Текст книги "Близнецы из Аушвица. Ученик доктора Менгеле"

Автор книги: Роберта Каган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Глава 23. Варшавское гетто, февраль 1941 года

Прибыв в ту часть Варшавы, которую превратили в тюрьму для евреев, они по команде солдат быстро выбрались из грузовика. Спрыгнув на землю, Шошана огляделась. Она увидела Нету в нескольких шагах от себя – та, перепуганная, стояла рядом с родителями.

Перл и Блюма цеплялись за юбку Шошаны и друг за друга. Они просились домой. Но единственное, что она могла сделать, это утешить их своим объятием. Потом их нашел Хершель. Хоть он в этом и не признался – Хершель никогда не признался бы в своей слабости, – его охватило облегчение. Шошана видела это по его лицу.

– Ну, по крайней мере, мы снова вместе. Как семья, мы со всем справимся, – сказал Хершель.

Альберт с семьей только прибыли. Они стояли в нескольких метрах от Айзенбергов. Шошана увидела, как лицо Альберта снова принимает дерзкое выражение, и ей стало страшно за него. Но еще она была очень застенчивой, поэтому сразу перевела взгляд вниз. Когда она подняла глаза, Альберт продолжал смотреть на нее. Потом, к ее удивлению, он подошел туда, где она с семьей ждала их очереди на прием в Юденрате, еврейском совете: там заседали евреи, сотрудничавшие с нацистами.

– Пан Айзенберг, – обратился Альберт к ее отцу. – Я здесь, чтобы помочь вам, если потребуется. Я ведь почти что ваш зять.

Хершель Айзенберг кивнул.

– Спасибо, – ответил он.

– И я буду защищать Шошану, пусть даже ценой моей жизни, – Альберт выпрямил спину. – Мы не должны мириться с таким обращением со стороны немцев.

– Я с тобой согласен, Альберт. Но все равно будь осторожен. Ты можешь лишиться жизни в одно мгновение. Немцы завоевали Польшу. И… мы евреи. Ты понимаешь, что это означает.

– Я понимаю, что это означает. И знаю, что нас подвергали гонениям с начала времен. Но еще я знаю, что это несправедливо.

Отец Шошаны не ответил. Он только похлопал Альберта по плечу.

Нета подошла к Шошане. Она слышала, что сказал Альберт. Подруга шепнула Шошане на ухо:

– Тебе очень повезло, что Альберт – твой жених. Он бесстрашный. Прямо как Даниил, который вошел во львиное логово.

Шошана дрожащими губами улыбнулась Нете. Но ничего не сказала. Она слушала, как Альберт спорит с нацистом. Иногда Нета такой ребенок! Ну как она не понимает, что гордость Альберта ставит нас всех под угрозу?

– Что вы собираетесь с нами сделать? – резко спросил Альберт одного из охранников.

Охранник был совсем молоденький, почти мальчик. Он пытался выглядеть сильным и грозным, но Шошана видела, что ему тоже не по себе.

– Вернись в строй, – приказал охранник.

– Я хочу знать, где мы и что вы собираетесь с нами делать, – бесстрашно заявил Альберт.

– Вернись в строй, – повторил солдат. – Юденрат скажет тебе, куда ты пойдешь отсюда.

– Я не встану в строй, пока не узнаю, что вы хотите сделать с нами.

– Ты будешь мне подчиняться, – рявкнул молодой солдат. Его авторитет грозил пошатнуться, и он не собирался этого допускать.

– Я не буду подчиняться твоим командам. Мне может приказывать только Хашем, – ответил Альберт. – А теперь объясни, что тут творится.

– Я не знаю никакого Хашема. Знаю только, что говорит Гитлер, а он приказывает вам всем построиться. Теперь делай, как тебе говорят.

Тут к ним подошел другой солдат, постарше. Он покачал головой.

– В чем дело? – спросил солдат постарше у молодого.

– Этот еврей не подчиняется приказу.

