Текст книги "Роковой год (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15
Уралец

Дорога кончилась километров за двадцать до места дальше шла колея, разбитая тракторами и грузовиками, залитая талой водой. Машина прыгала на ухабах, Власик на переднем сиденье молчал, вцепившись в ручку двери.

Сталин смотрел в окно. Месяц назад стройка в Кунцево, прораб Нефёдов, кирпич и шифер. Теперь завод за Уралом. Тот же метод: приехать, увидеть своими глазами, понять, чего не хватает.

Уральский март не похож на московский. Здесь ещё лежал снег, грязный, осевший, но упрямый. Ели стояли тёмные, тяжёлые. Небо висело низко, серое, без единого просвета.

Завод появился внезапно за поворотом, на краю поля. Вернее, не завод – стройка. Бетонные коробки цехов, некоторые ещё без крыш. Штабеля досок, кучи кирпича, вагончики для рабочих. Дымила труба котельной, единственный признак жизни среди этого хаоса.

– Приехали, – сказал водитель.

У ворот ждали. Человек пять, в телогрейках, в шинелях. Когда машина остановилась, они выстроились неровной шеренгой. Лица напряжённые, бледные от недосыпа. Сталин вышел, поправил шинель. Холод ударил сразу – влажный, пронизывающий, совсем не похожий на московский. Здесь весна ещё не началась.

Вперёд выступил невысокий человек с измятым лицом и красными от усталости глазами. Директор, это было видно по тому, как остальные чуть подались назад, уступая ему место.

– Товарищ Сталин. Директор завода Миронов. Рады приветствовать…

– Показывайте, – сказал Сталин. – Без церемоний.

Миронов кивнул, повёл к цеху – тому, у которого была крыша. Внутри пахло машинным маслом, сваркой, сырым бетоном. Станки стояли рядами, между ними зияли пустые места, как выбитые зубы. Рабочие оглядывались, но не останавливались. А в центре цеха, освещённый лампами, стоял грузовик.

Сталин подошёл ближе. Машина была страшненькая. Другого слова не подберёшь. Кабина без дверей, только брезентовые клапаны на ремнях. Крылья из тонкого железа, кое-где уже помятого. Борта деревянные, грубо сколоченные. Фары – одна, вместо двух.

Но она была. Существовала. Стояла на четырёх колёсах.

– Первая машина, – сказал Миронов. Голос у него был хриплый, севший. – Собрали вчера ночью. Двигатель от ЗИС-5, упрощённый. Коробка тоже. Рама усиленная, для наших дорог.

– Ездит?

– Ездит. Сто двадцать километров на испытаниях. Без поломок.

Сталин обошёл машину, провёл рукой по борту. Дерево было сырое, занозистое, пахло смолой.

– Почему без дверей?

– Экономия металла. – Миронов подошёл ближе. – Листовая сталь идёт на более важные нужды. Для кабины не хватает. Временное решение, пока не наладим поставки.

– Временное, – повторил Сталин. – Водители замёрзнут.

– Тулупы выдаём. И валенки. – Миронов замялся.

Сталин посмотрел на него. Невысокий, лысеющий, лет сорока пяти. Руки в мозолях – директор, который сам стоит у станка, когда не хватает людей. На таких держалось всё и здесь, и в Москве, и везде.

– Сколько в месяц?

– Сейчас – двенадцать. – Миронов опустил глаза. – Мало, я знаю. Оборудование ещё не всё установлено. Людей не хватает. Жильё строим параллельно с производством – бараки, землянки…

– К лету?

– Пятьдесят. Если дадут рабочих и комплектующие.

– К осени?

Миронов помолчал, считая в уме.

– Сто. Может, сто двадцать. Это предел на первый год. Потом, когда достроим второй цех…

– Сто к осени, – сказал Сталин. – Что для этого нужно?

Миронов переглянулся с человеком рядом – худым, в очках, с чертёжным тубусом под мышкой. Главный инженер, видимо.

