Само слово было ему неприятно.

– Я понял, товарищ Сталин.

– Я серьёзно, Георгий Константинович. Не геройствуйте. Вы мне нужны живым и с армией, а не мёртвым и в окружении.

– Понял, – повторил Жуков, уже другим тоном. – Сделаю как надо.

Положил трубку. Звонок в Киев. Кирпонос ответил не сразу, видимо, был далеко от аппарата.

– Кирпонос слушает.

– Михаил Петрович. Сигнал «Гроза». Вы знаете, что делать.

– Так точно. Войска готовы, ждём.

– Южное направление пока второстепенное, но это не значит, что можно расслабиться. Немцы могут ударить и там.

– Понимаю. Мы готовы.

Коротко, по-военному. Кирпонос был не из болтливых. Последний звонок Кузнецову. Нарком ВМФ ответил усталым, но бодрым голосом.

– Кузнецов у аппарата.

– Николай Герасимович. Готовность номер один по всем флотам.

– Наконец-то. – Он не скрывал облегчения. – Я уже своим сказал быть наготове. Теперь официально?

– Официально. Немедленно.

– Есть немедленно. Балтика и Чёрное море будут готовы через час. Северный чуть позже, но к утру успеем.

– Хорошо. Действуйте.

Сталин положил трубку, откинулся в кресле. Часы на стене показывали десять вечера. За окном стемнело. Москва горела огнями, жила обычной жизнью. Люди гуляли по улицам, сидели в ресторанах, укладывали детей спать. Не знали, что через несколько часов мир изменится.

* * *

– Товарищ Сталин. Звонил Шапошников. Просил передать: всё идёт по плану. Авиация рассредоточена на восемьдесят процентов, к рассвету обещают девяносто. Сухопутные войска выведены на позиции.

– Хорошо. Кто ещё?

– Товарищ Берия. Спрашивал, нужно ли приехать.

– Пусть приезжает. И Молотова вызовите. И Ворошилова. Малое совещание через полчаса, здесь.

– Есть.

Поскрёбышев исчез. Сталин сел за стол, посмотрел на часы. Три десять. Через двадцать минут начнётся совещание. Через час, может меньше, начнётся война.

Он достал папиросы, закурил. Первая за день. Обычно старался не курить, берёг лёгкие, но сегодня можно. Сегодня особый день. Дым поднимался к потолку, таял в полумраке. За окном небо начинало сереть на востоке. Не рассвет ещё, но предчувствие рассвета. Самый тёмный час ночи.

Глава 32
Аэродром

Конверт вскрыли в одиннадцать вечера. Лейтенант Костенко стоял в дверях штабной землянки, смотрел, как комполка Дубровин разрывает плотную бумагу. Руки у полковника не дрожали, лицо было спокойным, но желваки на скулах ходили ходуном. Внутри два листа. Дубровин прочитал первый, потом второй. Поднял глаза.

– Рассредоточение. Немедленно.

Костенко почувствовал, как что-то холодное прошло по спине. Они ждали этого. Все ждали, последние недели только об этом и говорили – шёпотом, в курилках, когда начальство не слышит. Но одно дело ждать, другое услышать.

– Первая эскадрилья – на площадку «Берёза», – читал Дубровин. – Вторая – на «Дуб». Третья остаётся здесь, рассредоточение по периметру, маскировка. Вылет первой и второй через час. Ночной перегон, посадка до рассвета.

– Ночью? – вырвалось у Костенко.

Дубровин посмотрел на него.

– Ночью, лейтенант. Днём будет поздно.

Костенко вышел из землянки, побежал к стоянкам. Ночь была тёплая, душная, небо ясное, звёзды яркие. Луна убывающая, но света хватало. Хорошая ночь для перелёта. Плохая ночь для того, что будет потом.

Он командовал звеном в первой эскадрилье. Четыре машины, четыре пилота. Его «ишачок», потрёпанный, но надёжный – стоял крайним в ряду. Техник Савельев уже был там, возился с мотором.

– Вылет через час, – сказал Костенко. – Перегон на запасную.

Савельев поднял голову. Лицо в масле, глаза усталые.

– Началось?

