Текст книги "Близнецы из Аушвица. Ученик доктора Менгеле"

Автор книги: Роберта Каган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Он сидел за столиком, прихлебывая темное пиво, а квартет музыкантов наигрывал немецкие народные песни. Задорная музыка напомнила ему о доме. Он притопывал ногой ей в такт и тихонько подпевал. Вспоминал, как чудесно было жить с родителями, и думал, как бы ему хотелось вернуться в те времена. Но это было невозможно – они давно прошли. Не имело смысла возвращаться в родной город. Никто его там не ждал. Может, стоит поехать обратно в Берлин? Студенческие времена оставили у него теплые воспоминания об этом городе. Наверняка я сумею найти там работу. В конце концов, это же столица! Может, мне и не будут столько платить, как здесь, зато я буду доволен. Стану врачом – настоящим врачом. Смогу помогать людям вместо того, чтобы пытать их. Буду снова спать по ночам и перестану бояться, что сойду с ума. Менгеле дает мне отпуск, денег у меня достаточно. Думаю, надо поехать в Берлин и посмотреть, что я смогу там найти. Поеду завтра же утром.

Глава 20. 1943 год

Сидя в поезде, что катил через Германию, он думал об Аушвице. Не на это он рассчитывал, когда соглашался на работу. Эрнст оказался в кошмарной тюрьме, где заключенных считали расходным материалом. Их могли использовать как угодно и убивать без всяких причин. Судя по тому, что он видел, за исключением близнецов и других «уродцев» доктора Менгеле, остальные заключенные недоедали. Собственно, их морили голодом. Они ходили по территории как полумертвые скелеты. Их пустые запавшие глаза постоянно преследовали Эрнста во сне. Потому он и начал пить. А еще он не мог найти оправдания экспериментам. Насколько он мог судить, они вовсе не продвигали науку, служа лишь инструментом влияния и контроля. Менгеле считает себя богом. Думает, что имеет право решать, кому жить, а кому умирать. Мало того, он получает извращенное удовольствие, пытая этих бедняг, особенно детей. Может, его высоко ценят нацистская партия и правительство, но я же вижу, что он просто садист. И чем больше я с ним работаю, тем меньше он мне нравится. Он стремится к власти над людьми, и очень важно, чтобы он не узнал, что я о нем думаю. Потому что я не сомневаюсь: в этом случае он убьет и меня тоже. И ему ничего за это не будет – тут я тоже уверен.

Поезд с грохотом въехал на вокзал в Берлине.

Книга вторая

Глава 21. 1938 год

Штетл [1]1
  Штетл, штетль – еврейское «местечко», поселение полугородского типа в исторический период до Холокоста.


[Закрыть] кипел лихорадочной активностью: его обитатели, евреи-хасиды, заканчивали закупки кошерных продуктов для ужина шабата в вечер пятницы.

Шошана Айзенберг переглянулась с Нетой Фишбаум, ее лучшей, самой старой, подругой. Обе хихикнули; они стояли в очереди к прилавку торговца овощами, Самуэля Клейнштейна, который сейчас обслуживал оказавшуюся перед ними соседку, пани Клауски. Шошана терпеть не могла стоять в очередях за пани Клауски. Все в деревне знали, какая она болтливая. Чтобы сделать закупку продуктов на неделю, она приходила на рынок с самого утра. У каждого прилавка торговалась и распространяла ядовитые слухи обо всех в округе. Самуэль закатил глаза и состроил подружкам гримасу. Обе отвернулись и прыснули. Они понимали, чем вызвано раздражение Самуэля, – бесконечно длинной историей о молодой паре, чья помолвка была разорвана после того, как невесту увидели на улице в нескромной одежде. Сплетня была не нова. Все в штетле уже ее слышали. Но пани Клауски обожала перемывать соседям кости. Вот почему Шошана разделяла недовольство Самуэля – она чувствовала то же, что и он.