– Люди, – сказал инженер. – Станочники, сварщики, сборщики. Минимум триста человек, лучше пятьсот.

– Моторы, – добавил Миронов. – Мы собираем из того, что привезли с основной площадки. Запас на тридцать машин. Потом встанем.

– Шины, – сказал кто-то сзади. Сталин обернулся – пожилой мужчина в промасленной телогрейке, лицо тёмное от въевшейся грязи. – Резина. Её нет. Собираем по всему Союзу, хватает впритык.

– Кто это?

– Начальник снабжения Фёдоров, – представился мужчина. – Каучук синтетический обещали к лету. Пока ни грамма.

Сталин кивнул. Каучук. Он помнил эту проблему из той истории, из этой. Американский каучук шёл морем, долго и дорого. Синтетический делали в Воронеже, но мощности не хватало. Шины были узким местом, и останутся им ещё долго.

– Что ещё?

Миронов помолчал, потом решился.

– Жильё, товарищ Сталин. Люди живут в бараках, в палатках, в землянках. Морозы до минус тридцати. Уже похоронили четверых – пневмония. Если хотим, чтобы работали нужны тёплые дома.

– Лес рядом.

– Лес есть. Пилорамы нет. Точнее, есть одна, на весь район. Очередь на три месяца.

В той истории эвакуацию начали в июле сорок первого. Под бомбами, в панике, с потерями. Станки грузили в эшелоны, которые расстреливали немецкие самолёты. Люди ехали в товарных вагонах, без еды, без воды. Умирали в дороге.

Здесь он приказал начать раньше. Не полную эвакуацию – дублирование. Построить резервные площадки, перевезти часть оборудования, обучить людей. Чтобы когда война придёт, а она придёт, было куда отступать.

Двенадцать грузовиков в месяц. Капля в море. Армии нужны тысячи – возить снаряды, возить раненых, возить продовольствие. Двенадцать это ничто. Но это начало.

– Пилораму получите, – сказал он. – Через две недели. И людей. Напишите, сколько нужно – точные цифры, специальности. Отдадите моему секретарю перед отъездом.

Миронов кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на надежду. Или на облегчение.

– Машину можно посмотреть в работе? – спросил Сталин.

– Конечно. Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Они вышли из цеха. Грузовик выкатили на площадку перед воротами – неровную, залитую лужами, с колеями от гусениц. Водитель – молодой парень в ватнике – залез в кабину, завёл мотор. Двигатель чихнул, заворчал, выпустил облако сизого дыма.

– Можно я? – спросил Сталин.

Миронов заморгал.

– Вы… сами?

– Сам.

Водитель вылез, уступая место. Сталин поднялся в кабину, сел за руль. Сиденье было жёсткое, пружины торчали сквозь обивку. Ветер задувал сквозь брезентовые клапаны вместо дверей. Пахло бензином и сырым деревом.

Он выжал сцепление, включил первую передачу. Машина дёрнулась, поползла вперёд. Руль был тугой, тяжёлый – гидроусилителя нет, да и откуда ему взяться. Переключил на вторую. Грузовик набрал скорость, затрясся на колдобинах.

Он проехал метров пятьдесят, развернулся, вернулся обратно. Выключил мотор, посидел секунду, положив руки на руль. Машина была так себе. Честно говоря, хуже, чем он ожидал. Неудобная, холодная, примитивная. До немецких «Опелей» как до луны. Но она ездила. Её можно было производить здесь, за Уралом, где не достанут бомбы. Её можно было чинить в полевых условиях, без запасных частей проволокой, молотком, такой-то матерью.

Он вылез из кабины, подошёл к Миронову.

– Пойдёт, – сказал он. – К осени сто штук. Не меньше. Проверю лично.

Миронов выдохнул. Кажется, он не дышал всё время, пока Сталин был за рулём.

– Сделаем, товарищ Сталин.

– Я знаю.

