Текст книги "Роковой год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 24
Об атоме замолвите слово

20 мая 1941 года. Кремль.

Берия:

– Источник надёжный, проверен трижды. Немцы начали переводить полевые госпитали к границе. Восемь единиц за последние четыре дня.

Сталин смотрел на него.

– Что это значит по срокам?

– Полевой госпиталь разворачивают за двое-трое суток до начала операции. Не раньше – иначе персонал стоит без дела. Восемь госпиталей четыре дня назад. – Берия закрыл папку. – Это может означать что угодно. Учения, переброска, ротация. Но если это не учения, то срок становится короче.

– Насколько короче?

– Июнь. Начало июня. Может раньше.

Берия встал, взял папку.

– Там ещё одно. По аэродромам. Немецкий самолёт-разведчик над Брестом в воскресенье. Высота три тысячи, прошёл дважды – туда и обратно. Фотографировал.

– Жуков знает?

– Жукову передали вчера.

– Хорошо. Идите.

Берия вышел.

Полевые госпитали у границы. Разведчик над Брестом дважды за один день. Каждое из этих наблюдений по отдельности ничего не доказывает. Вместе они складывались в картину, которую он и так знал. Тридцать три дня.

В десять пришёл Курчатов.

С портфелем. Большим, кожаным, с металлическими застёжками. Сел, портфель поставил рядом с собой. Восемь месяцев с последней встречи. Курчатов выглядел примерно так же – крепкий, тёмная бородка, которую он отпустил ещё осенью, спокойные глаза. Немного больше усталости, может быть. Работа с ураном это не та работа, на которой отдыхаешь.

– Докладывайте, Игорь Васильевич.

Курчатов открыл портфель, достал папку.

– Метод выбран. Газовая диффузия. – Он положил папку на стол, но не открывал. – Долго, дорого, требует огромного производства. Но надёжнее центрифуг, которые мы ещё не умеем делать в нужном качестве, и дешевле электромагнитного разделения в пересчёте на грамм продукта.

– Обоснование в папке?

– Да. Двадцать три страницы с расчётами, если захотите читать. Суть на первых двух.

Сталин взял папку, открыл. Пробежал первую страницу, вторую. Курчатов ждал. Первая страница была про физику. Принцип газовой диффузии – молекулы лёгкого изотопа проходят через пористую мембрану чуть быстрее тяжёлых, разделение накапливается от каскада к каскаду. Тысячи ступеней, огромные здания, километры трубопроводов. На второй странице – сравнительная таблица трёх методов: сроки, стоимость, технологическая готовность. Газовая диффузия была не лучшей по всем параметрам, но единственной, где советская промышленность могла сделать необходимое оборудование сама, без покупки на Западе. Тем более, что закупать скоро будет не у кого.

– Продолжайте.

– Лаборатория работает с января. Подмосковье, закрытая территория. Двадцать семь человек сейчас, нужно сорок пять. Восемь из тех, кого я просил, до сих пор не переведены – они в университетах, кафедры не отпускают.

– Поскрёбышев, – сказал Сталин, не повышая голоса.

Поскрёбышев появился в дверях.

– Список от Курчатова. Восемь человек. К пятнице должны быть переведены.

– Есть.

Курчатов:

– С оборудованием дела обстояли по-разному. Вакуумные насосы получили, работают. А вот мембраны для диффузионных каскадов, здесь сложнее. Нужна пористая никелевая мембрана с порами в доли микрона. Таких в стране нет. Делают сами, экспериментально. Три варианта в работе, ни один пока не даёт нужной равномерности.

– Что значит равномерность? – спросил Сталин.

– Поры должны быть одного размера по всей поверхности мембраны. Если разброс больше десяти процентов разделение неэффективное, нужно больше ступеней каскада, растут размеры, растёт стоимость. Сейчас разброс тридцать-сорок процентов. Ищем технологию, которая даст стабильный результат. – Курчатов помолчал. – Это узкое место. Всё остальное можно ускорить средствами и людьми. Мембрану – нет. Там нужно найти правильный технологический процесс, а это не ускоряется. По срокам: если один из трёх вариантов выйдет ещё полгода до рабочего прототипа каскада. Если нет – год на поиск нового метода, потом полгода на каскад.