– Вот ваши покупки, – сказал Самуэль пани Клауски.

– Говорю тебе, Самуэль, что за девушка позволит себе разгуливать, выставив локти напоказ? Естественно, родители Герми были вынуждены разорвать помолвку. О чем только родители девицы думали, когда растили такую дочь! Ну? Кто захочет такую невестку в семью? Что за мать из нее выйдет?

– Слушайте, пани Клауски, хватит уже! Мне надоели эти сплетни. Вы разве не приличная, не богобоязненная женщина? Вы же всегда судите других. И вам прекрасно известно, что сплетничать – грех. А теперь ступайте, и хорошего вам шаббата, – напутствовал Самуэль пожилую даму, отворачиваясь от нее. Пани Клауски не понравилось, что ее отчитывают. Но она знала, что Самуэль прав. Сплетничать – грех. Но все так поступают – ладно, почти все. Она нахмурилась, глядя на Самуэля. Вид у нее был такой, будто он дал ей пощечину. Но пани Клауски не сходила с места – так и стояла, глядя, как Шошана протягивает Самуэлю овощи, которые выбрала с прилавка, а он, стараясь не дотронуться до ее руки, принимает их. Напевая себе под нос, Самуэль начал взвешивать выбранные Шошаной морковь, батат, изюм и чернослив.

– Судя по тому, что ты покупаешь, твоя мама собирается приготовить цимес [2]2
  Цимес – десертное блюдо еврейской кухни из засахаренных овощей, фруктов или бобовых.


[Закрыть] на сегодняшний ужин для шабата? – спросил Самуэль.

– Да, – ответила Шошана.

– М-м-м-м, обожаю хороший цимес, – улыбнулся ей Самуэль. Он знал, что пани Клауски обижена, и что ему стоило бы извиниться, если он хочет, чтобы она опять пришла за покупками на следующей неделе. Но он находил ее отталкивающей и вместо того, чтобы разрядить ситуацию, продолжал игнорировать разгневанную даму.

В конце концов пани Клауски с отвращением потрясла головой и воскликнула:

– Ну ладно! Я все поняла. Тебе не нужны покупатели, Самуэль Клейнштейн. Так я буду покупать у Якова Голдстона, помяни мое слово. Считаешь себя очень важным, да? Но мне ты не нужен, Самуэль Клейнштейн. И моим друзьям тоже. Я им всем расскажу, как ты грубо со мной поступил. Они перестанут ходить к тебе. Погоди – посмотришь, как у тебя не останется покупателей.

Самуэль не ответил, и она, поцокав языком, взяла свои покупки и отошла. Шошана посмотрела ей вслед, проводив глазами до рыбной лавки. Она ужасная сплетница. Самуэль правильно отказался слушать ее историю. Наверняка она и в рыбной лавке попробует рассказать то же самое, – подумала Шошана.

Самуэль потряс головой и стал аккуратно складывать покупки Шошаны в холщовую сумку, которую она принесла с собой. Он торговал на этом месте, сколько она себя помнила. Ребенком она ходила к нему за овощами вместе с матерью. Он тогда был моложе и всегда улыбался маме Шошаны. Но она ни разу не улыбнулась в ответ. Соседи знали ее как женщину скромную, которая старается как можно меньше разговаривать с мужчинами за пределами своего дома. Но все равно Самуэль всегда был к ним добр. Шошана предположила, что он в курсе всех городских сплетен, потому что все покупают овощи у него. Поэтому, когда он улыбнулся Шошане, заметив, что они с подругой наблюдают за Альбертом Хендлером, работавшим в мясной лавке у отца через улицу, Шошана поняла, в чем причина. Самуэль знает, что мы с Альбертом помолвлены, – подумала она.

Альберт оторвался от работы и помахал девушкам, глядевшим на него. Шошана почувствовала, как вспыхнули ее щеки. Самуэль коротко усмехнулся.