– Почти.

Следующий час прошёл в суете. Пилоты бежали к машинам, техники отцепляли чехлы, оружейники проверяли боекомплект. Костенко смотрел, как его звено готовится к вылету. Младший лейтенант Петров, двадцать лет, полгода из училища, руки трясутся. Лейтенант Михайлов, двадцать четыре, два года в полку, спокойный, сосредоточенный. Сержант Громов, двадцать два, молчаливый, из Сибири, летает как дышит.

– Маршрут простой, – говорил Костенко, собрав их у своей машины. – Курс двести семьдесят, через двадцать минут – поворот на сто восемьдесят, ещё пятнадцать – и площадка. Луна справа, ориентир – излучина реки, потом лес, потом поле. На поле костры, это наши.

– А если промажем? – спросил Петров.

– Не промажем. Я веду, вы за мной. Дистанция триста метров, не больше, не меньше. Радио не пользуемся, только если совсем прижмёт.

– Почему?

– Потому что немцы тоже слушают.

Петров кивнул, сглотнул. Костенко положил руку ему на плечо.

– Справишься. Не первый ночной.

– Третий.

– Вот видишь. Опыт есть.

В полночь первая эскадрилья поднялась в воздух. Двенадцать машин, три звена. Костенко шёл ведущим второго звена, за командиром эскадрильи капитаном Ларионовым. Моторы ревели, земля уходила вниз, огни аэродрома таяли в темноте.

Он выровнял машину, лёг на курс. Справа луна, внизу чернота с редкими огоньками деревень. Приборы светились зелёным, мотор работал ровно. Позади три точки, его звено. Держатся, не отстают. Двадцать минут полёта, поворот. Ещё пятнадцать. Внизу появилась река, блеснула серебром в лунном свете. Излучина, лес за ней, потом поле. На поле – три костра треугольником. Площадка «Берёза».

Ларионов пошёл на снижение первым. Костенко видел, как его машина скользнула вниз, коснулась земли, побежала по траве. За ним второе звено, третье. Потом очередь Костенко. Он зашёл с востока, против ветра. Поле короткое, кострами обозначены границы. Выпустил шасси, сбросил газ. Земля приближалась, тёмная, неровная. Толчок, ещё один, машина запрыгала по кочкам, замедлилась, встала.

Выдохнул. Сердце колотилось. Позади садились остальные. Петров чуть не выкатился за границу поля, но удержал. Михайлов сел чисто. Громов тоже. Когда все были на земле, Костенко посмотрел на часы. Час ночи. До рассвета три часа. Они успели. Из темноты вышел человек в комбинезоне. Старшина, судя по нашивкам.

– Капитан Ларионов?

– Я.

– Старшина Козлов, площадка «Берёза». Топливо готово, маскировочные сети тоже. Капониры по краю леса, по два самолёта в каждый. Располагайтесь.

Ларионов кивнул. Повернулся к пилотам.

– Всем машины в капониры. Маскировку проверить лично. Потом отдых, но из кабин не вылезать. Если что – взлёт по красной ракете.

Они разгоняли машины по капонирам до трёх утра. Капониры были простые – ямы с земляными стенками, сверху натянуты сети с ветками. Но с воздуха не видно, а это главное.

Костенко загнал свой самолёт в яму, выключил мотор. Тишина навалилась, оглушительная после рёва двигателя. Он откинулся в кресле, закрыл глаза. Тело гудело от напряжения, но спать не хотелось.

Он думал о том, что осталось на основном аэродроме. Третья эскадрилья – рассредоточение по периметру, маскировка. Успеют ли? Хватит ли времени? И что будет утром, когда прилетят те, кого они ждали? В три тридцать небо на востоке начало сереть. Костенко сидел на крыле своей машины, смотрел на горизонт. Рядом, прислонившись к колесу, дремал Петров. Михайлов и Громов курили в стороне, тихо переговаривались.

Первый звук он услышал в три сорок пять. Далёкий, низкий гул. Не гром, не мотор грузовика. Самолёты. Много самолётов. Костенко вскочил, прислушался. Гул нарастал, шёл с запада. Чужой звук, чужой ритм моторов. Не наши.