Сталин отложил папку.

В той истории советская атомная бомба появилась в сорок девятом. Восемь лет после начала войны. В этой, с форой в полтора года и с Курчатовым на свободе, а не в шарашке, можно было рассчитывать на сорок пятый – сорок шестой. Войну с Японией, послевоенный мир, паритет с американцами. Не раньше. Сейчас шёл май сорок первого. До конца войны четыре года минимум. Курчатов работал для того мира, который будет после.

– Игорь Васильевич. Вы понимаете, что может начаться война?

Курчатов посмотрел на него ровно.

– Понимаю.

– И что в случае войны приоритеты сместятся. Ресурсы пойдут на другое.

– Понимаю и это. – Он не отвёл взгляд. – Именно поэтому я хотел доложить сейчас, пока есть время. Нам нужно принять несколько решений, которые нельзя откладывать.

– Какие решения?

Курчатов открыл портфель снова, достал второй лист. Один лист, не папку.

– Первое. Лабораторию нужно эвакуировать за Урал до начала возможных бомбардировок. Не всю – основное оборудование и ключевых людей. Это три состава.

– Когда?

– В мае – июне. Оборудование тяжёлое, некоторые позиции единственный экземпляр в стране.

– Что-то ещё?

– Остальные можно решить в рабочем порядке. – Курчатов чуть пожал плечами. – Я не хотел тратить ваше время на то, что можно решить без вас.

Сталин помолчал. Встал, подошёл к окну.

– Игорь Васильевич. Скажите честно. Когда у нас будет бомба?

Долгая пауза.

– Если не потеряем темп – сорок пятый. Может, сорок шестой. Если война начнётся и ресурсы уйдут – сорок восьмой, сорок девятый. – Курчатов смотрел на него.

– Понятно.

– Но. – Он чуть помедлил. – Факт что мы работаем уже важен.

Глава 25
Штаб ОКХ

28 мая 1941 года. Берлин, штаб ОКХ.

Дома думалось хуже. Дома были стены, тишина и время. Здесь – карты, донесения, офицеры за соседними столами, телефоны. Здесь можно было не думать о том, о чём не следовало думать. Поэтому Гальдер работал допоздна.

Сводка лежала на столе. Итоги дня по развёртыванию. Группа армий «Север» – сосредоточение завершено на девяносто четыре процента. Группа армий «Центр» – девяносто восемь. Группа армий «Юг» – восемьдесят девять, задержались с переброской двух румынских дивизий, но к двадцать второму будут на месте.

Всё шло по графику. Карандашом он отметил несколько позиций, проверил, отклонений почти не было. Машина работала. Сто восемнадцать дивизий вдоль границы, с союзниками – Финляндией, Румынией, Венгрией – больше ста восьмидесяти. Три тысячи семьсот танков, две с половиной тысячи самолётов. За каждой цифрой колонны на дорогах, эшелоны, полевые кухни, тысячи тонн горючего в железнодорожных цистернах на запасных путях вдоль всей линии от Балтики до Чёрного моря. Через двадцать пять дней всё это придёт в движение.

Гальдер откинулся на спинку кресла.

Польша восемнадцать дней. Франция тридцать пять. Блестящие кампании, идеальное взаимодействие, правильные решения в правильное время. Он сам разрабатывал планы, сам отслеживал исполнение. Знал каждую деталь.

Россия была другой. Другая карта, где была нанесена глубина территории. От западной границы до Москвы тысяча километров. До Урала ещё две тысячи. За Уралом ещё. Польша умещалась в этом пространстве раз двадцать. Франция раз пятнадцать.

Фюрер говорил: три-четыре месяца. Разгромить основные силы западнее Двины и Днепра, взять Москву до зимы. Армия рассыплется, режим рухнет. Гальдер не стал добавлять своих комментариев.