– Уверен, кому-то сегодня не помешала бы курица для супа, – сказал он. – Все, что тебе надо сделать, – перейти дорогу и попросить твоего суженого. Он будет счастлив дать тебе одну для вашей семьи.

– Ой! – пискнула Шошана, потому что Нета ее ущипнула. Она засмущалась настолько, что не могла выговорить ни слова.

– Он тебе помахал, – шепнула Нета. – Помаши в ответ.

– Не могу, – пробормотала Шошана, ткнув подругу локтем.

Самуэль покачал головой.

– Ну? Надо же, какая застенчивая! – он обращался к Нете, но говорил о Шошане, и она покраснела еще сильнее.

Пусть бы земля разверзлась и поглотила меня, чтобы не надо было стоять тут и мучиться от неловкости, – подумала Шошана.

Она не ответила Самуэлю. Просто заплатила, что была должна, и взяла свою сумку. Он снова усмехнулся, но она не подняла на него глаз.

Потом, с покупками в руках, Шошана с Нетой пошли в сторону дома.

– А знаешь, Альберт правда красивый, – заметила Нета. – Тебе повезло. Очень повезло. Я хочу сказать – отец выбрал тебе прекрасного жениха.

– Да, это так. И ты права, мне повезло.

– Мой отец тоже ищет мне жениха. Остается надеяться, что он будет таким же красавчиком, как твой, – нервозно сказал Нета. – Но кто знает, кого выберет отец, ты же знаешь, сколько он пьет. Я не могу доверять его суждению.

– Он справится. Вот увидишь, – ответила Шошана, пытаясь успокоить подругу.

– Твои бы слова да богу в уши! – вздохнула Нета.

Несколько минут они шли молча. Каждая погрузилась в собственные мысли.

Помню, как мне было неловко в тот первый вечер, когда отец привел Альберта к нам домой. Я ужасно боялась, что он окажется старым или некрасивым. И хотя по еврейскому закону последнее слово за невестой, я не смогла бы пойти наперекор папе. Он не из тех, кому перечат, – думала Шошана. – Помню, как папа нас тогда познакомил. Он посмотрел мне в лицо и заявил, что я выйду за Альберта, хочу ли я того или нет. Правда, мне очень повезло. Альберт молодой и красивый. Но все могло быть и наоборот, и мне все равно пришлось бы за него выйти.

Чтобы познакомить Альберта с Шошаной, ее отец договорился, что Альберт с родителями придут к ним на ужин шаббата в начале июня. Когда план был согласован, отец потребовал, чтобы Шошана с матерью накрыли лучший ужин, какой у них бывал. Весь день они трудились на кухне и по дому. Навели такую чистоту, что нигде не осталось и пылинки. Шошана видела, как волнуется мать, и от этого переживала еще сильнее. Она предпочла бы повременить со свадьбой. Но ей уже исполнилось четырнадцать, и, если она собиралась выйти замуж в следующем году, по мнению родителей, стоило уже подыскивать жениха.

Когда Хендлеры пришли, Шошана была в кухне – проверяла, не подгорела ли хала. Она услышала, как пани Хендлер разговаривает с ее матерью.

– Какой у вас чудесный дом, пани Айзенберг, – говорила пани Хендлер.

– О, просто скромный маленький домик, – отвечала пани Айзенберг. Но по голосу матери было ясно, что она гордится своим жилищем.

– Шошана! – позвал ее отец. Его голос был твердым.

– Да, папа, – откликнулась Шошана. Дрожа, она вытерла руки кухонным полотенцем. – Уже иду.

Она прошла в комнату и встала, уставившись на носки своих туфель.

– Это пан и пани Хендлер. И их сын Альберт.

На мгновение она подняла глаза и посмотрела на него. Он откровенно любовался ею. Легкая улыбка пробежала по ее лицу. Он был очень симпатичный. И хотя она предпочла бы иметь больше времени в запасе, чтобы пожить свободной девушкой, перспектива выйти замуж уже не казалась ей такой пугающей, как раньше.

