Текст книги "Близнецы из Аушвица. Ученик доктора Менгеле"

Автор книги: Роберта Каган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Глава 32

Альберту надо было сказать правду. Он заслуживал того, чтобы она лично сообщила ему: она отказывается выйти за него замуж. Идя к его дому, Шошана надеялась, что он уже слышал сплетню про нее от их знакомых и соседей по штетлу. Хасидская община, частью которой они являлись, была очень сплоченной, и новости по ней разлетались подобно пожару. Если он уже знает, ей, возможно, ничего не придется говорить. Вероятно, Альберт сам разорвет их помолвку. Подойдя к двери, Шошана заколебалась. Руки у нее дрожали, а по спине бежал холодок. Тем не менее она постучала.

– Иду! – отозвалась пани Хендлер, мать Альберта. Теперь Шошана уже надеялась, что семья жениха еще не знает новостей, потому что ужасно будет посмотреть в лицо его матери, если она в курсе. Вполне вероятно, если ей уже рассказали, она захлопнет дверь у меня перед носом, – думала Шошана.

– Кто там? – спросила из-за двери пани Хендлер.

– Шошана, – ответила она робким голоском.

Дверь распахнулась.

– Входи, – сказала пани Хендлер. – Добро пожаловать! Хочешь чашечку чаю? У меня нет ничего сладкого, к большому сожалению. Но я варю суп. Хочешь супа? Ты голодная? Ты так похудела! Тебе надо есть.

Они не знают. Мне до сих пор рады в их доме. О, как тяжело! Как стыдно! Они такие хорошие люди.

– Нет, спасибо. Я не голодна. Как вы себя чувствуете?

– Ой, гораздо лучше. Спасибо, что спросила. Я рада, что поправляюсь. Теперь и свадьбой можно заняться.

Шошана попыталась улыбнуться. Она не могла сказать этой женщине, что чувствует на самом деле.

– Я хотела узнать, можно ли поговорить с Альбертом. Всего минутку.

– Он в синагоге в квартире Аблески вместе с другими мужчинами. Кажется, твой папа тоже туда ходит, да?

– Да, ходит.

– Ну так посиди здесь, подожди. И мы с тобой славно поболтаем, пока дожидаемся Альберта. Он придет через пару часов. Или, если хочешь, я пошлю кого-нибудь за ним.

– Вы не могли бы попросить его зайти ко мне попозже? Мне надо с ним поговорить.

– Шошана, что случилось? У тебя расстроенный вид. Можешь поговорить со мной. Вдруг я тебе помогу?

– При всем уважении, мне надо поговорить с Альбертом.

– Ну, конечно. Конечно, я понимаю. Не волнуйся, как только он придет, сразу отправлю его к тебе. Еще до ужина.

– Большое спасибо, – поблагодарила Шошана.

Идя домой, она сама не знала, хочет ли еще разрывать помолвку. Но даже если она этого не сделает, Альберт сам, скорее всего, порвет с ней, потому что вскоре узнает, что она натворила, и его семья будет в ужасе. Даже если я передумаю, я уже все испортила. Поэтому лучше просто сказать ему и покончить с этим.

Переходя дорогу, Шошана заметила двух молодых нацистских солдат, стоявших на тротуаре, – они проводили ее плотоядными взглядами. Она отвернулась и прибавила шагу. От смеха, раздавшегося у нее за спиной, ей стало еще страшнее. Шошана быстро оглянулась: нет, нацисты не пошли за ней. Выдохнув с облегчением, она бегом бросилась домой. Нацисты были жестоки, и она знала, что с ними лучше не связываться. Если захотят, они могут сделать с ней что угодно, и ей не к кому будет обратиться. Она не сможет пойти в полицию, потому что они и есть полиция. От этих размышлений она задрожала, и у нее ослабели колени. Шошана прислонилась к стене, чтобы отдышаться. И тут услышала, как мужской голос зовет ее:

– Шошана!

Она вздрогнула. Но, обернувшись, увидела Альберта, спешившего к ней. Сразу забыв о своих страхах, она почувствовала глубокую грусть. Его улыбка тронула ее сердце.

– Я увидел, как ты идешь и… ну, решил поздороваться, – сказал он застенчиво.

– Здравствуй, – ответила она, не глядя ему в глаза. – Рада, что твоей маме лучше.