Разведка давала противоречивые данные по советской военной промышленности. Одни говорили – слабая, дезорганизованная, не оправилась от чисток командного состава. Другие, что заводы за Уралом работают на полную мощность, что танков производится больше чем предполагалось, что новые машины, о котором начали поступать сведения из Коврова и Харькова, лучше старых. Возможно, лучше немецких. И главное: в Польше и во Франции противник воевал на том что было. Русские стали бы воевать на том что сделают в процессе.

Это последнее разведка докладывала осторожно, с оговорками. Технический отдел рассмотрел и написал заключение: при нынешнем уровне советской промышленности массовое производство нового танка невозможно в обозримые сроки. Гальдер принял это к сведению. Поставил галочку. Пошёл дальше.

Иногда он думал об этом заключении. Наполеон дошёл до Москвы. Мысль пришла сама, как приходила уже не раз. Все думали про Наполеона, и все говорили себе: у нас другая армия, другая техника, другие коммуникации. Это правда. Но Россия та же. И зима та же.

Гальдер отложил карандаш. Встал, подошёл к окну. Берлин в конце мая был красивым городом это трудно было отрицать. Широкие улицы, липы в цвету, люди на вечерних прогулках. Страна, которая почти два года воевала и пока выигрывала, жила нормально. Карточки на некоторые продукты, затемнение по ночам, но театры работали, кафе были полны.

Если Россия не сложится за лето, то осенью станет хуже. Зимой ещё хуже. Два фронта, растянутые коммуникации, английская блокада с запада. В дневнике он этого не писал. Просто держал в голове. Вернулся к столу, открыл дневник. Писал кратко, без эмоций.

«28 мая. Сосредоточение идёт по плану. Группа „Юг“ – небольшое отставание, исправимо. Вопрос тылового обеспечения на глубину свыше пятисот километров остаётся открытым. Интендантство обещает решить – посмотрим.»

Закрыл дневник. Вопрос тылового обеспечения не был открытым в том смысле что его можно решить. Он был открытым в том смысле что никто не хотел его закрывать. Если кампания займёт три-четыре месяца – тыл не нужен, всё решится до того. Если займёт больше – тыла всё равно нет. Чужая проблема, чужого будущего.

Вошёл адъютант.

– Господин генерал-полковник. Из группы армий «Центр». Разведка сообщает о движении советских войск ночными маршами в приграничной полосе. Восемь-десять дивизий предположительно.

Гальдер взял донесение, прочитал. Ночные марши, скрытное передвижение, документально оформлено как учения.

– Выводы разведки?

– Два варианта. Первый – плановые учения, стандартная практика. Второй – переброска резервов к границе в ожидании удара.

– Что предпочитает разведка?

– Склоняются к первому варианту. Масштаб переброски невелик, действия не носят характера немедленной угрозы.

Гальдер отдал донесение обратно.

– Хорошо. Держите в наблюдении.

Адъютант вышел. Ночные марши, скрытное передвижение, документально – учения. Восемь-десять дивизий.

Если русские ждут удара, то они что-то знают или о чём-то догадываются. Это было бы тревожно, если бы что-то можно было изменить. Но изменить ничего было нельзя. Двадцать второго июня в четыре часа пятнадцать минут по берлинскому времени артиллерия откроет огонь по всей линии от Балтики до Чёрного моря. Решено, подписано, отдано на исполнение. Восемь советских дивизий, переброшенных ночными маршами, – хорошая позиция для обороны. Но против ста восьмидесяти с двух сторон, при господстве в воздухе, при скорости танковых клиньев – восемь дивизий это восемь дивизий.

Карту он взял снова. Брест, Минск, Смоленск, Москва. Линия на восток, прямая и ясная. Пять месяцев, может четыре. Фюрер говорил три-четыре.

За окном погасли последние фонари, в Берлине режим затемнения начинался в одиннадцать. Стало темнее. Гальдер включил лампу на столе, и её жёлтый круг лёг на карту.

Час он сидел над ней. Смотрел на расстояния, на реки – Буг, Припять, Днепр, Десна, Ока. На каждой будут бои. На каждой будут потери. Вопрос в том сколько.

В половине первого закрыл карту, сложил бумаги, встал. Надел китель. В приёмной спал адъютант – молодой, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, хорошая выправка. Через месяц окажется на Востоке, это было почти наверняка, штаб перемещается вслед за войсками.