Ее семилетние сестры-близняшки, Блюма и Перл, тихонько сидели на диване, взявшись за руки. На них были самые лучшие платья. Шошана улыбнулась тому, как мило они выглядят. Она знала, что отец велел близнецам не открывать рта весь вечер. Блюма вопросительно посмотрела на Шошану. Та улыбнулась, подтверждая сестре, что с ней все в порядке.

Все собрались вокруг стола; Наоми, мать Шошаны, зажгла свечи и гости вместе с хозяевами, прикрыв руками глаза, прочитали молитвы. Шошана потихоньку взглянула на Альберта. Он смотрел на нее и улыбался. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам, и отвела взгляд, не в силах подавить ответную улыбку.

Вот так все началось. Они с Альбертом были помолвлены.

Возможности поговорить наедине им так и не представилось, но семьи ужинали вместе уже несколько раз, и во время этих ужинов они с Альбертом переглядывались. Шошана знала, что Самуэль, зеленщик, прав – если она зайдет в мясную лавку, чтобы поздравить пана Хендлера с шаббатом, он, скорее всего, предложит ей курицу на семейный обед. Но она не могла этого сделать. Уже во второй раз Самуэль оказывался прав – Шошана очень стеснялась.

Они с Нетой молча шагали бок о бок по дороге. Дойдя до маленького деревяного домика Неты, выглядевшего ровно так же, как все остальные маленькие деревянные домики в штетле, Шошана повернулась к подруге и сказала:

– Может, пойдем к нам выпить чаю?

– Не могу. Хотела бы, но нет. Я и так отсутствовала слишком долго. Надо поторопиться и помочь маме с готовкой. Закат совсем скоро.

– А завтра же ты придешь на обед? Я буду очень рада, если придешь.

– Приду, – ответила Нета.

– Хорошо. Тогда до завтра, – сказала Шошана, разворачиваясь и направляясь к своему дому.

Близняшки были на кухне: месили тесто для халы. Мои сестры такие красивые девочки. Всем, кто не знал их близко, они казались совершенно одинаковыми. Но для Шошаны девочки были совсем разными – как зеленый и голубой цвета. Она обожала их и видела, что родители ими гордятся. Хотя ее отец хотел бы иметь сына, близняшки родились у Айзенбергов спустя семь лет неудачных попыток завести второго ребенка. В эти тяжелые семь лет у Наоми случилось несколько выкидышей, и она родила мертвого младенца. Когда Наоми с мужем Хершелем уже смирились с тем, что у них будет только один ребенок, Шошана, произошло чудо. Наоми забеременела и девять месяцев спустя родила двоих здоровых девочек-близняшек. Папа был так счастлив! Он сделал крупное пожертвование синагоге, и с этого дня всегда называл девочек чудеснорожденными. Их от всего оберегали. Им нельзя было выходить из дома без красной ленточки на нижней рубашке. Это было старое суеверие: если надеть красную ленточку, никто не нашлет на тебя кинехору – сглаз.

Глава 22. Август 1939 года

Изначально семьи договорились, что их дети поженятся через год. Но по мере приближения свадьбы Шошана постаралась убедить родителей, что им понадобится больше времени на подготовку. Она боялась выходить замуж и не хотела спешить. Мать согласилась поговорить с отцом и, к большой радости и удивлению Шошаны, Хершель согласился. Но не потому, что считал, будто Шошана не готова к свадьбе. Он согласился, потому что любил выставлять напоказ свои успехи. Хершель хотел, чтобы все знали, как много у него денег. Поэтому, когда Наоми сказала, что хочет только лучшего для свадьбы Шошаны, а на это потребуется время, он дал свое согласие.