Он протянул руку. Миронов пожал сухая ладонь, твёрдая, в мозолях и машинном масле. Рукопожатие короткое, крепкое.

– Одно ещё, – сказал Сталин. – Как называется машина?

– Пока никак. Индекс – УралЗИС-5. По документам.

– Дайте ей имя. Люди должны знать, что производят.

Миронов задумался.

– «Уралец»?

– Пусть будет «Уралец».

Глава 16
Полигон

Симонов приехал первым. Так вышло не специально, просто не спал ночью, встал в четыре, сидел над чертежами, смотрел в одну точку. Потом понял, что смотреть уже не на что: всё, что можно было проверить в мастерской, давно проверено. Оставалось одно место, где ещё можно что-то узнать.

Полигон под Щурово был небольшой три огневых позиции, длинный земляной вал в конце, деревянный барак для комиссии, навес над столами для оборудования. Охрана пропустила, не задав ни одного лишнего вопроса, что Симонов оценил. Он поставил ящик с карабином на скамью под навесом, разложил запасные магазины, проверил патроны, тысяча штук из Климовска, уже не первая партия, проверенные и стал ждать.

Комиссия подъехала около десяти. Машин было три. Из первой вышел полковник – невысокий, в очках, с папкой под мышкой. Симонов его не знал. Из второй двое в штатском, которые держались отдельно и смотрели по сторонам с видом людей, привыкших всё оценивать и ни о чём не говорить вслух. Из третьей Воронов. Увидел Симонова, кивнул.

Полковник подошёл первым.

– Симонов? Полковник Фёдоров, ГАУ. – Пожал руку, посмотрел на ящик. – Это оно?

– Оно.

– Ладно. Пока остальные не собрались покажите.

Симонов открыл ящик, достал карабин. Положил на стол. Фёдоров взял, повертел, приложил к плечу, прицелился в вал. Подержал. Опустил.

– Лёгкий.

– Четыре триста. Со снаряжённым магазином четыре пятьсот.

– Магазин на сколько?

– Двадцать патронов.

Фёдоров положил карабин обратно. Ничего больше не сказал, просто отошёл к другим. Симонов смотрел ему в спину и не мог понять: это хорошо или плохо. Фёдоров не восхитился. Не поморщился тоже. Просто взял, подержал, положил. Как берут и кладут инструмент, который ещё нужно проверить в деле.

К одиннадцати собрались все. Семь человек плюс двое штатских, которые так и не представились. Симонов мельком подумал, что одного из них, молодого, с блокнотом, он где-то видел – не лично, а на фотографии. Потом решил, что показалось.

Полковник Фёдоров объявил порядок испытаний. Всё стандартно: кучность, дальность, скорострельность, надёжность. Симонов слушал и думал о том, что условия будут хуже, чем прописано в стандарте. Так и вышло. Первые двадцать выстрелов он делал сам на сто метров, одиночными, с упора. Мишени поставили свежие, белые, с чёрными кругами. Дождь усилился, пятна на мишенях потемнели от влаги. Симонов лёг на коврик холодный, промокший насквозь за первую же минуту, прицелился, выстрелил.

Отдача была терпимой. После дульного тормоза заметно лучше, чем месяц назад, когда Костин приезжал с первой партией. Плечо принимало и отпускало, рука держала ровно.

Он отстрелял магазин, перезарядил, отстрелял второй. Потом встал, отряхнул колени. Пошли смотреть мишень. Кучность была хорошей. Не идеальной – две пули чуть ушли, одна на три часа, другая к краю. Но восемнадцать из двадцати легли в пятно, которое можно было накрыть ладонью. На ста метрах это было больше, чем нужно.

Фёдоров смотрел молча. Один из военных – майор, которого Симонов уже запомнил по имени, Зверев, – достал рулетку, замерил. Записал в блокнот.

– Дальше, – сказал Фёдоров.

Двести метров. Потом триста. На трёхстах кучность упала, это ожидаемо: патрон был не снайперским, и никто не обещал снайперских результатов. Но три из пяти попали в грудную мишень. На трёхстах метрах. В дождь.