В коридоре пусто, только часовой у входа. Машина ждала у крыльца. Гальдер сел на заднее сиденье, закрыл глаза. Машина тронулась. За стеклом проплывал ночной Берлин – затемнённый, тихий.

Глава 26
Вновь Королев

Королёв позвонил вчера вечером. Голос спокойный, деловой – не тот взволнованный мальчишеский тон, что был в ноябре, когда он показывал первый корявый образец. Полгода серийной работы изменили его.

– Готово, товарищ Сталин. Вся партия. Можете посмотреть, когда удобно.

Машина свернула с шоссе, проехала КПП. Дежурный козырнул, шлагбаум поднялся. Впереди открылось поле, плоское, с редким кустарником, с лужами от вчерашнего дождя. Ангар стоял на краю, приземистый, с облупившейся штукатуркой. Рядом два барака и покосившийся сарай.

Королёв ждал у входа. Без шапки, в распахнутом пальто – май всё-таки, не ноябрь. Но лицо осунувшееся, скулы обострились. Полгода он жил этим проектом. Не только этим – ещё ракета, ещё двигатели, ещё споры с Глушко. Но труба забирала своё.

– Товарищ Сталин. – Он шагнул навстречу, пожал руку. – Всё внутри.

– Показывай.

В ангаре было прохладно, сквозняк тянул из щелей в воротах. На длинном столе, застеленном брезентом, лежали они – ровными рядами, одинаковые, стандартные. Не три корявых опытных образца, а настоящая серия. Восемьдесят штук.

Сталин подошёл, взял одну. Труба простая, железная, с раструбом на конце. Но сварные швы ровные, зачищенные. Рукоятка деревянная, отшлифованная, удобно ложится в ладонь. Прицел – две планки, грубоватые, но точные. Граната отдельно, в ящике рядом, тупоносая, с медным конусом внутри.

Разница с ноябрём била в глаза. Тогда это была самоделка, собранная на коленке, с проволокой вместо креплений и гвоздями вместо прицела. Сейчас готовое изделие. Не идеальное, не парадное, но серийное. Такое можно дать солдату, и он не порежется о заусенцы.

– Вес? – спросил он, не оборачиваясь.

– Три кило двести. – Королёв подошёл ближе. – Граната – кило восемьсот. Всего пять.

– Пять килограммов. Солдат унесёт четыре выстрела и не сдохнет к концу марша.

– Так точно.

Сталин положил трубу обратно, окинул взглядом ряды.

– Расскажи, как шло. С ноября.

Королёв потёр переносицу.

– Труба – это оказалось просто. Сталь, сварка, раструб. Отдали на завод в Туле, за месяц освоили. Проблема была в гранате.

– Что именно?

– Кумулятивная воронка. – Он взял гранату из ящика, показал. – Медный конус. Угол строго шестьдесят градусов, допуск – полградуса. Если больше или меньше то струя расходится, не пробивает как надо.

– И?

– Литьё не давало точности. Мы пробовали три завода – везде разброс. Из десяти гранат работали шесть. Пришлось переходить на штамповку. Глушко помог, у него опыт с двигателями, там тоже нужны точные формы. Сделали штамп, прогнали медный лист и пошло. Теперь брак одна из десяти, и то по другим причинам.

Сталин кивнул. Девять из десяти это хорошо.

– Покажи в деле.

Стрельбище было за ангаром. Там уже ждали – трое в гимнастёрках, молодые, лет по двадцать. И мишень: старый БТ-5, тот же, что в ноябре, только дыр в бортах прибавилось.

– Дистанция? – спросил Сталин.

– Пятьдесят метров. На семидесяти тоже работает, но точность падает. Ближе сорока опасно, осколки.

– Кто стреляет?

– Красноармеец Нечаев. Учился три дня.

Сталин посмотрел на Нечаева – невысокий, плотный, лицо простое, крестьянское. Из Рязани, наверное, или из Тамбова. Такие составляли основу армии.

– Три дня достаточно?

– Для этого оружия да. Прицелился, нажал, попал. Отдачи почти нет, газы уходят назад, через раструб.