– Подъём! – крикнул он. – Все к машинам!

Пилоты вскакивали, лезли в кабины. Из соседних капониров доносились голоса, звуки запускаемых моторов. Костенко смотрел на запад, туда, где был их основной аэродром. Тридцать километров отсюда. Гул шёл оттуда. И вдруг небо на западе вспыхнуло. Оранжевое зарево, потом ещё одно, потом гул взрывов – далёкий, глухой, но ясно различимый. Бомбят. Бомбят аэродром.

– Суки, – выдохнул кто-то рядом.

Костенко не ответил. Смотрел на зарево, считал вспышки. Одна, две, пять, десять. Много. Сильный налёт. А они здесь. В капонирах, под сетками, невидимые сверху. Живые. Ларионов подбежал, лицо серое в предрассветных сумерках.

– Всем ждать команды! Моторы не запускать, в воздух не подниматься!

– Почему? – крикнул кто-то.

– Потому что они ищут аэродромы. Если взлетим сейчас, засекут площадку. Ждём!

Они ждали. Гул бомбардировщиков прошёл над ними дважды. Высоко, строем, не снижаясь. Искали, но не нашли. Костры погасили ещё до рассвета, машины под сетками, людей не видно. Площадка «Берёза» оставалась невидимой.

Зарево на западе разгоралось. Взрывы шли один за другим. Горело что-то большое – топливный склад, наверное. Костенко представил себе третью эскадрилью, тех, кто остался. Успели ли рассредоточиться? Подняли ли машины в воздух? Или сейчас горят вместе с самолётами?

В четыре двадцать солнце показалось над горизонтом. Красное, неправдоподобно красное. Цвет крови. В четыре тридцать пришла команда по радио. Голос незнакомый, но позывной верный.

– «Берёза», «Берёза», это «Сокол». Приём.

Ларионов схватил трубку.

– «Берёза» на связи.

– Ваш аэродром атакован. Потери уточняются. Приказ: готовность один. По команде – взлёт на перехват.

– Понял. Готовность один.

Ларионов повернулся к пилотам.

– Всем в машины. Ждём сигнала.

Костенко залез в кабину. Руки нашли привычные рычаги, тело само приняло нужную позу. Сколько раз он сидел вот так, готовый к вылету? Сотни. Но сегодня иначе. Сегодня по-настоящему. Петров в соседнем капонире поднял руку – жест «я готов». Костенко кивнул в ответ. Михайлов и Громов тоже на местах.

Они ждали. В пять утра снова послышался гул. Но теперь не бомбардировщики. Другой звук, выше, тоньше. Истребители.

И ещё один звук – родной, знакомый. М-62, моторы И-16. Наши. Костенко выглянул из кабины. На юге, низко над деревьями, шла четвёрка «ишачков». Дымный след за одним, но держится. Значит, дрались.

Радио ожило.

– «Берёза», взлёт! Перехват, квадрат шестнадцать, бомбардировщики!

Ларионов ответил короткое «принял». Красная ракета ушла в небо.

Костенко запустил мотор. Рёв наполнил кабину, вибрация прошла по телу. Машина ожила, задрожала, готовая рвануться вперёд. Выкатился из капонира, вырулил на полосу. Ларионов уже разбегался, отрывался от земли. Костенко дал газ, машина побежала, подпрыгивая на кочках. Отрыв, земля ушла вниз, небо распахнулось. Он набирал высоту, занимал место в строю. Четыре машины его звена, слева – звено Ларионова, справа – третье. Двенадцать «ишачков» против того, что их ждёт.

Квадрат шестнадцать – это юго-запад, ближе к границе. Костенко лёг на курс, проверил оружие. Четыре ШКАСа, по семьсот патронов на ствол. Хватит. Он увидел их через десять минут. Строй бомбардировщиков шёл с запада, ровный, плотный. «Хейнкели», понял Костенко по силуэтам. Двухмоторные, с застеклёнными носами. Штук двадцать, может больше. И ниже, по бокам – «мессершмитты». Истребители прикрытия.

– Атакуем бомбардировщики, – голос Ларионова в наушниках. – Звенья – по секторам. Костенко правый фланг. Выполнять!