Зверев снова замерял. Симонов стоял рядом, мокрый насквозь, и думал о том, что это, пожалуй, лучше, чем он рассчитывал.

– Теперь – скорострельность, – сказал Фёдоров.

Это было проще. Симонов встал, поднял карабин, выстрелил двадцать раз подряд так быстро, как мог нажимать спуск. Гильзы летели в сторону, звякали о мокрый бетон огневой позиции. Дым кислым облаком завис над стволом, дождь его разбивал, но медленно. Двадцать выстрелов и ни одной задержки.

Перезарядка. Ещё двадцать. Он остановился, опустил оружие. В ушах слегка звенело – беруши были, но слабые. Фёдоров что-то записывал. Двое штатских переглянулись – Симонов поймал этот взгляд краем глаза и не понял, что он значит.

– Хорошо, – сказал наконец Фёдоров. И сразу, без паузы: – Теперь условия.

Условия придумывал майор Зверев. Симонов это понял, когда увидел, с каким выражением Зверев ждал этого момента. Не злым – просто профессиональным. Человек, который проверяет оружие, должен хотеть найти его слабое место. Иначе грош ему цена.

– Грязь, – сказал Зверев. – Открываем затвор, кладём в лужу. На минуту.

Это был честный тест, и Симонов его не боялся. Проверял. Ещё в подвале, с песком и водой. Знал, что будет.

Зверев взял карабин, открыл затвор и опустил в лужу, которая натекла у края огневой позиции – рыжую, мутную, с глиной. Достал часы. Отсчитал минуту. Достал карабин, стряхнул. Протянул Симонову. Симонов досуха вытер ствольную коробку так, как это делал бы солдат в поле: быстро, тряпкой, не разбирая. Зарядил. Встал. Прицелился.

Щелчок. Осечка. Симонов передёрнул затвор, выбросил патрон. Следующий. Выстрел. И ещё. И ещё. Из двадцати патронов одна осечка и одна задержка – гильза не вышла сразу, пришлось передёрнуть вручную. Симонов посмотрел на выброшенную гильзу. Раздута чуть больше нормы. Глина попала в патронник, давление в момент выстрела ушло не туда.

– Патронник надо чистить, – сказал он. – После грязи обязательно.

– Солдат не всегда успеет, – сказал Зверев.

– Знаю. Но одна задержка из двадцати это лучше, чем у мосинки после той же лужи.

Зверев записал, не споря. Ему не нужно было спорить – он записывал факты. Спорить с фактами не его работа. Дальше было хуже. Зверев попросил положить карабин в лужу целиком. На три минуты. Потом достать и стрелять сразу, без вытирания. Симонов положил аккуратно, ложем вниз, чтобы вода зашла во все полости. Ждал. Время шло медленно. Дождь стучал по навесу, кто-то из комиссии кашлянул, один из штатских отошёл в барак греться или курить.

Дальше шёл мороз. Точнее, его имитация, морозильная камера в бараке, где хранили что-то своё полигонные люди. Зверев попросил положить карабин туда на час, при минус двадцати. Симонов отдал, сел на скамью, закурил первый раз за день.

Воронов подсел рядом. Молча.

– Как думаешь? – спросил Симонов.

– Нормально идёт.

– Три задержки из пятнадцати это нормально?

– По мокрому нормально. Мосинку после той же лужи не разберёт потом никто. Там же всё клинит.

– Мосинку все умеют чинить. Этот никто ещё.

Воронов помолчал.

– Ты газоотвод поменяешь?

– Придётся.

– Сколько времени?

– Надо успеть до следующего этапа.

– А когда следующий?

– Не знаю. Фёдоров не сказал.

Они молчали. Дождь барабанил по крыше навеса ровно, без пауз. Кто-то из комиссии смеялся в бараке, отчётливо слышно было через стену.