Нечаев взял трубу, зарядил гранату. Движения уверенные, отработанные. Встал на колено, положил на плечо. Прицелился. Выстрел. Хлопок громкий, но короткий, не то что грохот в ноябре, когда Королёв стрелял сам из сырого прототипа. Пламя из раструба, граната ушла к цели. Удар, вспышка, дым.

Когда дым рассеялся, в борту БТ зияла дыра. Ровная, с кулак размером, края оплавленные. Сталин подошёл, заглянул внутрь. Струя прошла насквозь – на противоположной стенке выходное отверстие.

– Сорок миллиметров брони, – сказал Королёв. – Пробито с запасом. Испытывали на листах до шестидесяти берёт. На восьмидесяти уже нет.

Восемьдесят миллиметров. Немецкие средние танки имели лобовую броню от тридцати до пятидесяти. Борта ещё тоньше.

– А тяжёлые? Если у них броня под сто?

– Не пробьём. Но можно увеличить калибр или заряд. Три-четыре месяца на доработку.

– Начинайте параллельно с серией.

– Понял.

Сталин отошёл от танка, посмотрел на Нечаева.

– Как тебе оружие, красноармеец?

Нечаев вытянулся.

– Хорошее, товарищ Сталин. Простое. Навёл, нажал и танку конец.

– А если в бою? Танк едет, стреляет, пехота вокруг?

Нечаев задумался. Не сразу ответил.

– Страшно будет. Танк большой, громкий. Но если подпустить на пятьдесят метров и попасть в борт… Справлюсь.

– Справишься?

– Да.

Сталин кивнул.

– Сколько таких, как он, можно обучить за месяц?

– Двести человек, – ответил Королёв. – Если дадут инструкторов и полигон.

– Двести мало. Нужна тысяча к осени.

– Тысяча бойцов, тысяча труб, четыре тысячи гранат минимум…

– Это ваша задача. Что нужно от меня скажите сейчас.

Они вернулись в ангар. Королёв разложил на столе бумаги.

– Трубы – Тула. Пятьсот в месяц уже дают, тысячу если добавить рабочих.

– Добавим.

– Гранаты сложнее. Штамповка медных конусов требует прессов на сто тонн. Таких в стране семнадцать, свободных ни одного.

– Решение?

– Забираем три с гражданских производств, заказываем пять в Америке на осень. И ищем, где обойтись меньшими прессами с доработкой технологии.

Сталин слушал, запоминал. Прессы, медь, гексоген, взрыватели – каждая мелочь важна.

– Ещё взрывчатка, – продолжал Королёв. – Нужен гексоген, тротил слабее. Можно снять с авиабомб, заменить там на аммонал.

– Подготовьте записку, подпишу.

К концу разговора Сталин понимал: то, что лежит на столе, – образцы. Чтобы они стали оружием, нужны тысячи, десятки тысяч. Нужны заводы, склады, инструкторы.

И время, которого не было.

– Куда отправляете первую партию? – спросил он.

– Думал на полигон, для войсковых испытаний.

– Нет. В пограничные части. Туда же, куда карабины Симонова.

Королёв посмотрел на него долгим взглядом.

– Западный округ?

– Да. Батальон Демьянова на Буге двадцать штук. Ещё по двадцать в три других подразделения. Пусть солдаты попробуют в реальных условиях.

– Там граница. И за ней немцы.

– Я знаю.

Сталин подошёл к столу, взял трубу.

– Когда я давал вам это задание, я говорил: пехоте нужно оружие против танков. Простое, дешёвое, для обычного солдата. Вы сделали.

– Спасибо, товарищ Сталин.

– Не благодарите. Это начало. Мне нужны тысячи к осени. Чтобы каждый взвод имел такую трубу. Чтобы немецкие танкисты боялись подъехать к окопу ближе ста метров.

– Сделаем.

– Сделаете. Потому что другого выхода нет.

Он пошёл к выходу, остановился у двери.

– Ракета как?

Королёв переключился без паузы – привык уже работать на два фронта.

– Двигатель на двадцать тонн в работе. Глушко обещает стендовые к августу. Система управления отстаёт, нужны гироскопы. Заказали в Германии, пока соглашение работает.