– И я очень рад. Мы сильно за нее волновались, но Хашем исцелил ее.

– Я была рада с ней повидаться. Она хорошо выглядит.

– Ты с ней виделась?

– Я заходила к вам домой. Разве не она отправила тебя за мной?

– Нет, я шел из синагоги и заметил тебя на улице. Понимаю, мы не должны разговаривать вот так, наедине, без свидетелей. Надеюсь, ты простишь мне эту дерзость, – он опустил глаза и добавил негромко: – Но… я подумал, раз мы помолвлены и скоро поженимся, то, наверное, мне можно просто поздороваться с тобой, раз мы встретились.

Он такой хороший и добрый! Будет только справедливо, что я с ним порву. Я не стою такого человека.

– Альберт, – сказала Шошана, и голос у нее сел. – Я должна кое-что с тобой обсудить.

– Ну, конечно, – кивнул он. – Можем пойти домой, к тебе или ко мне, где у нашего разговора будут свидетели.

Она покачала головой:

– Нет, я лучше скажу здесь и сейчас. – Шошана откашлялась и выпалила: – Я не могу выйти за тебя замуж.

В его глазах она увидела шок и боль. Потом, стараясь, насколько возможно, сохранять спокойствие, он спросил:

– Я чем-то тебя обидел?

Она покачала головой.

– Дело не в тебе. Ты идеальный. Любая девушка была бы счастлива стать твоей женой. Я просто не могу…

Он откашлялся, словно понял. Потом мягким тоном сказал:

– Равви предупреждал, что такое иногда случается. Но не волнуйся. Я понимаю, что ты чувствуешь. И я тебе помогу. Бояться – это нормально. Я тоже боюсь. Но тебе не о чем тревожиться. Я буду хорошим мужем тебе и хорошим отцом нашим детям. Ты будешь счастлива. Я сделаю все, чтобы дать тебе хорошую жизнь. Конечно, мы сейчас в гетто, и мне будет нелегко обеспечивать тебя. Но если ты позволишь мне стать твоим мужем, я найду способ сделать так, чтобы у нас всего было в достатке.

Ей хотелось заплакать.

– Дело не в этом, – сказала Шошана, – совсем не в этом. Ох, Альберт, я должна сказать тебе правду. Я делала неподобающие вещи. И будет справедливо, если я расскажу тебе сама, пока не рассказали другие.

Он опустил голову.

– Хорошо. Пожалуйста, расскажи.

– Я подружилась с женщиной по имени Руфь. Она живет с нами в квартире. У нее муж и маленький сын. Она не одна из нас. Светская еврейка.

– А раз она не хасидка, ты понимаешь, что другие скажут, что она гойка, а значит, ты водишь дружбу с гоями? Вот в чем причина? Ты не хочешь опозорить меня знакомством со светскими евреями? Но мне все равно, что скажут люди. Если она – твой друг, я верю, что она хороший человек. Я доверяю твоему суждению.

– Я тебе очень за это благодарна. Ты так веришь в меня!

– Мужчина и должен доверять жене. Жена – дар от Хашема. Женщинам не надо учиться, потому что они мудрые от природы. Они рождаются уже со всеми знаниями Вселенной.

Шошана заплакала. И сказала, покачав головой:

– Я не мудрая. Я дура. Я пела в кафе вместе с Руфью. И не во славу Хашема – я пела гойские песни. Песни про любовь. И я танцевала… с мужчинами. Я не гожусь для тебя, Альберт. Мужчина, как ты, заслуживает богобоязненную девушку, которая станет ему хорошей женой.

Он отвел глаза и сжал пальцами виски. Она видела, что ему не хватает слов. Но Альберт не ушел. Секунду он молча стоял, держась за голову и размышляя. Потом ответил:

– Люди совершают ошибки. Мне все равно, кто что скажет. Все равно, даже если родители нас не одобрят. Я хочу жениться на тебе. Хочу быть твоим мужем и прожить жизнь бок о бок с тобой. Что сделано, то сделано. Я тебя прощаю.