Костенко качнул крыльями – сигнал своему звену. Пошёл в разворот, набирая высоту. Атака сверху, из солнца. Так учили. Так правильно.

«Мессершмитты» заметили их, начали отворачивать. Но поздно. Костенко уже падал на строй, солнце за спиной слепило стрелков. Выбрал цель – крайний бомбардировщик, чуть отставший от строя. Прицел, упреждение, палец на гашетке. Очередь. ШКАСы затрясли машину, трассеры ушли к цели. Попадание – левый мотор «хейнкеля» задымил, из крыла полетели куски обшивки. Ещё очередь. Бомбардировщик накренился, начал падать, разворачиваясь. Костенко проскочил мимо, ушёл вниз, оглянулся. Петров шёл за ним, тоже стрелял, куда попал – не видно. Михайлов атаковал другой бомбардировщик, промазал, пошёл на второй заход.

«Мессер» свалился на него сверху. Костенко увидел боковым зрением – серый силуэт, кресты на крыльях, вспышки из пушек. Рванул ручку, бросил машину в сторону. Очередь прошла рядом, он почувствовал удары по фюзеляжу – один, два. Попали.

Но машина слушалась. Мотор работал, рули отвечали. Живой. Он крутнулся, пытаясь сбросить «мессера» с хвоста. Тот не отставал – быстрее, манёвреннее на вертикали. Костенко ушёл вниз, прижался к земле. Здесь «ишачок» сильнее – горизонтальный манёвр, малая высота, немец не успеет.

«Мессер» попытался достать его в развороте, промазал, проскочил мимо. Костенко довернул, поймал в прицел, дал очередь. Попал – дым из мотора, лётчик отвалил, потянул на запад. Подбит, но не сбит. Костенко огляделся. Бой рассыпался по небу, каждый дрался сам за себя. Бомбардировщики потеряли строй, некоторые горели, падали, остальные поворачивали назад. Сбросили бомбы или нет – он не видел.

Он увидел Петрова. Тот крутился с двумя «мессерами», уворачивался, но было ясно – долго не продержится. Костенко дал газ, пошёл на помощь. Первого «мессера» он снял сзади, тот даже не заметил. Очередь в упор, сто метров, мотор, кабина. Немец вспыхнул, посыпался вниз.

Второй отвернул, ушёл. Петров качнул крыльями – благодарность.

– Домой! – голос Ларионова. – Всем домой!

Костенко посмотрел на приборы. Топлива на двадцать минут, патронов половина. Хватит вернуться. Они собрались в строй – не все. Он насчитал девять машин. Три не вернутся. Кто? Пока не понять, все похожи. Площадка «Берёза» появилась через пятнадцать минут. Целая, невредимая. Костры на месте, капониры на месте. Дом. Он сел третьим, зарулил в капонир, выключил мотор. Тишина. Вылез из кабины, ноги не держали. Сел на крыло, закурил. Руки дрожали, спичка плясала. Савельев подбежал, начал осматривать машину.

– Две дырки в фюзеляже. Ничего серьёзного. Залатаем.

Костенко кивнул. Смотрел, как садятся остальные. Петров, Михайлов. Громов последним, с дымящим мотором, но сел. Ларионов прошёл мимо, лицо чёрное от копоти.

– Два подтверждённых, три вероятных. Потери – трое. Орлов, Синицын, Фёдоров.

Орлов из третьего звена, молодой, женился в мае. Синицын старожил полка, летал ещё в Испании. Фёдоров тихий, незаметный, никто толком его не знал. Костенко затянулся, выпустил дым.

– Когда снова?

Ларионов посмотрел на часы.

– Через час. Может, раньше. Они вернутся.

Вернутся. Конечно, вернутся. Это только начало. Первый день. Первый бой. Сколько ещё будет таких дней? Он докурил, бросил окурок. Встал, пошёл к своей машине. Савельев уже заклеивал пробоины, оружейники набивали ленты.