– Успеете?

– Да.

– Хорошо.

В машине Сталин молчал, смотрел на дорогу. Лес кончился, потянулись поля, деревни, столбы вдоль шоссе. Обычный майский день. Через месяц всё изменится.

Глава 27
Поезд

Мария Андреевна проснулась от гудка. Поезд дёрнулся, качнулся, застучал колёсами тронулись. За окном поплыл перрон, фонарные столбы, фигуры провожающих. Потом пакгаузы, стрелки, семафоры. Поля, бесконечные, зелёные, залитые утренним солнцем.

Она посмотрела на часы. Шесть сорок две. Брест остался позади. В купе было душно. Четыре полки, восемь детей по двое на каждой, валетом. Самой младшей, Оле Карасёвой, шесть лет. Самому старшему, Вите Лукьянову, двенадцать. Остальные между. Второй «Б» класс школы номер три города Бреста. Её класс.

Оля спала, подложив под щёку ладошку. Губы чуть приоткрыты, ресницы подрагивают. Снится что-то. Хорошее, наверное на лице нет тревоги. Рядом сопел Вася Демченко, девять лет, вечно растрёпанный, вечно в синяках. Драчун и заводила. Сейчас просто мальчик, свернувшийся калачиком под казённым одеялом.

Мария Андреевна встала, стараясь не шуметь. Вышла в коридор, прикрыла дверь. В соседнем купе ещё восемь детей, там дежурила Зинаида Павловна, учительница арифметики. Дальше ещё и ещё. Весь вагон дети. Двенадцать купе, почти сто человек. И это только один вагон. А поезд длинный, она считала на станции семнадцать вагонов.

Семнадцать вагонов детей. Куда? Официально в летний оздоровительный лагерь. Так сказали на собрании в гороно три дня назад. Товарищ Костюкевич, заведующий, говорил бодро, улыбался: «Партия и правительство заботятся о здоровье подрастающего поколения. Дети из приграничных районов получат возможность провести лето в экологически чистых условиях. Саратовская область, сосновый бор, река Волга. Купание, походы, спортивные игры».

Учителя слушали молча. Никто не задавал вопросов. Вопросы были, конечно, но их не задавали. Почему так срочно? Почему всех детей сразу, а не по очереди, как обычно? Почему списки составляли в гороно, а не в школах? Почему Саратов, а не Гомель, не Минск, куда ездили раньше?

Костюкевич словно услышал незаданное. Сказал, всё так же улыбаясь: «Сроки сжатые, понимаю. Но программа согласована на самом верху. Москва контролирует лично. Отнеситесь ответственно».

Москва. На самом верху. Эти слова закрыли все вопросы. Учителя разошлись, получив списки и инструкции. Отправление – одиннадцатого июня, шесть утра. Сбор на вокзале – в пять. Багаж минимальный: смена белья, тёплая кофта, туалетные принадлежности. Продукты не брать, питание организовано.

Три дня на сборы. Три дня на объяснения родителям, почему их детей увозят за тысячу километров посреди учебного года. Мария Андреевна помнила эти три дня как в тумане. Домашние визиты, разговоры, слёзы, крики. Мать Оли Карасёвой, Наталья Степановна, плакала: «Зачем? Почему? Она же маленькая, как же она одна?» Мария Андреевна отвечала заученное: «Не одна, с классом. Там будут воспитатели, врачи, всё организовано. Это забота партии о детях». Сама не верила ни единому слову.

Отец Вити Лукьянова, железнодорожник, хмурился: «Составы на восток идут один за другим. Пустые возвращаются. И теперь детей туда же?» Мария Андреевна не нашлась, что ответить. Он посмотрел на неё долго, кивнул: «Ладно. Значит, так надо. Берегите его».

Беречь. Она едет с ними – тоже беречь. Все учителя младших классов едут. Это не обсуждалось. Костюкевич сказал: «Вы сопровождающие. Ответственность на вас». И улыбнулся.