Она лишилась дара речи. Ей было известно, как тяжко придется Альберту, если он женится на ней. Его родители будут против. Ему придется постоянно обороняться и защищать ее. И все-таки он готов на это пойти. Будь у меня мозги, я бы вышла за него, пока он не передумал. Но это будет означать, что я больше никогда не выступлю в кафе. Мне придется забыть обо всем этом. Я должна буду ограничиться ролью жены и матери. Моя жизнь сведется к заботе о нем, к соблюдению кошера, рождению и воспитанию детей, поддержанию веры.

– Я не могу отказаться от пения в кафе. Это слишком много для меня значит. На сцене я чувствую себя счастливой. Знаю, возможно, я совершаю величайшую ошибку в своей жизни, и любая девушка была бы счастлива стать твоей женой.

– Ты можешь отказаться от пения. Я тебе помогу. У тебя получится.

– Мне очень жаль, Альберт. Ты – идеальный жених. И любая девушка с радостью согласится за тебя выйти. Я бы хотела, чтобы этой девушкой была я. Но я не могу. Прости.

Он кивнул.

– Мне больше нечего тебе сказать, – произнес Альберт. Потом развернулся и пошел прочь. Шошана смотрела ему вслед, пока его темный силуэт не стал совсем крошечным и не растаял вдалеке. Потом, со слезами на глазах, она пошла к своему дому.

Открыв дверь в квартиру, Шошана увидела Руфь – та ждала ее.

– Шошана, твои родители только что выехали. Твоей отец сходил в Юденрат, еврейский совет, и каким-то образом подкупил их, чтобы они переселили их с матерью в другую квартиру. Сюда только что въехала другая супружеская пара.

– Но где они? Куда мне идти?

– Прежде чем выехать, твой отец сказал, что семья от тебя отказывается. Он не хочет тебя больше видеть. Ты можешь остаться здесь, с нами.

– Но мои сестры, близнецы… Я им нужна.

– Я знаю, – мягко ответила Руфь. – Мне очень жаль, что я тебя втянула в такие неприятности.

– Мне все равно, что отец от меня отказался, но он не имеет права увозить от меня сестер. Никакого права! – воскликнула она, скрестив руки на груди, и стала ходить из угла в угол.

– Уж прости, но я бы покритиковала ваш образ жизни. Он дает мужчинам слишком много власти. Твой отец считает, что может поступать, как ему заблагорассудится. Он мужчина, а мужчины в его мире безупречны. Вот почему я терпеть не могу этих еврейских фанатиков.

– Ты имеешь в виду нас, хасидов.

– Да. Я имею в виду вас, хасидов.

Шошана не знала, что сделать или сказать. Несколько мгновений она смотрела сквозь грязное окно, не видя за ним улицы. Потом ответила:

– Я запуталась. Мне обидно, когда ты критикуешь мой народ, но в то же время я попробовала свободы и, стыдно признаться, больше не хочу быть хасидкой. Меня привлекает светский образ жизни.

– Но ты же все равно будешь еврейкой, разве нет? Просто больше не хасидкой.

– В моем мире единственные, кто имеет право считаться евреями, – хасиды. И даже между отдельными группами хасидов нет единства.

– Надо же! Я и не знала. Не подозревала, что существуют разные хасидские секты.

– О да, существуют. И они не всегда согласны между собой и вообще плохо ладят. Собственно, чаще всего они расходятся во мнениях. Но нет ничего хуже для мужчины вроде моего отца, чем когда девушка вроде меня, которую растили религиозной и скромной, отказывается от всего, чему ее учили, и ведет светский образ жизни. Теперь меня можно считать грешницей.

– Ты вовсе не грешница, – утешила ее Руфь. Она положила руку на плечо Шошаны. – Ты просто девушка, мечтающая о любви и признании. Шошана, ты красивая, талантливая молодая женщина, не обязанная поддерживать отжившие традиции. Тебя не в чем винить.

Юсуф бросал мячик о стену комнаты снова и снова. Грохот начал действовать Руфи на нервы.

– Прекрати! Вечно ты так! – резко одернула она сына. – Разве нельзя посидеть спокойно?

Юсуф поглядела на мать. Шошана боялась, что он заплачет. Было очевидно, что мальчик обижен. Но он остановился, подобрал мяч и присел на койку рядом с Шошаной. Она взлохматила ему волосы, потом наклонилась и обняла. Мальчик в ответ положил ей голову на колени. Ее сердце растаяло.