– А ты, значит, стоишь тут как трус и позволяешь ему? – усмехнулся солдат. – Кто тут командует? Ты или еврей? Убей его. Пусть остальные мотают на ус. Пускай знают, что мы не потерпим неподчинения.

– Нет, прошу! Умоляю вас! Не трогайте его! – Шошана внезапно обрела голос. Она шагнула к солдатам и Альберту. Но отец схватил ее за руку и потянул назад.

– Тихо! – цыкнул он, не выпуская руку дочери.

Солдат даже головы к ней не повернул.

– Ну же! Ты кто, мужчина или трус? – спросил охранник постарше у молодого.

Молодой охранник дрожащей рукой поднял винтовку и нацелил на Альберта. Альберт не отступил. Он смотрел охраннику прямо в глаза. Шошана не могла поверить, что он не боится. Но он не сводил с охранника взгляда. Его глаза были темными и непокорными. Он не опускал головы. Солдат взвел курок. Шошана охнула. Наоми испустила короткий крик. И тут Альберт прикрыл глаза правой рукой и начал негромко молиться на иврите. Он читал Шма Исраэль, молитву о мертвых. Шошана снова охнула. Он смирился с тем, что сейчас умрет, – подумала она. Но вслух ничего не сказала.

– Что он делает? – спросил молодой солдат у старшего. Его явно потрясло поведение этого юного отважного еврея. – Как будто насылает на меня какое-то свое еврейское проклятие.

Старший солдат хрипло усмехнулся и ответил:

– Ты правда веришь, что он может тебя проклясть? Считаешь, он такой опасный? Ты же сильный арийский парень. Здесь ты командуешь. Убей его!

– Не знаю, можно ли. Вдруг он правда колдун? Ты же слышал, что говорит Геббельс про евреев. Они в сговоре с дьяволом, – ответил молодой охранник. Он судорожно сглотнул, и у него на шее дернулся кадык. – Они пьют кровь христианских младенцев, и она придает им особую силу.

– Чушь! Хватит ребячиться. Ты – арийский мужчина. Ты выше него по крови. Либо убей его, либо я прослежу, чтобы ты лишился звания. Если ты слабак и трус, тебе не место среди нас.

Молодой охранник продолжал целиться в Альберта. Его руки тряслись. Отец Шошаны крепко держал ее за плечи, чтобы она не бросилась к Альберту. Тут воздух разорвал выстрел. Все вокруг затихли. Альберт схватился за плечо. Кровь струйками потекла у него из-под пальцев. Шошана отвела взгляд, чтобы ее не стошнило.

– Ты его не убил! – воскликнул старший солдат. – Ты выстрелил ему в руку. Я же тебе приказал убить его!

Он выхватил пистолет и наставил Альберту в лицо.

Альберт зажмурился и прикрыл глаза правой ладонью. Он снова начал читать молитву:

– Шма Исраэль адонай…

Шошана почувствовала, как желчь подкатывается к горлу. Она отвернулась и уже представила, что случится дальше.

– Ладно, еврей. Сегодня тебе повезло, – рассмеялся старший нацист. – Я тебя не убью. Слишком много чести, – сказал он. Его тон был задиристым, но на лице читался страх.

Охранник отошел. Альберт лежал на земле. Он держался за плечо там, где в него попала пуля. Кровь стекала из-под его пальцев. Шошана никогда не видела столько крови, и у нее закружилась голоса.

– Ты можешь встать? – это был отец Альберта. Он подошел туда, где они стояли. Мать Альберта подскочила за ним. Она плакала. Наоми обняла ее. Обе молчали.

Альберт поднялся, весь дрожа.

Тут высокий худой мужчина под пятьдесят с морщинками в уголках добродушных глаз появился из толпы.

– Я доктор Горовиц, – улыбнулся он.

Доктор Горовиц оторвал от своей рубашки полосу ткани и обвязал руку Альберта.