Теперь свадьба была запланирована на лето 1940-го, в следующем году. Согласовав договоренности, семьи стали планировать вместе встретить приближающиеся большие праздники. Они собирались совместно отпраздновать Рош-Ха-Шана, еврейский новый год, дома у Шошаны, а на следующей неделе закончить пост в главный еврейский праздник, Йом Кипур, в доме у Альберта. Это было радостное время для родителей Шошаны. И хотя Шошана не могла признаться в этом Наоми и Хершелю, она колебалась насчет свадьбы. Дело было не в том, что ей не нравился Альберт. Ей просто не хотелось пока замуж. Она не чувствовала себя готовой, хотя понимала: скажи она про это родителям, те ответят, что она никогда не будет готова. Они скажут, что как только она произнесет «да», то сразу поймет, что для этого и родилась на свет. Однако сама мысль о браке и о переменах, которые произойдут, когда она станет женой и матерью, пугали Шошану.

Но в начале сентября, за две недели до Рош-Ха-Шана, в жизни Шошаны случилось нечто еще более страшное, чем брак. Нацистская Германия нарушила обещание не атаковать Польшу, и внезапно Польша подверглась нападению. Бомбы посыпались на польскую землю, сотрясая ее, словно гигантские землетрясения. По всей стране разлетелись слухи о жестокости немецкой армии. В маленьком штетле, где выросла Шошана, над самой тканью жизни еврейской общины нависла угроза, и люди были в ужасе. Когда Шошана как-то утром пришла на рынок, то увидела там отца – он говорил с несколькими мужчинами, с которыми когда-то учился в школе. Она стояла к ним близко и слышала их разговор.

– По всей Германии преследуют евреев. В прошлом году был ужасный погром. С тех пор евреев заставляют регистрироваться и сдавать всю личную собственность, – говорил один из мужчин.

– Откуда ты знаешь? – спросили его.

– Там живет моя сестра с зятем. Они боятся за свою жизнь. А теперь немцы придут и сюда.

– Погром в такой цивилизованной стране, как Германия? – удивился один молодой богослов.

– Да, – ответил мужчина, – погром. Это было прошлой осенью, в тридцать восьмом. Бандиты шли по улицам Берлина и били все витрины в магазинах. Нападали и убивали всех, кто попадался под руку. Это был настоящий кошмар.

– Наша жизнь в этой деревне веками шла заведенным порядком. Не верится, что нацистам есть до нас дело. Мы слишком мелкие для них, чтобы нас замечать, – сказал отец Шошаны, – и потому мы держимся особняком и блюдем старые традиции.

– Но наверняка знать нельзя. Гоям нравится нас мучить, – заметил пан Фишман, один из ближайших отцовских друзей.

– Если вдруг и будет погром – боже сохрани, – мы его переживем. Найдем способ. Как всегда. Погромы нашему народу не в новинку, – ответил Хершель Айзенберг пану Фишману, похлопав его по плечу.

Идя домой, Шошана размышляла о будущем – своем собственном и своей семьи. Пока Польшу не начали бомбить, она не думала ни о чем, кроме грядущей свадьбы. Больше всего ее занимало то, что ее ждет, – например, очистительное омовение, которому придется подвергнуться в микве в день бракосочетания, после которого мама должна будет обрить ей голову. Она представляла, как ей будет стыдно стоять голой перед пожилыми женщинами в микве, и молилась, чтобы не очень жалеть об утрате своих длинных черных волос. Мысль о том, как она будет выглядеть с лысой головой, покрытой шарфом, вызывала у нее тошноту.

А потом это произошло. В первый раз, когда бомба упала неподалеку от маленькой деревушки, где жила Шошана, она была на кухне – резала картофель. Она глядела в окно и думала, каково было бы жить совсем другой жизнью. Ей было известно, что это грех, но Шошане хотелось попробовать жизнь светской еврейки: ходить в школу и самой выбирать, за кого выходить замуж.