Глава 33
Граница

Первый снаряд упал в четыре часа. Демьянов не спал сидел в землянке, смотрел на карту при свете керосинки. Услышал свист, далёкий, тонкий, нарастающий. Успел подумать: вот оно. Потом удар, грохот, земля дрогнула. Керосинка подпрыгнула, опрокинулась, он едва успел подхватить, пока не загорелось.

Второй снаряд. Третий. Четвёртый. Серия, одна за другой, земля ходила ходуном. Сыпалась труха с потолка, брёвна скрипели. Он считал разрывы, прикидывал – бьют по пристрелянным квадратам. Штаб, позиции первой роты, склады. Знают, куда класть. Готовились, суки. Месяцами готовились.

Он выскочил наружу. Воздух пах порохом и свежей землёй. Небо на востоке серело, звёзды гасли одна за другой. На западе, за рекой вспышки. Десятки вспышек, сотни. Вся линия горизонта мигала, будто зарницы, только это были не зарницы. Артиллерия. Тяжёлая, лёгкая, миномёты – всё вместе, сплошной гул.

– Связь! – крикнул он. – Петренко, связь!

Связист выбежал из соседней землянки, на ходу разматывая провод, спотыкаясь. Лицо белое, руки трясутся. Первый бой. У всех первый бой.

– Линия к первой роте цела, товарищ майор! Ко второй – проверяю!

Демьянов схватил трубку, крутанул ручку.

– Сидорчук! Доложить обстановку!

Треск, помехи, потом голос – глухой, далёкий, но узнаваемый.

– Накрывают, товарищ майор! Бьют по площадям, пока без корректировки! Окопы держат, потерь нет!

– Люди в укрытиях?

– Все в щелях и блиндажах! Как учили!

– Держись! Артподготовка минут двадцать-тридцать, потом пойдёт пехота! Как стихнет всем на позиции!

– Понял!

Он бросил трубку, побежал на холм, к наблюдательному посту. Снаряды свистели над головой, рвались позади, впереди, слева. Один упал совсем рядом – метрах в тридцати. Демьянов упал, вжался в землю. Осколки прошли выше, со злым воем ушли в сторону. Встал, побежал дальше.

Лукьянов уже был на посту, лежал в ячейке с биноклем. Рядом карабин, новый, тот самый. Поза спокойная, только пальцы на бинокле белые от напряжения.

– Что видишь?

– Переправа, товарищ майор. У брода. Лодки спускают, штук двадцать уже на воде. И понтоны тащат, за кустами видно.

Демьянов взял бинокль. Приник к окулярам, навёл резкость.

Река в предрассветных сумерках блестела тускло, свинцово. На том берегу суета, муравейник. Фигурки бегали, таскали что-то к воде. Лодки надувные, резиновые, видел такие на картинках. В каждой по шесть-восемь человек, гребут коротко, быстро. Первая волна уже на середине реки.

– Сколько до них?

– Метров семьсот. Через десять минут будут у берега.

– Когда подойдут на четыреста доложишь. И смотри за флангами, могут обходить.

Он спустился к позициям первой роты. Бежал по траншее, пригибаясь – снаряды продолжали падать, земля дрожала. Дважды падал, когда рвалось совсем рядом. Поднимался, бежал дальше.

Окопы полного профиля, глубокие, в рост человека. Рыли с февраля, долбили мёрзлую землю, матерились, но рыли. Теперь эти окопы спасали жизни.

Сидорчук встретил его у командирского блиндажа.

– Двое раненых, товарищ майор. Лёгкие, осколками зацепило. Убитых нет.

– Повезло.

– Пока да. – Сидорчук кивнул на запад. – Смотрите.

Демьянов обернулся.

Артиллерийский огонь начал смещаться. Разрывы уходили вглубь, к второй линии, к тылам. Первую полосу оставляли в покое.

– Сейчас пойдут, – сказал он. – Всех на позиции. Гранатомётчиков – в первую линию, но пока не стрелять.

– Есть.

Сидорчук побежал по траншее, крича команды. Люди выбирались из щелей, занимали места у бойниц. Винтовки, пулемёты, гранаты под рукой. Лица серые от пыли и недосыпа, но глаза живые, внимательные.

Демьянов нашёл Сорокина. Тот уже лежал в ячейке, карабин у плеча, прицел направлен на реку.