Воронов встал, хлопнул его по плечу и ушёл в барак. Симонов остался сидеть. Смотрел на мокрый вал в конце огневой позиции, на мишени промокшие, слегка поплывшие, на следы своих пуль в бумаге. Думал о газоотводе. Уже знал, как переделать. Уже видел чертёж в голове. Три отверстия снизу под углом пятнадцать градусов, они будут работать как дренаж. Уплотнить трубку резиновым кольцом. Это даст ещё полмиллиметра хода поршню при начальном движении, но расчёты должны сойтись.

Час прошёл. Карабин достали из морозилки, Симонов взял его и сразу почувствовал. Металл при минус двадцати совсем другой на ощупь. Обжигает через перчатки. Руки деревенеют.

– Без перчаток, – сказал Зверев.

Симонов снял перчатки. Руки сразу занемели от холода. Он передёрнул затвор – тот пошёл туже, смазка загустела, – дослал патрон, поднял карабин.

Прицел. На ста метрах мишень казалась маленькой – глаза после морозилки слезились, в уголках скапливалась вода. Выстрел. Попал. Ещё. Ещё.

Задержек не было – ни одной. Двадцать выстрелов, двадцать гильз на мокром бетоне. Четырнадцать попаданий из двадцати. Шесть ушло – слезились глаза, руки дрожали от холода, а не от отдачи. Симонов знал это, Зверев, наверное, тоже знал. Но записывал то, что видел.

– Хорошо, – сказал Зверев – и в его голосе что-то чуть изменилось. Совсем немного. Но Симонов услышал.

Следующее: падение с метра на бетон. Симонов морщился – жалел оружие, как жалеют живое, – но отдал. Зверев поднял карабин на вытянутых руках и разжал пальцы. Карабин упал, звякнул, отскочил. Крышка ствольной коробки слетела, защёлка не удержала. Симонов поднял, поставил крышку на место, щёлкнул.

Передёрнул затвор. Зарядил. Выстрелил. Работал.

– Крышка, – сказал Фёдоров.

– Знаю. Защёлку усилю.

– Когда?

– Вместе с газоотводом. Это один день.

Фёдоров записал. Зверев отошёл к мишеням, стал что-то мерить. Один из штатских – тот, молодой, с блокнотом – подошёл к Симонову и спросил тихо, почти в ухо:

– Какие ещё слабые места знаете?

Симонов посмотрел на него.

– Вы из какого отдела?

– Технического, – сказал штатский. И улыбнулся коротко, без тепла.

– Магазин. Пружина подавателя работает на двадцати патронах нормально, но если магазин долго лежит снаряжённым – пружина чуть просаживается. На восемнадцатом-девятнадцатом патроне иногда задержка. Это лечится другим материалом пружины, но пока не успел переделать.

– Ещё.

– Предохранитель неудобный. Правша включает нормально, левша с трудом. Армейских левшей мало, но они есть.

– Ещё.

– Приклад для высокого солдата короток. Сделал под среднего – метр семьдесят, метр семьдесят пять. Выше – упирается в ключицу.

Штатский записывал. Симонов смотрел на его блокнот – мелкий почерк, аккуратный. Непохожий на военный.

– Спасибо, – сказал штатский и отошёл.

Симонов проводил его взглядом. Подумал: кто это? Потом решил, что сейчас это не важно. Совещание комиссии шло в бараке около часа.

Симонов стоял снаружи. Не потому что его выгнали – просто не хотел сидеть в комнате с этими людьми и ждать, пока они решат. Лучше здесь, под навесом, с карабином в руках, с которым можно было хотя бы делать что-то конкретное – разбирать, протирать, смотреть.

Глава 17
Магнетрон

Берг приехал с папкой на час раньше назначенного. То есть договорённость была – звонок Поскрёбышеву накануне вечером, просьба о встрече, стандартный порядок. Но Сталин, когда увидел его в приёмной в половине девятого утра раньше назначенного на час с лишним, – понял: что-то случилось.