И тут внезапно раздался оглушительный грохот, и земля содрогнулась у нее под ногами. Сначала Шошана решила, что это Хашем, Бог, наказывает ее за греховные мысли. Она остолбенела и даже не заметила, что порезалась. Казалось, сердце никогда не билось так часто у нее в груди. В кухню вбежали близнецы и вырвали Шошану из оторопи. Перл кричала:

– Мама! Где мама?

Обе девочки плакали. Блюма вцепилась в юбку Шошаны.

– Я боюсь! Что происходит, Шошана?

– Я не знаю, – честно ответила она.

Мама ушла на рынок полчаса назад. При мысли о ней Шошана задрожала. Боже, с мамой все в порядке? А что с папой? Он в синагоге. Она присела на корточки, чтобы смотреть близняшкам в глаза. Холодея от страха, прижала рыдающих сестер к груди. Упала еще одна бомба. Перл вскрикнула.

– Тише, все хорошо, – сказала Шошана, хотя сама в это не верила. Происходило нечто ужасное. Люди на улице метались туда-сюда. Шошана решила, что нет смысла выходить и заговаривать с ними. Ее сестры нуждались в ней. Девочки сидели на полу, прижавшись друг к другу, перепуганные и встревоженные, надеясь, что родители скоро вернутся.

Час спустя пришла мама – она была потрясена до глубины души. Они столпились вокруг мамы, держась за ее платье. Наоми не улыбнулась и не обняла детей, как сделала бы в нормальной ситуации. Вместо этого она с ужасом в глазах посмотрела на Шошану. Несколько секунд обе молчали. Потом мама обратилась к близнецам:

– Идите умойтесь. Папа скоро придет домой.

– Но, мама, что происходит? Почему земля трясется? Откуда этот грохот? Хашем [3]3
  Хашем – еврейское слово, используется для обозначения Бога.


[Закрыть] рассердился на нас? Мы сделали что-то плохое? Нас наказывают?

– Я не знаю. Ничего не знаю, кроме того, что вам надо пойти и умыться перед ужином. Ступайте, сейчас же.

Нехотя девочки повиновались: взялись за руки и пошли готовиться к ужину.

Скоро в дом вошел отец. Он не сказал ни слова. Не поглядел на Шошану или ее мать. Хершель просто прошел в спальню и захлопнул за собой дверь. В ту ночь упали еще бомбы. С улицы доносились крики, и Шошана знала, что весь город напуган.

В следующие недели бомбардировки усиливались. Привыкнуть к ним было невозможно. Страх продолжал нарастать. О свадьбе все позабыли. Целый месяц Германия терроризировала Польшу, свою соседку, и, наконец, через две недели, когда наступила осень и деревья окрасились в золото и медь, поляки сдались. И хотя тогда Шошана этого не знала, в тот день ее жизнь изменилась навсегда.

Польшу разделили на две части, и одна отошла Советскому Союзу, а другая – Германии. Шошана с семьей оказались на немецкой части.

Жизнь в маленьком штетле стремительно менялась. К ноябрю всем еврейским магазинам и фирмам было приказано пометить свои двери и витрины звездой Давида. Когда Шошана пришла на рынок, то увидела, как владельцы лавок, которых она знала всю свою жизнь, рисуют звезды Давида на своих окнах. Они не выглядели обеспокоенными, но ситуация продолжила обостряться – месяц спустя, в декабре, всем евреям старше десяти лет приказали носить нарукавные повязки.

Люди больше не стояли на улицах, болтая, сплетничая и обсуждая помолвки и браки. Все в деревне притихли. Даже выходя на рынок, они почти не разговаривали между собой и торопились домой, едва закончив покупки. В их глазах плескался страх.

Хершель перестал ходить на работу. Он боялся оставлять семью и сидел дома с ними, но до него дошли слухи, что в Варшаве евреям запрещено пользоваться общественным транспортом. На стенах появлялись угрожающие надписи; ненависть к евреям возрастала. Хершель не представлял, до какого предела она может дойти. Ему трудно было поверить, что в такой развитой стране, как Германия, эскалация продолжится и дальше. Но хоть он в этом и не признавался, наверняка знать не мог.