– Готов?

– Так точно. – Сорокин не повернулся, не отвёл глаз от реки. – Патронов двести, магазины снаряжены. Запасные в подсумке.

– Бей по офицерам. Тех, кто командует, кто показывает. Понял?

– Понял.

Рядом, в соседней ячейке – Васильев. Лицо бледное, но руки держат карабин правильно, как учили.

– Васильев, ты как?

Парень повернулся. Глаза широкие, но не панические. Страх есть, но под контролем.

– Нормально, товарищ майор. Справлюсь.

– Справишься. Бей, как на учениях. Цель, прицел, выстрел. Не думай, что это люди. Думай, что это мишени. Понял?

– Понял.

Демьянов пошёл дальше по траншее. Проверял позиции, смотрел на людей. Пулемётные гнёзда – «максимы» готовы, ленты заправлены, расчёты на местах. Петренко, охотник из-под Полтавы, лежал за вторым «максимом», проверял прицел.

– Петренко, когда пойдут бей по лодкам. Переворачивай их на воде, пока не доплыли.

– Понял, товарищ майор. Дальность?

– Четыреста – открываешь огонь. Раньше не надо, патроны экономим.

– Есть.

С наблюдательного поста крикнул Лукьянов:

– Четыреста метров! Первая волна на четырёхстах!

Демьянов поднял бинокль. Лодки были уже близко, различались отдельные фигуры. Серо-зелёные мундиры, каски, винтовки. Гребли быстро, слаженно. Десантные лодки, по восемь человек в каждой. Двадцать лодок – сто шестьдесят человек в первой волне. За ними – ещё, и ещё. Много.

Триста пятьдесят метров… Триста…

– Огонь!

Окопы взорвались грохотом. Два «максима» ударили одновременно, длинными очередями, поливая реку. Трассеры уходили к лодкам, белые и зелёные, красивые, смертельные. Винтовки затрещали вразнобой, потом слились в сплошной треск.

Первая лодка перевернулась. Демьянов видел в бинокль, как пули рвут резину, как люди падают в воду, барахтаются, тонут. Каски уходят под воду, руки машут, потом исчезают. Вторая лодка, третья. Петренко работал как машина – короткие очереди, точные, экономные. Каждая очередь – лодка.

Но остальные шли. Немцы гребли ещё быстрее, пригибались, некоторые прыгали за борт и плыли сами. Двести пятьдесят метров до берега. Двести.

Карабины заговорили. Сорокин бил размеренно, как на учениях. Выстрел – пауза – выстрел. Демьянов видел, как падали люди в лодках. Один, второй, третий. Сорокин не промахивался. Рядом стрелял Лукьянов – тоже попадал, не так чисто, но попадал. Васильев стрелял чаще, нервнее, но тоже попадал. Карабин прощал ошибки – двадцать патронов в магазине, можно поправить.

Сто пятьдесят метров. Лодки начали выбрасываться на берег. Немцы прыгали в воду, по пояс, по грудь, бежали к берегу, падали, вставали, снова бежали. Некоторые не вставали.

– Гранаты! – крикнул Сидорчук. – По берегу, гранаты!

Полетели гранаты. РГД-33, с длинными ручками, крутились в воздухе, падали среди выбегающих на берег. Взрывы, крики, песок и вода взлетали вверх. Тела падали, оставались лежать.

Но немцы продолжали идти. Залегли за бугром у кромки воды, начали окапываться. Лопатки мелькали, песок летел. Через минуту уже ямки, через две окопчики по грудь. Быстро работают. Учились.

– Миномёты! – крикнул Демьянов. – Чиж, накрой берег!

Лейтенант Чиж, двадцать три года, командир миномётного расчёта. Два миномёта, сто двадцать мин. Всё, что было.

Мины полетели с воем, глухо хлопая при выстреле. Разрывы на берегу, среди окапывающихся. Песок, дым, крики. Немцы прижались к земле, перестали рыть. Хорошо.

Но с того берега ударили их миномёты. Мины начали падать на позиции, в окопы, вокруг окопов. Один разрыв – совсем рядом с ячейкой Сорокина. Того засыпало землёй, он выбрался, отплёвываясь, схватил карабин, снова начал стрелять.