– Я отведу тебя в свой кабинет и зашью рану, – он снова улыбнулся.

– Вы живете здесь? В этом месте? – спросил доктора отец Альберта.

– О да. Уже несколько месяцев. Я был врачом в Варшаве.

– Вы еврей? – спросил отец.

– Да, еврей. А место, куда вас привезли, это Варшавское гетто. Здесь все евреи. Вам повезло – тут полно докторов и дантистов.

Отец Альберта кивнул.

– С ним все будет хорошо? – спросила мать Альберта.

– Конечно. Вставайте в очередь, чтобы вам выделили жилье. Я позабочусь об Альберте.

– Спасибо, – сказал отец юноши.

– Это самое малое, что я могу сделать. Как еврей для еврея, – улыбнулся доктор.

Он обнял Альберта за плечи и увел с собой.

Шошана поглядела на мать, потом на отца. Никто в семье Айзенбергов ничего не сказал. Но с губ Шошаны вырвался короткий вздох облегчения. Не понимаю, что остановило его от убийства Альберта. Неужели нацисты испугались нашей молитвы? Может, охранник правда поверил, что Альберт наложит на него проклятие? Или это Бог не дал нацисту спустить курок? Хашем услышал молитву Альберта и спас ему жизнь?

Айзенберги получили адрес, по которому должны были поселиться в соответствии с распоряжением Юденрата. Они пешком пошли по улицам гетто. Перл тихонько всхлипывала. Блюма была рассержена и возмущена. Шошана – испугана и сбита с толку. Их вырвали из единственного мира, который они знали и любили, и отправили в незнакомое место, где они никогда не бывали раньше.

Довольно быстро Шошана с семьей поняли, что тюрьма, в которую их бросили, – это грязное, кишащее крысами место, перенаселенное и дурно пахнущее. Контраст между штетлем, где они жили раньше, и этим гетто был разительным во многих смыслах. Шошана выросла в деревне, где знала всех и каждого. Знала, кто где работает, знала членов их семей и личные истории. Здесь же, в Варшавском гетто, обитали самые разные люди.

В штетле она видела лишь редких светских евреев, торговцев, которые наезжали к ним продавать свои товары. Она ни разу с ними не говорила. Они заключали сделки с мужчинами. Женщинам строго-настрого запрещалось оставаться наедине с каким бы то ни было мужчиной, кроме мужа, не говоря уже о светском еврее. Для хасидов светский еврей не был евреем вовсе: он считался гоем, не евреем. А это означало, что он не знает и не соблюдает важных еврейских законов и традиций.

Она повидала и нееврейских торговцев, наезжавших в штетл, гоев. Их легко было отличить по одежде и по походке. А поскольку родители напоминали ей держаться от них подальше, она старалась обходить таких людей стороной. Они пугали ее, если пытались с ней заговаривать, обращаясь «дорогуша» или «красавица». Они спрашивали: «Красавица, не подскажешь, где тут у вас найти кузнеца?» или «Дорогуша, какая же ты хорошенькая сегодня!»

Шошана не отвечала им; она убегала, притворяясь, что не понимает вопроса.

Когда они жили в штетле, отец что-то покупал у светских еврейских торговцев, а иногда и у гоев, но детям говорил не общаться с ними. Он ясно давал понять, что светские евреи – те же гои.

– Помните, к ним нельзя относиться как к евреям. У меня нет к ним никакого уважения. Они ничем не лучше гоев, – твердил он.

Теперь, в гетто, светские евреи окружали их со всех сторон. Нацисты-охранники являлись там единственными гоями, и это были страшные, жестокие люди. Теперь Шошана понимала, почему отец настаивал, чтобы она держалась от них подальше. Светские евреи были другими. Шошана знала, чего от них ожидать – по крайней мере, считала, что знает. Она ничего не могла с собой поделать. Хотя она никому об этом не рассказывала, правда заключалась в том, что светские женщины интриговали ее.