Поезд набирал ход. За окном мелькали телеграфные столбы, переезды, деревеньки. Белоруссия – плоская, зелёная, сонная. Мария Андреевна стояла в коридоре, смотрела в окно, не видя ничего. В голове крутились обрывки мыслей. Саратов. Тысяча километров. Двое суток пути, если без задержек. Зачем везти детей так далеко? В Гомеле есть лагеря. В Минске. В Могилёве. Почему Саратов? И почему так срочно? Лето только началось. Обычно сначала заканчивают учебный год, потом каникулы, потом лагеря. Здесь забрали прямо с уроков. Третья четверть не закрыта, экзамены не сданы. Директор школы, Иван Тимофеевич, сказал: «Экзамены перенесут. Или зачтут автоматом. Есть распоряжение».

Распоряжение. Опять это слово. Всё по распоряжению. Дверь соседнего купе открылась, вышла Зинаида Павловна. Невысокая, полная, с добрым круглым лицом. Пятьдесят два года, тридцать из них в школе. Учила ещё родителей этих детей.

– Не спится? – спросила она тихо.

– Нет.

– И мне.

Они стояли рядом, смотрели в окно. Поля сменялись перелесками, перелески снова полями. Изредка станции, полустанки, будки обходчиков.

– Зинаида Павловна, – сказала Мария Андреевна, – вы что-нибудь понимаете?

Та помолчала. Потом сказала, не поворачивая головы:

– Понимаю.

– Что?

– Что спрашивать не надо.

Они помолчали. Поезд качнуло на стрелке, кто-то из детей захныкал во сне.

– В девятнадцатом, – сказала Зинаида Павловна, – мы тоже уезжали. Мне было четырнадцать. Поляки подходили к Минску. Нас посадили в теплушки и отправили на восток. Мама плакала, отец молчал. Никто ничего не объяснял. Просто уезжайте.

(В ходе советско-польской войны (1919–1921) 8 августа 1919 года польские войска захватили Минск. 11 июля 1920 года Красная армия освободила город)

– И?

– И мы уехали. Затем вернулись. Дом стоял, город стоял. Только соседа расстреляли – за что, никто не знал.

Мария Андреевна молчала.

– Это не лагерь, – сказала Зинаида Павловна. – Это эвакуация.

Слово повисло в воздухе. Тяжёлое, страшное.

– Но войны нет.

– Пока нет.

К полудню дети проснулись. Купе наполнилось шумом, вознёй, смехом. Оля Карасёва искала куклу – нашла под одеялом. Вася Демченко уже успел подраться с Петей Савицким из-за места у окна. Витя Лукьянов, самый взрослый, сидел тихо, смотрел наружу.

Мария Андреевна раздала завтрак – хлеб, масло, варёные яйца. Всё было упаковано заранее, в пакгаузе на вокзале. Много, с запасом. Кто-то планировал, считал, готовил. Кто-то знал, сколько детей поедет и сколько дней ехать.

– Мария Андреевна, – спросила Оля, – а в лагере будет качели?

– Будут, Оленька.

– А купаться можно?

– Можно. Там река.

– Какая?

– Волга.

Оля задумалась. Волга это далеко. Она знала, потому что в классе висела карта, и Мария Андреевна показывала: вот Брест, вот Минск, вот Москва, вот Волга. Далеко.

– А мама приедет?

Мария Андреевна помедлила. Потом сказала:

– Потом, Оленька. Когда лагерь закончится.

Оля кивнула, успокоилась. Дети верят взрослым. Это и хорошо, и страшно.

После завтрака игры. Считалки, загадки, песни. Мария Андреевна пела вместе с ними, хлопала в ладоши, улыбалась. Внутри было пусто и холодно. В час дня поезд остановился. Мария Андреевна выглянула в окно серые постройки, пакгаузы, водонапорная башня. Название на табличке: «Барановичи». Значит, проехали уже прилично. Ещё день пути до Саратова, может, полтора.

На перроне суета – носильщики, железнодорожники, военные. Много военных. Она заметила это не сразу, а потом не могла не замечать. Форма, фуражки, петлицы. Курили, переговаривались, смотрели на их поезд. К вагону подошёл командир. Молодой, лет тридцать, с загорелым лицом. Поговорил с проводником, тот кивнул, показал на что-то в глубине вагона. Капитан заглянул в окно – их окно. Увидел детей, Марию Андреевну. Лицо его дрогнуло – на секунду, не больше. Потом он кивнул и пошёл дальше.