– Потери! – крикнул Демьянов.

– Двое убитых, четверо раненых! – отозвался Сидорчук. – Ракитин и Фомин! Прямое попадание!

Первая волна захлебнулась. Немцы на берегу лежали, не поднимаясь. Убитые, раненые, просто прижатые огнём. Лодки на воде – половина перевёрнута, половина пуста. Тела в реке, много тел.

Но вторая волна уже шла. Больше лодок, больше людей. И справа, у дальнего брода тоже движение.

– Обходят! – крикнул Лукьянов с поста. – Справа, в полукилометре! Два взвода, не меньше!

Демьянов выругался. Если пройдут, то ударят во фланг, потом в тыл.

– Сидорчук! Взвод – на правый фланг! Один «максим» с ними! Закрыть дыру, любой ценой!

– Есть!

Побежали по траншее, потом по ходу сообщения, потом по открытому полю. Демьянов видел, как они бегут, пригибаясь, падают, когда мина рвётся рядом, встают, бегут дальше. Добежали. Залегли на опушке, начали окапываться.

Вторая волна накатила на берег через пятнадцать минут после первой. Больше людей, больше огня. Немцы прикрывались дымами – шашки бросали прямо в воду, белый дым стелился над рекой, мешал целиться.

Пулемёты били в дым, наугад, по памяти. Карабины тоже. Иногда попадали – крики, стоны доносились из белой пелены. Иногда нет.

Дым начал рассеиваться. Немцы были уже на берегу, много, сто человек, больше. Залегли, окапывались, некоторые ползли вперёд. Пятьдесят метров до первой траншеи.

– Гранаты! Все гранаты!

Немцы откатились, залегли за бугром. Но не отступили. Ждали.

– Чего ждут? – спросил Сидорчук.

Демьянов знал чего. Посмотрел на запад.

– Танков.

Первые танки появились в шесть.

Демьянов услышал их раньше, чем увидел. Низкий рёв дизелей, лязг гусениц. Звук, который ни с чем не спутаешь.

Понтоны навели быстро, пока пехота держала плацдарм. Три понтона, рядом, борт к борту. Мост через реку, способный выдержать тридцать тонн.

Первый танк выполз на понтон медленно, осторожно. Понтоны просели, вода захлестнула настил, но выдержали. Танк переехал, выбрался на берег, отошёл, освобождая место. За ним – второй, третий.

Демьянов смотрел в бинокль. «Тройки» – Pz.III, средние танки, рабочие лошадки вермахта. Короткоствольная пушка 50 мм, броня лоб 50, борт 30. Знал наизусть, учил по картинкам. Теперь видел вживую.

Пять танков. Десять. Пятнадцать. Выстраивались в линию за пехотой, ждали.

– Гранатомётчики, – сказал он Сидорчуку. – Все в первую линию. Позиции – вот здесь, здесь и здесь. – Он ткнул в карту. – Сектора обстрела перекрёстные. Один танк должны видеть минимум двое.

– Когда стрелять?

– Когда покажут борт. Или когда подойдут на тридцать метров. Раньше нельзя, промажут.

– А если пойдут в лоб?

– На пятидесяти попробуем. На тридцати пробьём точно. Но лучше в борт.

Сидорчук побежал расставлять людей. Демьянов нашёл Сорокина.

– Слушай внимательно. Танки пойдут с пехотой. Твоя задача командиры танков. Они высовываются из люков, смотрят по сторонам. Видишь голову над башней бей. Ослепишь танк гранатомётчик его добьёт.

– Понял. А если люк закроют?

– Тогда бей по смотровым щелям. Не пробьёшь, но ослепишь. Танк без глаз отличная мишень.

Сорокин кивнул. Проверил карабин, прицел, магазин. Готов.

Танки двинулись в шесть пятнадцать. Пехота поднялась, пошла за бронёй. Автоматчики – Демьянов видел короткие стволы MP-40, – впереди, стрелки с винтовками – за танками, в мёртвой зоне. Грамотно идут, прикрывают друг друга.