Они надевали блузки, открывавшие ключицы – и даже больше. Их юбки были слишком коротки, чтобы считаться пристойными. А главное, замужние или нет, они не покрывали волосы. Ни одна замужняя женщина в ее деревне не допустила бы, чтобы мужчина увидел ее с непокрытой головой. Шошана должна была признаться себе, хотя никогда не сказала бы родителям, что светские женщины казались ей красивыми. Их длинные струящиеся волосы, подкрашенные черным глаза, красная помада на губах вызывали у Шошаны зависть. В глубине души она мечтала быть похожей на них. А поскольку Шошане внушали, что их поведение постыдно, каждый раз, восхищаясь ими, она чувствовала себя виноватой и молилась, чтобы ее больше не посещали такие греховные мысли.

Мать Шошаны всегда была чувствительной и эмоциональной, но никто не рыдал сильнее нее, когда они шли по улицам гетто. Наоми Айзенберг считалась примером идеальной, богобоязненной и почтенной женщины. Все в деревне ее уважали. А теперь ее жизнь перевернулась с ног на голову. Она нервничала и волновалась, пока они стояли в очереди в Юденрат, еврейский совет, за назначением жилья. Юденрат представлял собой группу евреев, избранных нацистами для управления другими евреями в гетто. Они отвечали за соблюдение распоряжений немцев. И Шошана возненавидела их с первого взгляда.

Пока Наоми, стоя в очереди, тихонько всхлипывала, Хершель упрекнул ее. Резким шепотом он велел ей не плакать.

– Тебе повезло остаться в живых. Ты должна радоваться, что Хашем сохранил тебе жизнь. Да, мы здесь. Нам это не нравится. Но мы все вместе, и мы живы. Прекрати плакать, женщина.

Он не обнял ее и не утешил. И Шошана подумала, что, если бы он попробовал это сделать, ласка оказалась бы эффективнее резких слов. Но она знала, что такой уж человек ее отец. Он никогда не изменится.

Семье Шошаны выделили крошечную грязную квартирку в большом доме, которую им предстояло делить с семьей Клофски. Руфь и Исаак Клофски были молодой парой с четырехлетним сыном Юсуфом. Юсуф был полон энергии, а квартира была слишком маленькой и многолюдной для маленького ребенка. Поэтому он прямо-таки терроризировал ее обитателей. Он носился по квартире, все ломал и хватал чужие вещи. Близняшки прятали от него свои игрушки. Когда однажды Руфь, его мать, предложила им деньги за то, чтобы они поиграли с Юсуфом и развлекли его, девочки отказались. Правда, Блюма спросила, откуда у Руфи деньги, чтобы им платить. Руфь улыбнулась и объяснила, что до отправки в гетто была знаменитой певицей, и теперь подрабатывает, выступая в клубах.

– Так в гетто есть развлечения? – удивилась Наоми.

– О да, тут и спектакли ставят, и концерты устраивают. У нас есть артисты. Если вы еще не знаете, евреи очень талантливые, – сказала Руфь.

Наоми была потрясена.

– Я об этом не думала. Мне показалось, гетто – это тюрьма.

– О, так и есть. Тем не менее евреи любят искусство. И вы скоро поймете, что оно есть даже здесь. Да, у нас нет еды – пайки крайне скудные. Нам нечем обогреться зимой, и мы умираем от болезней. Но искусство у нас никто не отнимет.

Глава 24

Еще до того, как семью забрали в гетто, когда они жили в надежном окружении штетла, близняшки не нуждались в подругах. Друг у друга были они, и они все делали вместе. Но теперь, оказавшись в этом странном убогом месте, девочки стали еще менее склонны впускать в свою жизнь других людей. Единственным человеком, которого они любили и которому доверяли, помимо родителей, была их старшая сестра, Шошана. Она знала их лучше, чем кто-либо еще. Блюма была ведущей в паре, лидером. Она росла более здоровой и открытой. Перл обычно следовала за ней. Если Шошане надо было, чтобы девочки что-то сделали, она знала – достаточно убедить Блюму, и Перл пойдет за сестрой.