Время от времени Шошана видела, как мужчины собираются в кружок после службы в синагоге. Их лица были осунувшимися от тревоги. Она думала, они обсуждают возможность погромов. Но потом в январе был принят закон и службы запретили. Больше нельзя было возносить совместные молитвы. Немцы сказали, что это нужно для профилактики эпидемий, но евреям все было ясно. Они знали – дело в их национальности. Нацисты их ненавидят.

Юноши потихоньку беседовали между собой, возвращаясь домой с уроков в иешиве [4]4
  Иешива – высшее религиозное учебное заведение для юношей-евреев.


[Закрыть]. Они переговаривались шепотом, чтобы женщины их не слышали. Им не хотелось тревожить женщин еще больше. Женщины в открытую ни о чем таком не разговаривали. Но когда Шошана на рынке видела, как они прижимают к груди младенцев или крепко держат за руки детей постарше, ей становилось ясно, насколько им страшно. Мать Шошаны стала совсем тихой, и Шошана понимала, что вопросов ей лучше не задавать.

Потом как-то днем отец Шошаны вернулся домой и сказал, что говорил с отцом Альберта. Он объяснил, что поскольку они оба обеспокоены новыми требованиями, которые немцы предъявляют евреям, свадьбу лучше будет отложить. Шошана отнюдь не радовалась оккупации, но испытала облегчение от того, что выходить замуж ей пока не придется.

Преследования евреев начались не с маленьких местечек, а с городов, но новости о том, как с ними там обращаются, быстро достигли их штетла. Все гадали, когда немцы придут к ним в деревню. И, самое главное, что произойдет, когда они придут.

Больше года спустя, в декабре 1940-го, немецкие солдаты в толстых шерстяных шинелях, сверкающих черных сапогах, вооруженные автоматами, промаршировали по улицам штетла. Женщина, жившая по соседству от Шошаны, была на рынке и увидела, что они подходят. Не прошло и получаса, как они прошагали мимо дома Айзенбергов. Шошана держала девочек за руки; они смотрели на немцев через окно.

Перепуганная, Шошана оглянулась на мать.

Немцы были сильными и властными. Они заставляли евреев, боявшихся за свою жизнь, сдавать все ценности. Мать Шошаны, прекрасная швея, могла бы зашить свои серебряные подсвечники в подкладку пальто, но ей не хватило времени. Немцы забрали все.

Неделю спустя, когда жизнь, казалось, кое-как начала возвращаться в привычное русло, немцы пришли опять. На этот раз было еще хуже. Они уже отняли у жителей штетла все ценное. Никто не ожидал их возвращения. Тем не менее в снежный зимний день нацисты в форме прошли по улицам, выкрикивая своими резкими, грубыми голосами:

– Еврейские свиньи! Жалкие грязные еврейские свиньи! Выходите из домов, иначе мы вас выволочем.

Потом мужчина, видимо, их командир, приказал всем, кто живет в штетле, за пять минут собрать вещи и вместе с семьями выйти из домов.

– Вы должны выйти и построиться. Кто попробует сбежать, пожалеет, – сказал нацист. – Если хотите, чтобы вам сохранили жизнь, делайте, как приказано.

Наоми, мать Шошаны, быстро упаковала теплые вещи для всей семьи в чемоданы. Они с Шошаной помогли младшим девочкам одеться потеплее, натянув несколько свитеров один на другой.

Хершель с минуту смотрел на них, а потом сказал:

– Я должен выйти на улицу, посмотреть, что именно происходит.

– Будь осторожен, Хершель, – попросила Наоми.

– Буду, – бросил он и вышел за дверь.