– Товарищ Сталин. Прошу прощения за ранний визит. Дело не терпит.

– Садитесь, Аксель Иванович. Чай?

– Спасибо, нет.

– Что случилось?

Берг открыл папку. Достал один лист исписанный от руки.

– Ленинградский завод. «Светлана». Там у нас производство магнетронов.

– Знаю.

– Вчера пришёл отчёт по плану на апрель. Они выдали шестьдесят процентов нормы.

– Причина?

– Официальная нехватка никеля. Реальная пожар в заготовительном цеху три недели назад. Небольшой, никто не погиб, быстро потушили. Но два станка вышли из строя. Запасных нет. Ждут поставки из Москвы. – Берг помолчал. – Товарищ Сталин. Я ездил в Ленинград на прошлой неделе. Лично, не с проверкой – просто посмотреть.

– И?

– Там один сборочный цех. Один. Двадцать четыре человека в смену, две смены. Если завтра там случится что-то серьёзнее того пожара – мы встанем. Насовсем.

Сталин не ответил сразу. Смотрел на лист в руках Берга. Знал об этом, в общих чертах, в цифрах. Слабое место, которое он с прошлого года собирался закрыть и не закрыл.

– Горький, – сказал он.

– Да.

– Что там?

Берг достал из папки второй лист. Этот уже напечатанный, коротко, по пунктам.

– Площадку выбрали ещё в декабре. Корпус есть – старый, под другое производство, но пригодный. Оборудование частично завезли. Людей нет. Специалистов по магнетронному производству в стране двадцать три человека, из них восемнадцать работают на «Светлане» в Ленинграде. Если их забирать в Горький – «Светлана» падает ещё на тридцать-сорок процентов, пока не обучат новых.

– Сколько времени нужно, чтобы обучить?

– Полгода. Это если хорошие ученики. Это специфическая работа – вакуумные технологии, очень высокие допуски, нельзя торопиться.

– Что с англичанами? – спросил он. – Мы договаривались о схемах.

– Схемы получили. Осенью. Британский магнетрон отличается от нашего, но принцип тот же. Наши инженеры разобрались. – Берг чуть помедлил. Он достал из папки третий лист. Положил на стол – развернул, прижал ладонью, чтобы не сворачивался. тЧертёж. Грубый, карандашный, явно нарисованный впопыхах.

– Это наш магнетрон. – Берг провёл пальцем. – Вот здесь катод, вот резонаторная камера, вот выходная щель. Британский отличается здесь и здесь. – Снова провёл. – Их решение проще в производстве. Меньше операций, меньше брака. Наши ребята посчитали: если перейти на британскую компоновку, производительность цеха вырастет на двадцать пять процентов при том же оборудовании.

– Почему не перешли?

– Потому что это значит переделать всю оснастку. Два месяца завод работает вполсилы, пока переделывают. Но потом двадцать пять процентов плюс. И новый горьковский завод можно сразу строить под британскую компоновку, проще оснастить, быстрее запустить.

Сергей-Сталин смотрел на чертёж. Он не был инженером. Разницу между двумя вариантами магнетрона он мог понять только в общих чертах – принцип, цифры, последствия. Деталей не видел. Но Берг видел и объяснял так, чтобы было понятно без деталей.

– Два месяца вполсилы. Это сколько станций мы не получим?

– Шесть. Может, восемь. – Берг не стал смягчать. – Это много. У нас сейчас темп четыре-пять новых станций в месяц. Два месяца провала это потеря четверти того, что мы могли бы поставить к лету.

– А если не переходить?

– Тогда «Светлана» работает как работает. Шестьдесят процентов в апреле, может, семьдесят в мае. Горький строим параллельно, но медленнее там нет своей оснастки, нужно делать такую же, как в Ленинграде. Это ещё четыре месяца сверху.

– Итого?

– Итого к июню в Горьком ничего. К осени может, что-то. А до осени у нас один цех в Ленинграде, который может сгореть, залиться водой или потерять двух ключевых людей и встать.