Часто, когда позволяла погода, они сидели снаружи и играли в необычную игру. Одна задумывала число, а потом они смотрели друг в другу в глаза, и вторая должна была его угадать. Шошана наблюдала за этой игрой. Они могли посвящать ей по многу часов ежедневно. Шошана никому не рассказывала, чем занимаются ее сестры, но гадала, как часто они называют число правильно. Ей казалось, что они способны читать мысли друг друга.

Бедняжка Юсуф ужасно скучал. Его родителям не нравилось сидеть на полу и играть с ним. Поэтому ему совсем не с кем было поиграть. Он отчаянно нуждался во внимании: оно, любое, устроило бы его больше привычного пренебрежения. Поэтому он постоянно действовал на нервы всем в квартире. Он был громкий – кричал, плакал, все хватал и бросал. Брал чужие вещи, включая драгоценные мелочи, которые мать Шошаны привезла с собой для шаббатов.

Как-то днем Юсуф долго требовал от матери, чтобы она с ним поиграла. Руфь была занята – вытаскивала шпильки из волос. Он принес одну из своих игрушек и протянул ей, но она покачала головой.

– Прости, милый. Мне надо закончить с прической и идти на работу. У меня нет времени для игр.

Юсуф уселся у ее ног. Вид у него был сердитый. Он потянул мать за подол платья.

– Сейчас же прекрати, – сказала она. Тогда Юсуф встал и взял ложку. Он стал стучать ею по кастрюле, чем привлек внимание всех, кроме своей матери.

– Пожалуйста, перестань, – попросила Наоми. Но это не помогло. Близнецы терпеть не могли находиться рядом с Юсуфом. Они посмотрели на него с отвращением и пошли на улицу.

Когда Юсуф понял, что производимый им шум мать нисколько не трогает, он встал и начал носиться по квартире, сбрасывая вещи с полок. Потом схватил чашку для кидуша, которая принадлежала семье Шошаны много десятилетий. Юсуф швырнул ее на пол, и она разлетелась на мелкие осколки. Наоми ахнула и бросилась собирать стекло.

– Ой вэй, что ты натворил? Это чашка моего отца. Он получил ее от дяди на свою бар-мицву. Ей нет замены, – глаза Наоми налились слезами, и Шошана испугалась, что она сейчас заплачет. Она подошла к матери и обняла ее за плечи.

– Мама, все хорошо. Это просто чашка, – сказала Шошана. – Я сейчас здесь приберу.

Повисла пауза. Айзенберги ждали, что родители ребенка что-то сделают или скажут. Но поскольку оба молчали, отец Шошаны закричал:

– Он вилде чайя, дикое животное! И виноваты в этом его родители. Нельзя обвинять ребенка за то, что его никто не воспитывает.

Хершель растил своих детей в послушании и дисциплине, поэтому поведение мальчика и равнодушие его родителей вывели его из себя.

– Этот мальчишка не знает, что такое порядок. Им никто не занимается. Он вырастет чудовищем, – провозгласил Хершель Айзенберг так, чтобы все его услышали. Но ни Руфь, ни Исаак никак не отреагировали; оба занимались своими делами. Тогда Хершель подошел к Исааку и сказал:

– Эта чашка имела большую ценность для моей жены. Вы собираетесь заплатить за нее?

Исаак запнулся:

– Ну…

– Я заплачу, – вмешалась Руфь. – Сколько вы хотите? Сколько она стоит?

Голос у нее был раздраженный и утомленный.

– Неважно, – отрезал Хершель. – Деньги никогда не возместят драгоценных воспоминаний.