– Я сама себя виню. Сегодня я разорвала помолвку с Альбертом. Мой отец еще об этом не знает. Он отвернулся от меня только за то, что я пела и танцевала. Когда он услышит про помолвку, то придет в ярость. И никогда меня не простит. Никогда, – повторила Шошана. – К тому же я не хочу возвращаться назад. Наверное, должна бы хотеть. Но не хочу. Мне нравится моя новая жизнь.

– Так что же ты будешь делать? Сидеть здесь и ругать себя, хотя мы понятия не имеем, что еще нацисты нам готовят? Оглядись вокруг. Каждый день наши люди гибнут от голода и болезней. Грязные, кишащие крысами дома, куда нас затолкали, переполнены, они воняют дерьмом из-за постоянных вспышек дизентерии. Надо взглянуть правде в глаза – мы не знаем, сколько еще нам осталось на этой земле. Можешь тратить свое время впустую, а можешь наслаждаться остатком жизни. Можешь заниматься музыкой, которая у нас пока есть, или вместе с отцом сидеть в грязной квартире. Выбор за тобой, Шошана.

– Ты права. Я знаю, что права. Нас окружают несчастья и смерть. Так какой же грех насладиться редкими мгновениями удовольствия?

– Это не грех. Цепляйся за свой шанс, Шошана! За радость, за музыку, за искусство. У нас так мало удовольствий! Каждый день у нас урчат животы из-за недостатка пищи. Воздух, которым мы дышим, заражен микробами. Но кое-что у нас все-таки есть, и благодаря этому мы живы. Это наше искусство.

Шошана кивнула:

– Ты права. Я знаю, что права. Но я чувствую себя такой одинокой, такой заброшенной. Никогда не думала, что останусь без семьи, без друзей, без нашей общины. И никогда не думала, что окажусь пленницей в месте, подобном этому. Поэтому мне придется измениться, если я хочу выжить. Я перестану упрекать себя за то, что нарушила заветы, в которых воспитывалась. Буду поступать, как ты говоришь. Стану получать столько удовольствия, сколько смогу. Буду петь. Хашем дал мне голос. Я использую этот голос, чтобы воспевать и славить его. А еще чтобы приносить радость другим людям, когда стану петь с тобой в кафе.

Руфь взяла руку Шошаны в свои и крепко пожала.

– С тобой все будет в порядке. И кто знает, может, твой отец сам придет. Может, он увидит, как сильно скучает по тебе, и поймет, что светская дочь лучше, чем никакой. Чудеса случаются.

Шошана улыбнулась.

– Я в этом сомневаюсь, но кто знает. Ты права. Чудеса случаются.

Глава 33

Хотя отношения между Шошаной и Нетой сильно изменились с тех пор, как Шошана подружилась с Руфью, каждую неделю по средам Шошана ходила проведать старую подругу по штетлу в ее квартире. Они болтали – преимущественно о кулинарных рецептах и о том, что отец Неты так до сих пор и не дал согласия ни на одно из предложений о браке, поступавших в ее адрес. В одну такую среду Шошана и Нета сидели у Неты на койке и разговаривали.

– Я волнуюсь, что вообще никогда не выйду замуж, – пожаловалась Нета.

– Не беспокойся. Твой папа кого-нибудь тебе найдет. Он не торопится, потому что желает для тебя лучшего, только и всего, – ответила Шошана в попытке утешить подругу.

– Папа не хочет, чтобы я покидала семью. Он никогда в этом не признается, но это так. Ему нравится, что я готовлю и убираю. Мама все время болеет, а ему нужен кто-нибудь, чтобы вести хозяйство. Если я выйду замуж, они лишатся всего этого. К тому же мы бедны, поэтому претендентов в женихи у меня куда меньше, чем у тебя. Если бы он мог выбирать, за кого мне выходить замуж, то наверняка предпочел бы богослова, изучающего Тору. Но, естественно, он так говорит, потому что знает – это было бы настоящим чудом. С какой стати богослову жениться на девушке из бедной семьи, когда он может выбрать невесту, у отца которой будет достаточно денег, чтобы он всю свою жизнь посвятил ученым занятиям? И… что еще хуже… я не такая красивая, как ты. Такой человек, как Альберт, никогда меня не захочет.

– Это неправда. Ты хорошенькая, а еще добрая и славная. Любой мужчина будет рад жениться на тебе, – сказала Шошана.