– Аксель Иванович. Вы мне сейчас говорите: плохо и медленно или плохо и быстро. Третий вариант есть?

Берг чуть наклонил голову.

– Есть. Но дорогой.

– Говорите.

– Разделить. «Светлана» переходит на британскую компоновку, работает два месяца вполсилы – это минус восемь станций. Одновременно в Горький едут не восемнадцать человек, а шестеро – самые опытные, которые могут обучить остальных. «Светлана» проседает ещё на пятнадцать-двадцать процентов, но не падает. Горький учится на британской компоновке, запускается быстрее. К сентябрю у нас два завода.

– Людей где взять под «Светлану»?

– Радиотехнические факультеты. Там каждый год выпуск. Нужно отобрать сейчас, поставить на практику прямо в цех, не ждать диплома. Три-четыре месяца рядом с опытными – это не специалист, но это человек, который умеет паять вакуумный шов. Хватит.

– Ректоры согласятся отдать студентов без диплома?

– Если придёт правильное письмо, то согласятся.

Сталин усмехнулся. Правильное письмо. Из его кабинета все письма обычно правильные.

– Ещё что?

– Оборудование. Нам нужны токарные станки с очень высокой точностью – выше, чем сейчас есть в Горьком. Свои делаем медленно. Можно купить в Германии у нас ещё действует торговое соглашение. Три-четыре станка, это решаемо. Но нужно решать быстро, пока соглашение работает.

Магнетрон 2 часть.

Последние слова Берг произнёс ровно, никакого подтекста, никакой паузы. Просто факт. Пока соглашение работает. Пока между СССР и Германией пакт, торговля, видимость мира. Это не навсегда.

– Сколько времени у нас есть, чтобы сделать заказ?

– Если решение принять сегодня успеем до конца апреля. Это последний разумный срок.

Сталин взял карандаш, постучал по столу. Один раз, два, три. Думал. Восемь станций это примерно двадцать процентов от того, что они рассчитывали поставить к лету. Двадцать процентов это не катастрофа в цифрах. Но каждая станция это участок границы.

– Хорошо, – сказал он. – Переход на британскую компоновку делайте. Шестеро специалистов в Горький когда можете отправить?

– На следующей неделе.

– Студентов – список мне через три дня. По станкам из Германии дайте спецификацию Микояну сегодня. Он знает, как работать с немцами быстро.

Берг кивнул. Записывал в маленький блокнот – коротко, без лишних слов.

– Теперь второй вопрос, – сказал Берг. – Операторы.

– Что с ними?

– Сорок человек на все станции. Я говорил об этом ещё в июне прошлого года. Сейчас у нас около сорока семи – добавили семерых. Нужно пятьсот.

– Знаю.

– Товарищ Сталин. Сорок семь из пятисот это девять процентов. Это значит, что на большинстве станций некому работать. Мы строим, монтируем, а потом некому сидеть у экрана. Или сидит человек, который прошёл двухнедельные курсы и не понимает, что видит.

– Что видит в смысле?

– РУС-2 показывает отметку на экране. Это не точка с подписью «немецкий бомбардировщик». Это засветка, которую нужно уметь читать. Отличать один самолёт от группы. Определить высоту – ещё сложнее, нужен опыт и понимание того, как работает луч в разных условиях атмосферы. Человек за два месяца это не выучит. За четыре возможно…

– Где брать?

– Физики. Математики. Люди, которые умеют читать данные, а не просто нажимать кнопки. – Берг чуть помолчал. – Я написал письмо в несколько университетов ещё в феврале. Ответил один. Остальные, – он выбрал слово, – медлят.

– Почему медлят?

– Потому что я прошу отдать лучших студентов на военную службу. Ректоры понимают: отдадут – не вернут. Лучшие не вернутся в университет, осядут в армии. Это больно для кафедр.

– Кафедрам объясним, – сказал Сергей.

– Если будет письмо из Кремля поймут.