Шошана заранее знала, что денег ее отец не возьмет. Он хотел пристыдить родителей Юсуфа, но это не сработало. Им было наплевать. Шошане стало жаль малыша. Она знала, что Юсуф просто нуждается во внимании. Его мать часто отсутствовала, а если и была дома, то занималась другими делами. Что еще хуже, в последнее время стал пропадать и его отец. Он оставлял ребенка одного, полагаясь на семью Шошаны, пусть, мол, присматривают за ним. Похоже, Исаак повадился заглядывать к соседке из противоположной квартиры на их лестничной клетке. Шошана пыталась объяснить Руфи, что Юсуфу нужно уделять больше времени, но та не собиралась слушать.

– Я знаю, что он плохой мальчишка, и у меня нет времени бегать за ним. Я для этого не создана.

– Он вовсе не плохой, – возразила Шошана. – Ему просто нужна мать.

– Я же сказала, что не создана для этого. Серьезно.

– Для чего? – спросила Шошана.

– Для материнства.

– Тогда зачем вы родили ребенка?

– Просто забеременела. Это долгая история. И я не собираюсь объяснять, – ответила Руфь. – Уж прости.

Она встала и вышла, оставив Шошану присматривать за Юсуфом и не позволять ему уничтожать прочие вещи в квартире. Шошану потрясло то, что Руфь так пренебрежительно относится к нуждам сына. Но больше она этот вопрос не поднимала. Ей было нечего сказать. Руфь была эгоистичной женщиной. Отец Шошаны все время это повторял. Тем не менее, непонятно почему, Шошана в глубине души восхищалась Руфью и ее независимым духом. Руфь была красивой – с волосами, подстриженными до плеч, и красной губной помадой. У нее был сильный характер, и плевать она хотела на то, что ей говорят. Она не боялась разозлить мужа или отца Шошаны. Руфь делала то, что сама хотела. Шошана часто задавалась вопросом, куда она ходит по вечерам. Обычно она спала допоздна, потом вставала, одевалась и уходила из дому, а возвращалась к самому комендантскому часу.

Тем временем ответственность за ее сына лежала на семье Шошаны. Поскольку отец мальчика, Исаак, тоже уходил. Иногда Шошана думала, не рассказать ли Руфи, что Исаак проводит много времени с девушкой из квартиры напротив. Наверное, Руфи следовало об этом знать, но Шошана не решалась завести с ней этот разговор. О таком не заговоришь ни с того ни с сего. Это было постыдно, и Шошана чувствовала, что муж Руфи нарушает божьи заповеди.

Поскольку у нее не хватало смелости поговорить с Руфью, Шошана пообещала себе больше времени посвящать мальчику. Она пыталась хоть немного воспитывать его. Это же мицва – благословение – помочь ребенку в нужде, думала она. Когда ей не надо было присматривать за сестрами, она приглашала Юсуфа поиграть с ней на улице в мяч. Игра приводила его в восторг. Поначалу он требовал, чтобы она играла, как ему хочется. Отказывался слушать Шошану и вел себя кое-как. Но однажды она пригрозила ему, что отведет обратно в квартиру и больше не будет с ним играть, и с тех пор Юсуф начал слушаться. Чем больше времени Шошана с ним проводила, тем более покладистым он становился. Ему нравилось, когда она обнимала его и гладила по голове. Он собирал для нее одуванчики и делал из них букет. Я люблю детей. И знаю, что буду хорошей матерью. Так почему же втайне я боюсь выходить замуж и заводить собственных? Это же моя судьба. Для этого я и родилась на свет. И все равно мне страшно. Я никому не могу рассказать про свой страх, даже Нете, потому что она не поймет.

В отличие от Айзенбергов, Исаак и Руфь Клофски не были религиозны. Они не соблюдали кошер, что приводило к проблемам в квартире. На кухне всем приходилось пользоваться общей посудой и столовыми приборами. Отец Шошаны повесил посередине простыню, чтобы создать хотя бы подобие разделения. Но все равно о личном пространстве в таком тесном помещении не могло быть и речи. И вскоре Шошана много узнала про Клофски, особенно про Руфь.