– Посмотрим. Мама пытается убедить папу принять одно из предложений, но пока что он всем отказывает. Я даже не уверена, что он вообще хочет выдавать меня замуж. Мама болеет, и, я знаю, она волнуется, что станется с папой, если что-нибудь случится с ней.

– Не спеши так замуж. Жить дома, с семьей, очень хорошо. После свадьбы у тебя появится куча дополнительных обязанностей.

– Но я мечтала об этом всю свою жизнь! К тому же у меня и так куча обязанностей. Я выполняю всю мамину работу.

– Да, я знаю. И мне очень жаль. Что тут скажешь! Равви, наверное, посоветовал бы молиться.

– Я и молюсь. Молюсь каждый день. Но я до сих пор здесь, с родителями.

– Не волнуйся, я знаю, что скоро все изменится. Однажды твой папа придет домой и скажет, что нашел для тебя прекрасного мужчину. Вот увидишь, – сказала Шошана, улыбаясь. Всякий раз, отправляясь проведать Нету, она приносила с собой гостинец – немного еды. Если у нее не получалось, она извинялась, что пришла с пустыми руками. Нета лишь улыбалась.

– Не надо ничего носить. Я знаю, у всех у нас тяжелые времена и пайки ужасно маленькие. Я просто рада видеть тебя, мою подругу, – говорила Нета, обнимая Шошану. Иногда мать Неты давал Шошане свою выпечку, чтобы та взяла ее с собой домой. Но такое случалось редко. Не потому, что она не хотела. В гетто они всегда делились продуктами. Однако теперь пайки стали такими крошечными, что евреи на них с трудом выживали.

На следующей неделе Шошана опять пошла проведать Нету. Она взяла с собой несколько картофелин – это считалось настоящим сокровищем. Отдать их было невероятной щедростью.

Когда мать Неты открыла дверь, Шошана улыбнулась.

– Здравствуйте.

Но мать Неты не поздоровалась в ответ. Она вообще не смотрела на Шошану. Просто стояла на пороге и даже не пригласила ее войти.

– Прости, Шошана. Нета не сможет повидаться с тобой, – голос у нее был твердый, хоть и грустный.

– О чем вы? С ней все в порядке? Она знает, что я прихожу к ней каждую среду в час дня.

– Да. С ней все хорошо, – сказала мать Неты и откашлялась. – Но она не может видеться с тобой. Прости. Возвращайся домой, – сказала она. А потом захлопнула дверь, оставив Шошану стоять на лестнице. Шошану охватила грусть. Это из-за моей репутации. Наверняка все сплетничают обо мне. И сплетни уже дошли до моих родителей, – думала она. Разворачиваясь, чтобы спуститься и выйти из подъезда, Шошана услышала, как у нее за спиной распахнулась дверь. Нета выскочила из квартиры. Она была бледная и заплаканная. Шошана шагнула к ней.

– Нета, что с тобой? Ты ужасно выглядишь.

– Отец запрещает нам с тобой видеться. Я не могла отпустить тебя, не рассказав правду.

– Но почему? – спросила Шошана. Она хотела услышать это от Неты, хотя уже знала ответ.

– Ох, Шошана! Ты натворила ужасных вещей. Устроила большой шанда вокруг своей семьи. Все о тебе говорят. Шепчутся, что ты поешь и танцуешь в общественном месте с мужчинами. И… говорят, что ты разорвала помолвку с Альбертом.

Шошана кивнула, глядя в пол.

– Это правда. Разорвала. Мне пришлось. Я не могу выйти за него.

– Но почему? В нем есть все, чего любая девушка могла бы пожелать от мужа. Зачем ты это сделала? Ты сошла с ума?

Не поднимая глаз, Шошана печально покачала головой.

– У меня нет ответа, который бы тебя устроил. Единственное, что я могу сказать, – я просто не могу выйти за него замуж.

Нета закусила нижнюю губу. Стиснув руки в кулаки, потрясла головой. Потом, после долгой паузы, сказала:

– Думаю, я понимаю. Ты пошла вразнос. Разозлилась, что нацисты так с нами поступают. Что нас вырвали из дома, из нашей жизни. Загнали сюда, в это кошмарное место. – Нета прерывисто вздохнула и продолжила: – Но как ты не понимаешь?! Сейчас не время отказываться от наших традиций. Мы должны продолжать жить так, как жил наш народ с начала времен. Должны сохранять свои драгоценные обычаи. Так евреи выживали всю свою историю.