Сталин взял чистый лист, написал несколько строк. Позвонил Поскрёбышеву.

– Александр Николаевич. Письмо в Наркомат просвещения. По подготовке специалистов для радиолокационных служб. Проект у Берга. К вечеру.

Поскрёбышев ответил «есть» и положил трубку. Берг слушал молча.

– Продолжайте, – сказал Сталин.

– Последнее. Связь между станциями и штабами ПВО.

В прошлом году Берг говорил, что нужна прямая телефонная линия от каждой станции в штаб округа. Не через коммутатор. И стандартный протокол передачи данных: не «вижу что-то на северо-востоке», а «отметка, азимут столько-то, дальность столько-то, скорость такая-то».

– Где будут дыры?

Берг убрал листки, достал карту – небольшую, с карандашными отметками. Разложил.

– Вот здесь. – Он показал участок западнее Минска. – Здесь должно быть три станции, будет одна. Здесь две, не будет ни одной. – Ещё один участок, южнее. – Это Прибалтика: там строим, но медленно. Грунт сложный, связь тянуть долго.

– Прибалтика это удар через Литву.

– Я понимаю.

– Что там можно сделать до июня?

– Если дать ещё одну бригаду монтажников и переложить туда три станции из второй линии – можно закрыть один из двух провалов. Второй нет. Там просто нет готовых позиций.

– Монтажников дам, – сказал Сталин. – Три станции переложить – решайте с Тимошенко. Он скажет, где можно взять из второй линии, чтобы первая не просела.

Берг кивнул.

– Есть ещё один вопрос. Неприятный.

– Говорите.

– Операторы, они работают. Но они не отдыхают. – Берг сказал это просто, без жалобы. – График: двенадцать часов у экрана, двенадцать свободны. Но станции работают круглосуточно, и смены нет кем перекрывать. Люди сидят по четырнадцать, по шестнадцать часов. После шести часов у экрана концентрация падает. После десяти человек видит, но не замечает. Пропускает отметки.

– Пропускают?

– Были случаи. Не систематически, но были. Один раз оператор под Ленинградом не заметил группу – решил, что помеха. Оказалось финский самолёт, нарушение границы. Он улетел, мы спохватились через час.

– Финский самолёт это не война.

– Нет. Но если на том же экране появится немецкий бомбардировщик, а оператор двенадцать часов смотрит в точку и не спал нормально трое суток, то результат может быть другим.

Сталин встал, прошёлся к окну. Апрельское небо немного прояснилось, сквозь облака пробивался свет. Во дворе кто-то прошёл торопливо.

– Что можно сделать прямо сейчас?

– Уменьшить смену. Восемь часов максимум. Это значит, что часть станций придётся переводить на сокращённый режим.

– Днём не нужны?

– Нужны. Но риск ночного удара на рассвете выше. Это я могу обосновать по статистике норвежской кампании: немцы атакуют между четырьмя и шестью утра. – Берг помолчал. – Хотя здесь может быть иначе.

– Иначе, – согласился Сталин.

Иначе – это слово, которое он повторял себе уже несколько лет. В той истории всё было так-то. Здесь может быть иначе.

– Сделайте так, – сказал он. – Восемь часов смены. Самые опытные только на ночную вахту и рассвет. Остальные как успеете.

– Понял.

– И ещё. Вот это, – он показал на список в папке Берга, – провалы в прикрытии, Прибалтика, дыры. Это не для общего доклада. Это для меня, для Шапошникова, для Тимошенко. Больше никто не должен знать точно, где у нас нет глаз.

Берг чуть прищурился.

– Утечка?

– Немцы интересуются нашими заводами. Ковров видели. Что они знают о радарах не знаю. Но если знают, где дыры будут бить туда в первый день.

– Понял.

Берг закрыл папку. Встал, поправил пиджак, который всё равно сидел не так. Берг откозырял по-военному, хотя был в штатском. Привычка. Вышел. В кабинете стало тихо.