Она была удивлена тем, как часто Руфь командовала своим мужем Исааком. Шошана никогда раньше не видела, чтобы женщина командовала мужчиной. Все женщины, которых она знала, подчинялись своим мужьям. Руфь была сильная и дерзкая и никогда никому не подчинялась. Если она была занята, то запросто поручала мужу выстирать их одежду, а когда шла на рынок, то требовала, чтобы он оставался дома и присматривал за сыном, – тогда ей не придется тащить его с собой. Конечно, в обязанности Исаака входило и сидеть с Юсуфом, когда Руфь была на работе. Однако стоило ей выйти за дверь, как он бежал к соседке напротив, бросив ребенка на Айзенбергов. Зато, когда Руфь была рядом, Исаак Клофски покорно исполнял все ее поручения.

Они страстно целовались без всякого смущения на глазах у Шошаны и ее семьи, даже детей. По ночам она слышала громкие звуки, несущиеся от их постели, и понимала, что у них половое сношение. От этого Шошана вся заливалась краской. Они даже не пытались вести себя потише. Конечно, она знала, что у молодых супругов должны быть сношения, чтобы рождались дети, но они определенно могли бы не шуметь так сильно, раз в квартире они не одни. Шошана думала о близняшках и о том, каким странным им это кажется. Они выросли в очень почтенном доме, где секс никогда не обсуждался и уж тем более не демонстрировался напоказ.

Ее отец никогда не заговаривал об этом, но судя по взглядам, которые он бросал на молодую чету, Шошана понимала, что они внушают ему отвращение. Она видела также, что он злится, потому что не может перевезти свою семью из этой квартиры, подальше от этих ужасных светских евреев. Его выводило из себя то, как Руфь разговаривает с мужем. Иногда он возмущался настолько, что сплевывал на пол, услышав, как Руфь ругается с Исааком на равных. Но, что бы Хершель Айзенберг ни говорил – а говорил он всегда громко, чтобы слышали все, – Руфь не уступала.

В глазах отца Шошана постоянно видела неодобрение. И знала, чем оно вызвано: религиозные женщины так себя не ведут. Но Шошану интриговало поведение Руфи, и она ничего не могла с этим поделать. Никогда раньше она не встречала таких женщин. Все женщины, которых она знала в жизни, были одинаковые. Послушные. Они носили скромную одежду. И подчинялись своим мужьям. Руфь ничего этого не делала. А больше всего в Руфи Шошану привлекали песни, которые она напевала, когда занималась домашними делами. Не религиозные гимны, а романтические песни про любовников, разлученных судьбой. В ее голосе – чарующем сопрано – была томная чувственность, и Шошана замечала, что порой забывает обо всем, слушая его. Иногда она закрывала глаза и представляла любовников из песни. Как бы ей хотелось быть одной из них!

Руфь вечно бросала кухню в полнейшем беспорядке. Мать Шошаны, не жалуясь, прибирала там. Но ее отец отпускал комментарии насчет чистоплотности Руфи. У Наоми уходила масса сил, чтобы соблюдать кошер, потому что Руфь открыто заявляла – она его придерживаться не собирается.

– Слишком много труда, – просто объясняла она. – Я никогда ему не следовала. И теперь не собираюсь. Не буду я менять тарелки только ради вашего удобства. Мы все вынужденно оказались в этой ситуации. В этом грязном, жалком месте. Я понимаю, что нам надо как-то уживаться. Но я начинаю уставать от твоих замечаний, старик.

Она смотрела Хершелю Айзенбергу прямо в глаза. Шошана затаила дыхание. Никто никогда не разговаривал так с ее отцом. Уж тем более женщина. А Руфь продолжала:

– Если честно, когда ты ко мне пристаешь со своим недовольством, это выводит меня из себя. Я не твоя жена. И ни за что на свете не хотела бы ею быть. Бедняжка дохнуть боится рядом с тобой. Ты чертов тиран. Не знаю, что ты о себе возомнил, но для меня ты просто старый дурак с длинной бородой и дурацкими бакенбардами.