– Я понимаю, о чем ты говоришь. Но для меня это просто невозможно. Я изменилась, Нета. Я уже не та девочка, какой была, когда только приехала в Варшаву.

– Знаю. Я вижу перемены. И это разбивает мне сердце. Больше всего на свете мне бы хотелось, чтобы мы снова оказались в нашем штетле и жили по соседству. Мы столько говорили о том, как будем вместе растить своих детей. Это была наша мечта. Ты помнишь? Я до сих пор вспоминаю те дни, когда мы сидели у тебя на кровати и обсуждали, как будем волноваться, когда пойдем в микву [7]7
  Миква – здание для ритуальных омовений в еврейской общине, а также сам водный резервуар для погружений.


[Закрыть] перед нашими свадьбами. Ужасно боялись стоять голыми перед тамошними женщинами. Но в то же время стремились испытать погружение, потому что верили, что так станем ближе к Хашему. Я знаю, ты помнишь те разговоры. Знаю, что помнишь, – умоляющим голосом повторила Нета и продолжила: – Ох, Шошана, ты была мне как сестра. Я обожала ходить с тобой по пятницам на рынок, чтобы купить продуктов на ужин шаббата. Всю неделю я ждала пятницу, и не только из-за шаббата, но и потому, что мы оставались вдвоем на несколько часов и никто не мог нас подслушать. Мы могли делиться своими мечтами и свободно рассуждать о будущем. А потом, закончив с покупками, шли к вам домой, сидели у тебя в комнате и болтали о женихах, которых отцы нам выберут, и надеялись, что они будут красивыми. Ты же не забыла, Шошана?

– Конечно, как я могла забыть? Я прекрасно помню те дни. Мы были такие юные, неискушенные…

– Если бы нацисты не захватили Польшу, это по-прежнему была бы наша жизнь. И вдруг все изменилось. Я ненавижу перемены, Шошана. Ненавижу! А теперь я потеряла еще и тебя!

– Знаю. Ох, Нета, я прекрасно понимаю. И мне очень жаль, что я причинила тебе боль. Но даже хотя переезд в гетто был самым несчастливым днем моей жизни, в нем тоже нашелся лучик света. Этим лучиком стала моя подруга Руфь. Она живет со мной в одной квартире, вместе с семьей. Она показала мне, что у меня может быть другое будущее. Я не обязана жить так, как мне внушали с рождения. Я могу делать другие вещи. И… я выбрала отказаться от нашего образа жизни и попробовать новые возможности. Мне очень страшно, поверь мне. Я боюсь. Выбор дался мне нелегко. Но я знаю, для меня он был верным.

Нета кивнула. Потом мягким тихим голосом произнесла:

– Я буду сильно скучать по тебе. Но мой отец говорит, что если меня увидят с тобой или если пойдет слух, что я с тобой говорила, это лишит меня шанса выйти когда-нибудь замуж. А я и без того знаю, что этот шанс невелик. Каждый день я надеюсь и молюсь, чтобы папа передумал и привел к нам домой жениха для меня. Поэтому… Шошана… Мне очень жаль.

Шошана кивнула.

– Я понимаю, – ответила она еле слышно. – Мне тоже жаль.

– Ты ненавидишь меня? Злишься?

– Нет, Нета. Я никогда не возненавижу тебя. И я не злюсь. Я понимаю. Я искренне надеюсь, что ты найдешь то, чего ищешь в жизни. Я желаю тебе всей радости и счастья, какие бывают на свете, – сказала Шошана.

– А я желаю их тебе, – Нета плакала. Она утерла глаза рукавом платья, потом развернулась и прошла обратно в квартиру, тихо прикрыв за собой дверь.

Несколько минут Шошана стояла, не в силах сдвинуться с места. Она не могла заставить себя сойти с лестничной клетки у двери подруги. У нее было такое чувство, будто важная часть ее умерла. Она сделала выбор. И теперь ей предстояло столкнуться с последствиями. Надеюсь, мне хватит мужества это вынести, потому что назад уже ничего не вернешь, – думала Шошана. Она сделала шаг, потом еще один, отвернулась от двери Неты и отправилась обратно домой.