Что он увидел? Вагон с детьми, едущий на восток. Что он понял? Поезд тронулся. Барановичи поплыли назад. Впереди Минск, потом Смоленск, потом Москва? Или мимо, на юг, к Саратову?

Мария Андреевна не знала маршрута. Никто не говорил. Просто на восток. Подальше от границы. К вечеру дети устали. Возня стихла, песни смолкли. Оля уснула, прижимая куклу к груди. Вася свернулся на полке, натянув одеяло до подбородка. Витя Лукьянов по-прежнему сидел у окна, смотрел на закат.

– Не спится? – спросила Мария Андреевна.

Он покачал головой.

– О чём думаешь?

Он помолчал. Потом сказал:

– Отец говорил будет война. Скоро.

Мария Андреевна не ответила. Что тут скажешь?

– Он на железной дороге работает, – продолжал Витя. – Говорит, составы идут один за другим. Танки, пушки, солдаты.

– Это летний лагерь, – сказала Мария Андреевна. Сама не поверила.

Витя посмотрел на неё. Взгляд взрослый, не по возрасту.

– Я не маленький, Мария Андреевна. Мне двенадцать.

Она хотела возразить и не стала. Он прав. В двенадцать лет уже понимаешь, когда врут.

– Ты береги их, – сказал Витя, кивнув на спящих. – Они маленькие. Они не понимают.

Она кивнула. Он отвернулся к окну. Закат догорал над полями, небо из оранжевого становилось багровым, потом тёмно-синим. Звёзды проступали одна за другой. Война. Слово, которое никто не произносил вслух. Которое висело в воздухе, как запах гари. Которое объясняло всё и срочность, и Саратов, и военных на станциях, и взгляд того капитана.

Но если война – то когда? Завтра? Через неделю? Через месяц? И что будет с теми, кто остался? Наталья Степановна, мать Оли, стояла на перроне сегодня утром. Плакала, махала рукой. Оля махала в ответ, не понимая, почему мама плачет. «Я скоро вернусь, мамочка!» Вернётся ли?

Мария Андреевна закрыла глаза. Поезд стучал колёсами ровно, монотонно. Куда-то вёз их всех сто детей в этом вагоне, тысячи в других. На восток, подальше от границы, подальше от того, что будет.

Кто-то в Москве знал. Кто-то планировал, считал, отдавал приказы. Костюкевич получил распоряжение, она – список. Никто ничего не объяснял. Просто делайте. Просто везите. И они везли.

Ночь прошла тяжело. Дети ворочались, хныкали во сне. Оля звала маму, Мария Андреевна подходила, гладила по голове, шептала: «Тихо, тихо, всё хорошо». Вася проснулся в три часа, захотел в туалет пришлось вести по тёмному коридору, мимо спящих вагонов.

В коридоре столкнулась с мужчиной в штатском. Невысокий, крепкий, коротко стриженный. Стоял у окна, курил. Увидел её – кивнул, не сказал ни слова. Но взгляд запомнился. Цепкий, оценивающий. Не проводник, не учитель. Кто-то другой. Она видела таких в Бресте. Приходили в школу иногда – поговорить с директором, посмотреть личные дела. Никто не спрашивал, кто они. Все знали. Значит, и здесь тоже. Сопровождают. Охраняют. От чего? От кого?

Утро встретило их под Смоленском. Поезд шёл медленно, часто останавливался, пропускал встречные составы. Мария Андреевна считала: один, два, три. За два часа шесть составов на запад. Теплушки, платформы с техникой под брезентом, вагоны с зарешёченными окнами.

Солдаты. Много солдат. Дети смотрели в окна, тыкали пальцами: «Смотрите, танк! Смотрите, пушка!» Для детей это было приключение – поезд, дорога, военная техника. Война из книжек и фильмов, не настоящая. Для Марии Андреевны – настоящая. С каждым встречным составом всё более настоящая.