Хершель замер, ошеломленный. Еще ни разу в жизни женщина не разговаривала с ним так грубо и непочтительно. Он отвернулся от Руфи и потряс головой. Но Шошана всегда боялась своего отца. Она пыталась любить его, но он отвергал любовь и требовал подчинения. Поэтому сейчас она в глубине души восхищалась Руфью, посмевшей пойти ему наперекор. Ей бы очень хотелось иметь столько храбрости, как у этой женщины.

Каждый день Хершель вставал и одевался, а потом шел через несколько улиц в квартиру, где еврейские мужчины из их штетла организовали подобие синагоги. Весь день они читали Тору и молились. По вечерам он возвращался в квартиру, где через силу пытался съесть то, что считал хотя бы отдаленно кошерным, – готовить приходилось из скудных пайков, которые евреям выдавали на каждого человека. Хершель никому не говорил, но ему казалось, что их семья попала в такую кошмарную ситуацию в наказание за те годы, что он не верил в Господа и втайне ставил под вопрос его существование. Тогда он был безрассуден и нарушал божьи заповеди. Считал, что слишком умен и просвещен, чтобы верить в Бога. В спорах с другими образованными людьми называл Бога выдумкой, нужной, чтобы держать простолюдинов в узде. Потом почти год ел некошерную пищу и спал с шиксой [5]5
  Шикса – грубое слово, обозначающее любовницу еврея, как правило, нееврейку.


[Закрыть], которая в конце концов его предала. Теперь ему хотелось доказать Господу, что он раскаялся, что он ошибался и что усвоил урок.

Как-то вечером Хершель пришел домой из синагоги и обратился к семье:

– Итак, слушайте… сегодня, когда я был в синагоге, один мужчина там рассказал про такое место… общественную кухню. Это недалеко от нас. Сразу за улицей Налевски. Он сказал, что еда там только кошерная. И в качестве оплаты принимают наши карточки. Нам не придется даже ничего доплачивать. Поэтому, чтобы не есть здесь, вместе с этими гоями, которые живут в грязи и пороке, я решил, что мы будем питаться на этой кухне.

Наоми кивнула. Шошана опустила глаза. Последнее слово всегда было за отцом, а он решил называть Клофски гоями – самое сильное оскорбление, которым Хершель Айзенберг мог наградить еврея. Шошана знала, что ей будет стыдно стоять в очереди за едой на общественной кухне. Но раз отец так сказал, ничего не поделаешь. Она понимала, что в глубине души он тоже будет стыдиться, хоть никогда и не признается в этом. До гетто Хершель был успешным человеком и гордился впечатлением, которое производит на окружающих. Он всегда следил, чтобы его пожертвования синагоге не проходили незамеченными, и делал их не потому, что верил в Бога, а потому что хотел, чтобы все знали, какой он преуспевающий адвокат и что денег у него гораздо больше, чем у всех соседей.

На следующий день по требованию Хершеля Шошана взяла сестер за руки и повела их вслед за родителями по улице Налевски к очереди, куда надо было встать, чтобы получить обед. Это было унизительно, но приходилось смириться. Нацисты выделяли евреям самый скудный паек. А у Айзенбергов не было денег и ничего ценного для обмена, кроме кольца Наоми, которое они решили сохранить на совсем уж крайний случай. В отсутствие денег и ценностей они не могли покупать продукты на черном рынке, который стал единственным источником дополнительной еды.

Стоило Шошане хоть ненадолго остаться одной, как она выходила на улицу и напевала себе под нос песни, которые слышала от Руфи. Она пела совсем тихо, потому что, услышь ее отец, он, вне всякого сомнения, пришел бы в ярость. Однако Шошана обнаружила, что ей нравится петь; пение приносило ей ощущение глубокого покоя. А с учетом перемен, произошедших в ее жизни, она нуждалась в чем-нибудь, способном успокаивать нервы.