Наоми видела в окно, как ее муж несколько минут переговаривается с каким-то юношей. Но тут к ним подскочил солдат и заставил их обоих, Хершеля и юношу, сесть в кузов грузовика. Она оглянулась на Шошану – та стояла белая, как привидение. Мгновение они глядели друг другу в глаза. Шошана чувствовала, что сердце у нее колотится с такой скоростью, что уже начинает кружиться голова, и тошнота подступает к горлу. Сестры подбежали к ней и схватили за руки. Она крепко прижала их к себе.

– Что происходит? – спросила Перл. – Почему они забирают папу?

– Я не знаю, – призналась Шошана.

Больше близняшки не сказали ни слова, только попискивали, как крошечные перепуганные котята.

Потом раздался громкий треск – это нацистский солдат выбил дверь дома. Он вошел и потащил Наоми за плечо. Она закричала, и он швырнул ее в кузов грузовика. Другой солдат схватил Блюму, пытавшуюся сопротивляться. Он ударил ее прикладом винтовки в лицо. Из губы Блюмы потекла кровь. Потом нацист наставил винтовку на Шошану с сестрами.

– Полезайте в грузовик, – приказал он.

Они сделали, как им было приказано. Когда Наоми увидела, что у Блюмы идет кровь, она бросилась к ней. Нацист ударил Наоми в бедро прикладом. Она упала на землю лицом вниз. В этот момент она вспомнила свой сон. Наоми задрожала, но заставила себя подняться и схватила детей в объятия. Подолом юбки она утерла кровь с лица Блюмы.

Снег продолжал идти. Шошана непроизвольно обратила внимание на то, как красиво белые кружевные снежинки ложатся на волосы ее сестры и тают. Они очаровательно контрастировали с локонами Блюмы цвета воронова крыла. Как могут такие ужасы твориться в мире, где столько красоты? – думала Шошана, и слезы бежали у нее по щекам. – Что из этого реально? Ужас или красота? Как они могут сосуществовать друг с другом?

– Они нас увозят. Куда мы едем? – спросил один из соседей, не обращаясь ни к кому конкретно.

Наоми посмотрела на Хершеля, сидевшего в кузове грузовика перед ними. Их взгляды встретились. Он старался держаться уверенно. Но Наоми это не успокоило. Она видела, что муж тоже напуган. И гадала, повезут ли их в одно и то же место или разлучат, а если так, то увидят ли они с детьми Хершеля еще когда-нибудь.

Грузовики выстроились в колонну. Когда они уже были готовы отъехать, Наоми увидела Фриду, секретаршу Хершеля, которая мертвая лежала в грязи. Она бросила взгляд на Шошану и поняла, что та тоже ее видит. Но ни одна из них не произнесла ни слова.

– Куда мы едем? Пожалуйста, ответьте! Куда нас везут? – обратилась одна старуха к солдату, державшему весь их кузов на прицеле винтовки. Он не ответил.

– Что с нами будет? – спросила она у остальных.

– Хашем о нас позаботится, – ответил молоденький студент иешивы.

– Откуда ты знаешь? – спросила старуха.

Но тут нацист ударил ее в живот, и она затихла.

Шошана видела в соседнем грузовике Нету с родителями и Альберта с семьей. Альберт сидел с независимым видом, скрестив руки на груди. Он разъяренно смотрел на немца-охранника. Потом обвел взглядом колонну и заметил Шошану. Она сразу опустила глаза. Но когда снова их подняла, увидела, что он продолжает на нее смотреть. Его глаза были широко распахнуты. Она поняла, что он тоже боится. Но Альберт скрывал страх за дерзким выражением лица.

Когда грузовик выехал из деревни, которую Айзенберги называли домом, Перл дернула Наоми за рукав и прошептала ей на ухо:

– Посмотри туда, мама. Посмотри на флаг, который оставили солдаты. Ты видишь?

Наоми кивнула.

– Это тот самый флаг, который я видела во сне. Помнишь?

– Да, Перл. Я помню, – ответила Наоми. Это было единственное, что она смогла произнести, потому что действительно узнала флаг. Она тоже видела его в своем кошмаре и с тех пор не могла забыть.